Закрыть окно 

03.03.2006

Стенограмма семинара


Тамара Георгиевна Морщакова – доктор юридических наук, профессор, завкафедрой судебной власти и организации правосудия ГУ-ВШЭ, заслуженный юрист РФ

Михаил Александрович Краснов – доктор юридических наук, профессор, завкафедрой конституционного и административного права ГУ-ВШЭ

Елена Борисовна Абросимова – кандидат юридических наук, доцент, заслуженный юрист РФ

Татьяна Николаевна Нешатаева – доктор юридических наук, профессор, судья Высшего Арбитражного Суда РФ

Леонид Васильевич Никитинский – кандидат юридических наук, старшина Гильдии судебных репортеров


Евгений Ясин:

Тема, я думаю, очень интересная. Полагаю, что большинство присутствующих (и не только присутствующих) понимают: успехи в сфере государственного строительства и экономики в значительной степени определяются состоянием судебной системы. Проблем много. Я позволю себе не продолжать свои дилетантские высказывания и передам слово нашим уважаемым докладчикам. Первый – Михаил Александрович Краснов.

Михаил Краснов: «Состоялась или нет судебная реформа?».

Если рассматривать проблему в целом, мы столкнемся с двумя прямо противоположными оценками судебной реформы. Первая позиция: «Судебная власть состоялась». Именно эти слова были произнесены еще пять лет назад, в 2000 году, на Пятом Всероссийском съезде судей. Потом примерно в том же смысле высказался бывший председатель Высшего Арбитражного Суда РФ Вениамин Федорович Яковлев, отметив, что судебная реформа в основном завершена и не нуждается в существенной перестройке.

Вторая позиция – прямо противоположная. Ее разделяют, во-первых, общественное мнение (80% людей не доверяют судебной власти), а во-вторых, как ни странно, мнение аппаратное. Отчасти это прослеживается в публичных заявлениях Президента РФ. Я анализировал пять посланий, и в каждом можно заметить скрытый упрек, что нормального суда в России нет. В последнем послании Президент РФ прямо сказал, что судебная власть коррумпирована. О том, что судебная реформа не завершена и судебная власть не состоялась как полноценная власть, свидетельствует также Федеральная целевая программа развития судебной власти, в которой, в частности, говорится о независимости судей, о повышении авторитета т. д. Вообще-то это нонсенс: вдумайтесь, исполнительная власть программирует сущностные показатели той власти, которая должна сдерживать все другие ветви власти!

Состоялась или нет судебная реформа? Если мы вспомним советскую систему, то, конечно же, ответим утвердительно, потому что официальная советская доктрина вообще отрицала разделение властей. В этом смысле судебная власть состоялась. Однако состоялась ли она как самостоятельная власть, на которую никто не может повлиять и которая сама должна четко контролировать другие ветви власти? С конституционно-правовой точки зрения – да, но она не состоялась в том смысле, что не может в полном объеме выполнять функции, предписанные ей Конституцией РФ. Я имею в виду прежде всего то, что существует возможность использовать судебное рассмотрение в целях, противоречащих праву.

Возникает вопрос: кроется ли причина этого в Концепции судебной реформы, которая была одобрена Верховным Советом РСФСР 24 октября 1991 года? Один из ее разработчиков, глубоко уважаемый мною профессор Сергей Ефимович Вицин, говорит: то, что содержится в Концепции судебной реформы, – это как закон Ома, т. е. переписывать это бесполезно, хотя некоторые сейчас пытаются что-то в этом роде делать. Несмотря на то что для социума аналогия с физикой не очень подходит, все же можно ее развить: одно дело – действие закона Ома в земных условиях, другое дело – в безвоздушном пространстве и третье – внутри какой-нибудь сверхновой звезды. Так и в Концепции: все, что касается состязательности процесса, судебного контроля, – это действительно «закон Ома».

Однако я сейчас выделяю один только аспект: в каких институциональных, общественных, ментальных условиях должна была проходить судебная реформа и в каких условиях функционирует судебная власть? Особого упрека в этом отношении Концепция судебной реформы не заслуживает, потому что содержит даже целый параграф, который так и называется: «Судебная власть». Надо сказать, что он написан достаточно лирично, романтично, а иногда – сугубо теоретично. Я приведу один фрагмент, который сразу дает возможность понять, почему авторы Концепции судебной реформы как бы не обратили на этот аспект особого внимания. Было сказано, что, по-видимому, никто, кроме парламента и Правительства России, не заинтересован в преобразовании системы юстиции на территории РСФСР и не будет способен провести его. Мы видели, что и российским властям было совершенно не до этого – речь шла о совершенно других вещах. Однако, в конце концов, Концепция судебной реформы – это не политическая программа, а программа переустройства судебной системы, и предъявлять к ее авторам претензию, что они не предусмотрели или не сказали четко, в какой институциональной среде состоится судебная власть, а в какой нет, я не считаю возможным. Такую претензию можно предъявлять, наверное, к законодательной и исполнительной властям, к президентской власти, к политическим партиям. Если говорить о том, что не сделано, то не сделана вот эта «маленькая вещь» – не обустроена институциональная среда, в которой судебная реформа могла бы протекать. Мы же видим, что есть возможность «заказных» дел, подкупа, управления судьями и т. д. Таким образом, полноценной судебной власти у нас нет.

Недавно состоялся один «круглый стол», где рефреном звучала мысль о страхе. Один из судей Верховного Суда РФ, очень известный и знающий практику, сказал, что почти 50% судей – женщины, которые говорят: «А что мы будем геройствовать?». Иными словами, судебную систему пронизывает страх, причем это не только страх испортить карьеру, но и страх за свободу и даже жизнь. Почему возникает страх? Причина банальна: судьям, по большому счету, апеллировать не к кому.

В связи с этим я хочу напомнить вам, что история России уже продемонстрировала, как нормальная судебная реформа, не встроенная в нормальную институциональную среду, хиреет и пропадает. Естественно, я говорю о судебной реформе Александра II, которую считают образцом. Однако посмотрите, что произошло. В высочайше утвержденном указе Учреждения судебных установлений первая статья начиналась со слов: «Власть судебная», т. е. разделения властей еще не было, а судебная власть уже появилась. Потом по разным причинам Александр II несколько отошел от своих реформ и министром юстиции стал граф Пален, который начал контрреформу: прежде всего была сужена сфера применения новых судебных институтов; законом 1871 года дознание по политическим делам было изъято у судебных следователей и передано жандармерии; в 1872 году дела по политическим преступлениям были изъяты из ведения общих судебных установлений; было образовано особое присутствие правительствующего Сената; дела о сопротивлении властям были переданы в ведение военных судов и т. д.

Евгений Ясин:

Тогда тоже борьба с терроризмом велась.

Михаил Краснов:

Совершенно верно, велась борьба с терроризмом. Однако под лозунгом этой борьбы… Понятно, что элита была напугана, но смотрите, что происходило. Одной из первых подверглась ревизии новая система правосудия, а защитить судебную власть было некому. Этот процесс еще более усилился в царствование Александра III. И что интересно: даже, казалось бы, либеральные деятели приняли новую идеологему «вертикали власти» и стали поддерживать наступление на правовые институты. Так, князь Мещерский в своем журнале «Гражданин» в 1884 году вообще потребовал немедленно отменить (правда, только на время) суд присяжных, отменить статью судебных уставов о несменяемости членов судебного ведомства, гласность судопроизводства и приступить к пересмотру судебных уставов.
На этом я хочу закончить. Я хотел донести до присутствующих очень простую идею: если мы не обустроим институциональную среду, т. е. не создадим политическую конкуренцию и реальное разделение властей с балансом сдержек и противовесов, суд у нас останется прежним и, какие бы новые законы ни были приняты, какие бы финансовые средства мы ни вливали, судебной власти в нормальном смысле мы не получим. Спасибо.

Тамара Морщакова: «Несмотря на весь оптимизм реформаторов мы оказались у разбитого корыта».

Позволю себе расширить перечень исходных идей нашей сегодняшней дискуссии и добавить к ним необходимость осознания того, что же все-таки было сделано. Я не буду развивать эти положения, а только назову их, потому что наверняка лишь немногие помнят, какой была судебная система до начала реализации Концепции судебной реформы. Тогда у нас не было судов с широкой компетенцией, суды не могли спорить с государством в лице органов других ветвей власти, поэтому, естественно, не существовало разделения властей. Судейский корпус не был суверенен, поскольку работал на существовавший политический режим, который сохранял за собой право распоряжаться этим своим орудием, используя возможность влиять на него через систематическое переизбрание (переназначение) судей на достаточно короткие сроки (4–5 лет) при постоянном контроле кандидатов в судьи со стороны партийных органов. Когда же ввели 10-летний срок и порядок избрания судей представительными органами в регионах, ситуация только ухудшилась, потому что эти органы требовали от судей отчеты перед назначением на должность, и начался кошмар, когда судьи с папками дел сидели в представительных органах бывших союзных республик. Это очень коротко о том, что было в прошлом, не говоря уже об абсолютно нищенском материальном обеспечении судов и денежном содержании судей – более низко оплачиваемых чиновников, очевидно, в советской системе не существовало. Дополнить это нужно еще одним важным штрихом: помимо прямого руководства со стороны политической власти существовала зависимость суда от правоохранительных органов, в которых всегда главную роль играли такие институты, как прокуратура и ведомства, подобные Министерству внутренних дел, т. е. силовые. Суд не мог сопротивляться им – он должен был постоянно акцептировать результаты деятельности этих органов, особенно в области уголовного преследования.

Конечно, в Концепции судебной реформы сформулированы принципы ухода от прошлого, и многие из них были реализованы. Однако я всегда говорю студентам юридического факультета про три «не» среди этого реализованного: была закреплена – конституционно и в законодательстве – идея независимого суда, и в качестве гарантии независимости были провозглашены несменяемость судей и их неприкосновенность, чтобы нельзя было, как это практиковалось прежде, после дня судебных заседаний вечером вызывать судью на допросы в органы прокуратуры или МВД. Был повышен уровень материального обеспечения судов. Теперь Конституция РФ правдиво и обстоятельно регламентирует все основы судебной власти, необходимые в нормальном государстве. Вопрос только в том, насколько полно закреплено это в действующем законодательстве и как будет развиваться в дальнейшем.

Если, анализируя Концепцию судебной реформы, отвечать на вопрос, что же все-таки не сделано, к чему в результате мы пришли и насколько продвинулись вперед по сравнению с прошлым, то нужно признать: несмотря на весь оптимизм реформаторов (не самого последнего периода), мы, к сожалению, оказались у разбитого корыта. Прежде всего, налицо кризис доверия к суду. Суду по-прежнему не доверяет значительное количество людей. Если же говорить о представителях юридической профессии, то, думаю, среди них процент не доверяющих судебной власти еще выше. Это можно назвать первым кризисом в сфере судебной власти. Второй кризис – это кризис доверия судебной системы и судей к другим властям и, в частности, к Конституции РФ: судьи понимают, что они не защищены и признание их независимости другими властями на самом деле является чистой фикцией. Именно это вызывает страх, о котором сказал Михаил Александрович. Третий кризис – определенный кризис общественного правосознания: не удовлетворяясь, естественно, состоянием судебной системы и тем, как она сейчас функционирует, общественное сознание начинает рождать подчас чудовищные идеи, направленные против судебной власти. Их нельзя не учитывать, потому что они существенно влияют на ситуацию, а иногда их используют другие власти, причем худшим образом.

Какие это идеи? Например, в общественном сознании культивируется идея, что судьи, конечно, не герои, они совершают массу ошибок и поэтому над ними должен стоять некий надзирающий орган, чтобы привлекать их к ответственности, как только они выносят неверное решение. Тем самым отрицается сама суть независимого правосудия, которое предполагает, конечно, исправление судебных ошибок, но отнюдь не административными способами и не привлечением судьи к ответственности за существо решения по делу, потому что тогда ни один судья не взял бы на себя смелость вообще какие бы то ни было решения выносить. Тем более что в каждом деле есть разные участники, и каждая из сторон всегда может оказаться недовольной судебным решением. Общественное правосознание, рождая такие идеи, требует отказа от устоявшихся в мире представлений о том, как должно быть устроено правосудие.

Я приведу еще один пример такого искаженного общественного правопонимания – утверждение, что защищать в уголовном судопроизводстве надо не только и не столько обвиняемого, сколько потерпевшего от преступления. Это полный переворот принципов, лежащих в основе уголовного судопроизводства, потому что процесс для того и ведется, чтобы сторона, находящаяся в наибольшей опасности при осуществлении государством уголовного преследования, все-таки получила какие-то гарантии, в то время как права потерпевших, пострадавших от преступных действий, должны защищаться не только и не столько внутри уголовного судопроизводства, сколько силой самого государства, на котором в первую очередь лежит обязанность полного восстановления нарушенного совершением преступления правового положения. Если государство не берет на себя эту обязанность и вызывает в обществе ярость по отношению к возможным преступникам (речь идет о лицах, которые еще не признаны виновными и в отношении виновности которых публичное обвинение не получило еще достаточных доказательств), то в обществе распространяется жуткое, ошибочное и искаженное требование наказать хоть кого-нибудь за совершенное. Это максимально удаляет нас от того, чтобы вред, причиненный обществу преступлением, был восстановлен, возмещен, потому что когда наказан невиновный, вред удваивается, а не уменьшается. Успокаивать же людей тем, что кто-то наказан, – это просто общественная ложь. Вред, который эти химеры, существующие в общественном сознании, наносят преобразованиям в судебной системе, очень велик.

Неудачи в реформировании судебной системы, или системы правосудия, связаны и с более общим кризисом, который можно назвать кризисом самого права. Если правовые идеи не осуществляются, не реализуются в обществе через независимую судебную власть, которая должна действовать исходя только из идей права и из целей применения действующего закона (равным образом как к представителям государства, так и к тем, кто спорит с ним), если не реализуется тем самым само право, если возможны заказные решения в судах, то все это делает право, так же как и занимающуюся обслуживанием права юридическую профессию, полностью бессмысленными. Это существенный кризис, развивающийся в результате неудачного проведения реформ, направленных на формирование судебной власти.

На самом же деле все то, что я назвала, – лишь различные проявления кризиса власти, потому что именно власть не выполнила свои обязательства перед судебной системой, не сделала то, что необходимо было сделать, и именно она нарушает основные принципы, которые должны лежать в основе судебной реформы. Кризис власти, отказавшейся от независимого правосудия, проявляется во многих публичных заявлениях. Среди таких заявлений мне особенно запомнились слова Председателя Высшего Арбитражного Суда РФ, зафиксированные письменно. На предложение Комиссара Совета Европы по правам человека продолжать судебную реформу и двигаться в направлении обеспечения полной независимости судебной власти от политической он ответил так: «Эти претензии неосновательны, ибо судебная власть сама является частью политической власти, осуществляемой в интересах общества». Вот что мы имеем. В связи с этим мы должны ясно понимать: в том, что не все осуществлено в ходе реформы судебной власти, вина самой судебной власти не так уж велика.

Что же должно было быть еще сделано для того, чтобы судебная власть в нашей стране приобрела все необходимые качества? Прежде всего, необходимо исключить возможность произвольного отбирать тех, кто должен осуществлять судебную власть, т. е. кандидатов на судейские должности. Существующая система отбора, сложившаяся на основе закона и политической практики, имеет целью пополнение судебной системы людьми, исповедующими нужные взгляды. Во всяком случае, очень легко исключить из числа претендентов тех, кто не нравится, потому что при назначении на любую судейскую должность необходима рекомендация председателя соответствующей высшей судебной инстанции – Верховного Суда РФ и Высшего Арбитражного Суда РФ. Без согласия председателя такой инстанции ни один кандидат не может попасть в списки, которые ложатся на стол Президенту РФ, назначающему судей. Ясно и то, кому понравится такое «узкое горлышко», и то, кому надо обещать хорошее поведение. В число тех, кому нужно обещать хорошее поведение, попадают наряду с председателями судов члены органов, которые отбирают кандидатов, – квалификационных коллегий судей. Почему? Потому что те коллегии, которые должны дать позитивное заключение относительно профессиональных и нравственных качеств будущего судьи, уполномочены и на то, чтобы в дальнейшем лишить его этой должности. Такую связь необходимо разорвать. Для этого существуют разные способы, но они у нас не приняты.

Судебная власть не оторвана от других ветвей власти, не обладает внешней независимостью еще и потому, что суды созданы не таким образом, как предполагалось Концепцией судебной реформы. Они по-прежнему привязаны к государственно-правовому и административно-государственному делению внутри Российской Федерации, в то время как правильным было бы создание таких судебных округов, районов и участков, границы которых не совпадали бы с границами территориальных образований, где действуют исполнительная и представительная власти. Однако это не заложено в общей судебной системе, поэтому трудно разорвать взаимоотношения судов с другими ветвями власти, в том числе и на самых нижних уровнях реализации публичных властных полномочий.

В судебной системе не обеспечены процессуальные способы исправления судебных ошибок. (Впрочем, если возможны заказные решения, то не так уж важны процессуальные способы исправления судебных ошибок!) Если исходить из принципов международного права и Конституции РФ, то необходимо обеспечить право каждого на пересмотр судебного решения вышестоящей судебной инстанцией по правилам суда первой инстанции, чтобы были проверены все выводы суда, касающиеся фактов и правильности применения права. Эта возможность у нас почти отсутствует, за исключением арбитражной судебной системы, где апелляция все-таки действует по всем делам, и участка апелляционного пересмотра судебных решений по гражданским и уголовным делам, осуществляемого мировой юстицией. Исправление ошибочных судебных решений не обеспечивается и в кассационной инстанции в гражданском и уголовном процессе, которая продолжает оставаться максимально избирательной (она, если захочет, может что-то исследовать заново, а если не захочет, то не будет). Таким образом, сохраняется возможность судебного произвола, в том числе и на уровне высших судов. Кроме того, в судебной практике возможны ситуации, когда при рассмотрении жалоб на судебные решения вообще не анализируются доводы, приводимые заинтересованными участниками процесса, которые указывают на незаконность или необоснованность этих решений.

Вообще не существует никакого механизма, позволяющего стимулировать исправление ошибочных судебных решений. Напротив, все у нас в государстве направлено на закрепление принятых решений и на то, чтобы не позволить ничего изменить. Иногда представители высших судебных органов страны в качестве доказательства своей хорошей работы приводят то обстоятельство, что жалоб становится все меньше. На мой взгляд, это происходит просто потому, что жаловаться практически безнадежно. При наличии бесспорных нарушений процент удовлетворения жалоб настолько низок, что всякое желание обжаловать стремится к нулю.

В судебной системе не реализовано многое даже из того, что заложено в Конституции РФ. До сих пор защищается принцип некоего единства судебной системы. Да простят меня его авторы, но я не считаю, что суд должен быть один и что он должен рассматривать все дела одинаково успешно. Единство состоит в едином правовом стандарте для судебной защиты – на основе равенства. Мир знает максимальную специализацию внутри судебной системы, которой у нас нет, потому что существование, с одной стороны, арбитражных судов, а с другой – судов общей юрисдикции, рассматривающих как гражданские, так и уголовные дела, не обеспечивает реализации идей и целей специализации в судебной системе, которая является необходимым условием ее эффективности. У нас до сих пор нет ни административных судов, ни ювенальных судов, ни судов по трудовым делам.

И, наконец, финансовое обеспечение судебной системы таково, что не дает возможности развивать ее, а позволяет только поддерживать ее на существующем уровне.

Можно, конечно, специально упомянуть о различных процедурах, существование которых не позволяет признать справедливыми формы, в которых осуществляется правосудие. Многочисленные предложения, направленные на то, чтобы эти процедуры стали справедливыми, не учтены и не реализованы. Не создана база, охватывающая всю совокупность недостатков в процессуальной области, приводящих к нарушению справедливости по отношению к участникам процесса, а это необходимо сделать, для того чтобы предоставить им полные и равные возможности для отстаивания своих материальных и процессуальных интересов. Примеры отсутствия этих необходимых для справедливого правосудия процессуальных гарантий я приводить не стану.

Остановлюсь лишь на том, что незавершенные реформы, – а именно в таком состоянии находится сейчас реформа судебной системы, – естественно, вызывают неудовлетворение, вследствие чего возникают тенденции возврата к старому правопониманию. Там, где новая идея еще не развита и осуществление ее не гарантировано, срабатывает старый стереотип и все новое беспощадно нивелируется. В силу этого отказ от последовательного развития судебной реформы влечет печальные последствия.

И вот, пожалуй, чем бы я завершила. Реформа, в том числе новые законы, с одной стороны, и, с другой стороны, отказ от нее, тенденции к старому правоприменению и даже стремление вернуть старое регулирование имеют две абсолютно разные политические платформы. Без понимания этого нельзя оценивать нынешние достижения в области судебных преобразований, так же как, желая продолжать их, нельзя исходить из старых целей. Нельзя признавать единство государственной власти вместо обязательности разделения властей для обеспечения правовых устоев государства и думать, что если мы ставим общественные интересы выше других, то можем обеспечить судебное реформирование, и т. д. Идеологические посылы в области судебного реформирования должны быть последовательно выдержаны. Если мы исходим из новой конституционной идеи судебной власти, то можем двигаться вперед. Если мы не исходим из этой идеи, тогда тиражируются старые взгляды, старое правоприменение и реанимируется старая идеологическая и законодательная база деятельности судов, не позволяющая признавать их судебной властью. Спасибо.

Евгений Ясин:

Я воспользуюсь своим положением председательствующего и задам вопрос, поскольку у меня такое впечатление, что перешли от сформулированного в названии – «Что не сделано?» – к некоему другому тезису. Если мы спрашиваем, что не сделано, то предполагается, что что-то сделано, мы закрепились на определенных позициях и надо доводить дело до конца. Скажем, в отношении реформы здравоохранения я могу сказать, что это примерно так, хотя мы закрепились в безобразном положении, и от этого здоровье людей только ухудшается.

Однако в данном случае у меня на основании ваших слов создается впечатление, что вопрос не в том, правильна или неправильна была концепция судебной реформы, а в том, что начиная с какого-то момента исполнительную власть, моносубъектную в Российской Федерации, поскольку у нас опять все тянется к царю-батюшке, перестала устраивать Концепция судебной реформы, и те проявления безграмотности, о которых вы можете сказать, – просто отклик на немой призыв царя-батюшки построить демократичную и независимую судебную систему, но такую, чтобы она царя устраивала и делала все, что он хочет. Прежде всего, так это или нет? Тогда надо говорить о каких-то вещах, которые находятся далеко за пределами судебной системы, и делать какие-то выводы.

Второй момент, который мне кажется исключительно важным, состоит в том, что если бы здесь был, предположим, председатель одного из судов, которые мы упоминали, то он, наверное, нашел бы аргументы и сказал примерно следующее: «Дорогие коллеги, вы же знаете, с каким народом мы имеем дело, какая это страна! Представьте, что мы продвинули бы тезис о суде присяжных. А что потом? Приходится вмешиваться, потому что никто больше не может менять решения присяжных заседателей». А может быть, мы действительно так устроены? Мы такой народ?

Татьяна Нешатаева: "Общая система судов у нас не подверглась перестройке".

Выслушав Тамару Георгиевну, я хотела бы отметить: подобные недостатки возникают потому, что мы все еще не поняли, кто мы и к кому ближе – к Востоку или Европе. В русской культуре присутствует европейское начало, а правосудие – элемент европейского менталитета, в то время как на Востоке суда никогда не было и не будет, поскольку это не входит в его культуру. Восточные народы могут создавать какие угодно органы и называть их судами, однако в их культурах нет правосудия – есть договор, способ разрешения конфликтов.

Евгений Ясин:

А шариатский суд?

Татьяна Нешатаева:

Это совсем другое. Там иные способы разрешения конфликтов – с помощью религии и старейшин или других авторитетных людей. А мы, возможно, именно потому, что нечетко понимаем, кто мы и что нам ближе, начинаем шарахаться из стороны в сторону. Это первое, что я хотела сказать. Хотя на самом деле я пока опасных отступлений от правосудия не нахожу, потому что не вижу жесткого отката в судебной реформе. Жесткий откат я констатирую тогда, когда увижу законодательные акты, ликвидирующие правосудие. Возможность их появления все время волнует общественность. Я согласна с Тамарой Георгиевной в том, что вот-вот может появиться подобный проект. В связи с этим я и пришла на встречу, так как думаю, что общество должно помочь нам не допустить появления таких законов.

Я хочу сосредоточиться прежде всего на двух главных проблемах: во-первых, что не завершено в судебной реформе в организационном плане и, во-вторых, что не сделано для изменения внутреннего состояния судов. Должна сказать, что вторая часть еще важнее, ибо затрагивает очень специфичные проблемы. Можно в связи с этим предъявить претензии к реформаторам: они об этом не задумывались, этого не понимали, ибо подобное можно понять, только работая внутри системы.

Прежде всего о том, что не сделано в организационном плане. Реформа прошла удивительно несинхронно, хотя результат есть. На мой взгляд, мало что за эти годы получилось, однако кое-что получилось хорошо. Мне очень нравится, что получилась Высшая школа экономики. Хорошо сложились Конституционный Суд РФ и арбитражная система. Вообще хорошо, что они сложились. Это мы должны отнести к приоритетам рассматриваемого периода.

Однако реформа слабо затронула суды, которые работают с гражданами, т. е. суды общей юрисдикции. Все слова о реформе в этих судах не меняют сути дела. Законы об устройстве судебной власти в судах общей юрисдикции не изменились – отсутствует институционность: нет апелляции, зато есть тройная кассация и двойной надзор, т. е. существует ревизия, и дело по существу проходит пять-шесть инстанций. До сих пор не могу разобраться, сколько раз в этих судах может быть изменено решение. Я сама попробовала через это пройти, и просто смешно получилось. Кассационный суд мне ответил: «Ваша жалоба принята», но вчера я получила решение суда первой инстанции: «Ваша жалоба пришла, но суд вам ее возвращает, потому что вы пропустили срок». Представляете, решение о том, будет ли принята кассация, принимает тот же судья!

Вывод: общая система судов у нас не подверглась перестройке. Если суды, которые работают с гражданами, не реформированы, не построены согласно европейским стандартам правосудия, считайте, что судов в современном смысле у нас, по сути, нет, а это порождает брожение в обществе.

Безусловно, в арбитражной системе ситуация другая, но это кассационная система для предпринимателей. Здесь есть округа, создаются апелляционные инстанции. Система работает достаточно современно, но есть вопросы, о которых я буду говорить во второй части моего выступления.

Итак, первое, что нужно сделать, – это провести синхронизацию процессов в судах общей юрисдикции и арбитражных судах, перестройку институциональной системы общих судов. Я бы выделила также необходимость провести специализацию. Специализация должна быть проведена и в арбитражных, и в общих судах. Очень хотелось бы, чтобы у нас были выделены суды по защите иностранных инвестиций, по спорам с иностранными гражданами. Должны быть также выделены банкротные суды, а может быть, и налоговые суды. В общих судах могут быть выделены ювенальные, трудовые суды.

Однако я резко выступаю против выделения системы административной юстиции, потому что я посмотрела, как она работает на Западе. Административный суд в силу своей природы всегда будет работать на государство, на чиновника и никогда – на человека, гражданина. В этом суде другая система производства – всегда гражданин будет защищаться от чиновника. Французские друзья мне говорили: «Только не используйте наш опыт по созданию административного суда!»

Административный суд выделять не надо, но создать административные процедуры следует. Однако их некому создавать: кто ни возьмется писать административный процесс – пишет советский административный процесс. Возможно, не следует торопиться – сначала надо вырастить специалистов, а затем писать новый административный процесс. Административные суды всегда будут работать на государственный бизнес, и нашим гражданам легче не станет.

Таким образом, вопрос специализации открыт, но это вопрос не первостепенный. Сейчас нужно добиться синхронизации в плане институализации (не больше трех-четырех инстанций в каждой системе) и четко определить основание для каждой инстанции, чтобы они не дублировали друг друга и одна не становилась ревизионной по отношению к другой.

Третья проблема, о которой никто из выступавших не сказал, хотя она, на мой взгляд, самая главная, – это пренебрежительное отношение к судебным актам, вступившим в законную силу, и неисполнение этих актов. Первое, что нужно переписывать, – это закон об исполнительном производстве. Надо создавать новый закон об исполнительном производстве с единым центром. Сейчас, я сосчитала, у этого дракона четыре головы. Наше решение против бюджета исполняет Минфин России (Кудрин), а у него одна задача – ничего не исполнять, деньги из бюджета не выделять. Чиновник виртуозно это делает! Об этом я могу вам рассказывать часами: чиновники гениально придумывают, как бы не отдать русскому человеку его копеечку. Кроме того, судебное решение у нас исполняют приставы (Минюст России). Минюст не будет воевать с Минфином, и приставы говорят, что ничего найти не могут, – решение не исполняется. Далее, решение у нас исполняют банки. У Центрального банка РФ задача – ни копеечки не выпустить. И, наконец, у нас, оказывается, Администрация Президента РФ исполняет решения Страсбургского суда по компенсации морального вреда. Если приходит решение Страсбургского суда, чиновник достает копеечку у Администрации Президента РФ и выдает гражданину, прошедшему мытарства в судах родной страны и за рубежом. Ни в одной стране нет такого исполнительного производства – монстра с четырьмя головами, не исполняющего решения суда!

Евгений Ясин:

Национальное ноу-хау.

Татьяна Нешатаева:

Конституционный Суд РФ издал постановление: исправьте процедуру исполнительного производства. Я читала, как они ее исправили. Виртуозно! В Минфине России по каждому положению прошлись и сделали еще хуже. Нельзя принимать отдельные законы об исполнительном производстве: об исполнении по деньгам, об исполнении по недвижимости и т. д. Как такое получилось у нас? Все думали, что исполнение решения суда – это функция исполнительной власти, но Страсбургский суд определяет, что исполнение судебного решения – это стадия судебного разбирательства. У нас произошел разрыв: исполнительное производство способно блокировать судебное решение, и оно не исполняется. Возможно, в этом причина недовольства судами: а что туда ходить за бумажкой, над которой потом все равно есть воля чиновника?

Четвертая тема – юридическая профессия. Суд не может существовать без правильной организации юридической профессии, без среды. А в каком состоянии у нас адвокатура? Ведь, несмотря на все попытки, нам не удалось сделать так, как принято в мире, где в суд не может прийти любой адвокат! Туда может прийти только тот адвокат, который сдал специальный экзамен и на котором стоит печать: «Честный, порядочный, взятки не носит». Ведь самое главное – среда. Где у нас это в законодательстве? Мы задумывали аккредитацию адвокатов в арбитражных судах, но не смогли провести это через Государственную Думу. Мы не смогли это отстоять и в Конституционном Суде РФ, который решил, что если человек хочет, чтобы его защищала жена, то пусть она его и защищает. Но как это возможно в таком сложном споре, как экономический?

Итак, мы не соединили современный судебный процесс с юридической средой. В результате у нас каждый, кто закончил заборостроительный институт (везде есть юридические факультеты), выступает адвокатом в суде, а потом все очень удивляются, почему эти адвокаты проигрывают дела. Я 10 лет в суде. Адвокаты выступают позади меня (я сижу спиной к ним), а я жду, когда человек выступит так, чтобы я про себя сказала: «Ах», – и захотела обернуться. Однако я еще ни разу не услышала в суде человека, который бы так выступил, чтобы мне захотелось на него посмотреть. Скорее, мне стыдно, и я сижу и думаю: «Что же ты делаешь, ты же вредишь компании!» Потом, когда повернусь, то вижу костюм за 3000 долл. и галстук за 100 долл. Адвокат выглядит престижно, но он не провел защиту, потому что неграмотен.

Вход в юридическую профессию во всем мире – это «узкое горлышко», пропускают туда особо, и в суд потом идет подпитка оттуда. А у нас оттуда подпитываться нельзя. Но если нет такой инфраструктуры, то чего вы хотите от суда? Суд не может существовать без мощной, честной, самоорганизованной, свободной адвокатской профессии.

Теперь я перехожу к основной проблеме. Что во внутреннем состоянии судов не учитывала реформа? Если мы сейчас посмотрим закон о Конституционном суде РФ, то он более или менее приличный, посмотрим на АПК РФ – он тоже очень приличный. Но что мы не смогли сделать и о чем никто не подумал? Обязательно должны быть нормативные акты, которые описывают и прописывают инфраструктуру судебных органов! Их как не было, так и нет. Я имею в виду судебное администрирование и взаимоотношения аппарата суда и судей, т. е. все, что на Западе называется судебный менеджмент. Это ведь отдельная профессия, это очень сложная специальность, которой учиться надо особо, и тонкостей в ней много.

На Западе, во-первых, аппарат суперквалифицированный, а во-вторых, аппарат понимает, что такое судья, и сам не позволяет ему себя вести по-хамски. У нас в аппарате работают в качестве ведущих специалистов, обслуживающих судью, например, медсестры. А кто у нас работает на должностях информатизации? Бывшие военные, которые чаще всего слабы в тонкостях этого дела. Мы никогда раньше не думали, да и сегодня не думаем о том, как нам соединить судебную власть с судебным менеджментом. Ни в одном из документов это не описано. И если мы создадим судебный департамент, это вовсе не будет значить, что у нас появится судебный менеджмент, потому что нет профессии, никто этому не учит и никто не знает, что это такое.

Самое грустное, что люди, которые обслуживают судей, представителей этой высокой профессии не уважают и даже презирают. Судья не распределяет машины, квартиры, дачи, не направляет в зарубежные командировки, – значит, его не за что уважать. Уважать надо только того, кто дает такие блага. У судьи, наоборот, можно все отобрать. В арбитражном суде все эти блага были и есть только у работников аппарата, а судьи серыми мышками бегут в метро, и аппарат над ними смеется. Стоит ли так много и трудно работать, если у тебя ничего нет? А ведь судья все время чувствует издевку аппарата. Я дальше говорить вслух об этом не могу, ибо слово мне дает (или не дает) все тот же аппарат.

Теперь о разделении наших функций с обществом и властью. Судебная реформа этого не учитывала, но все равно хорошо, что она была. Это был такой прекрасный романтический период, все-таки столько великого успели сделать! Теперь надо двигаться вперед, а относительно того, что не получилось, претензии в первую очередь к обществу! На зеркало нечего пенять, коли рожа крива. Общество все эти годы вело себя удивительно недобросовестно, несоразмерно: в экономической среде, прежде всего, было мнение, что на правосудии можно заработать. Для меня эта идея недопустима, потому что я классический международник, а международников воспитывают с мыслью, что выше правосудия ничего на свете нет.

Когда я в документах видела, что фирмы закладывают в баланс «затраты на судью», «на представительские расходы», «на обслуживание в суде», у меня, конечно, все внутри переворачивалось, я возмущалась поведением бизнесменов: «Как вы можете!!!». – Они мне отвечали: «Нас учат этому на курсах по администрированию». Это же вообще недопустимо! Как среда, воспринимающая суд в качестве органа, который принесет ей прибыль, может рассчитывать на то, что у нее будет правосудный суд? Это, конечно, невозможно. Сейчас, я надеюсь, ситуация начнет меняться, потому что бизнес уже понимает, насколько это дорого – закладывать в прибыль затраты на судебную систему. Потом это передается в суд через адвокатов. Кстати, к вопросу о юридической профессии: если у нас не предусмотрена ответственность адвокатов за такие действия, то нет и суда, – это ведь взаимосвязанные вещи.

И самое главное: реакция общества и журналистов. Вы читали хоть одну статью о том, как бессовестный посредник принес это судье? Вы читали хоть одну статью о том, как бессовестный адвокат принес это судье? Никогда не читали. Всегда виноват судья, которому принесли. Я сама такое испытала. Это очень тяжело, потому что приходят к тебе домой, звонят… Это ужасно, и ты беззащитен. Один председатель суда после предложения взятки обратился в ФСБ – так его же и затаскали. Однако когда я говорю «нет» нечистому богатею, то на следующий день выходят газеты со статьями, что я такая-сякая, абсолютно безграмотная. И никакой защиты нет. Такое я в своей жизни пережила уже раза четыре и, что характерно, собственный аппарат не защитит: он о себе заботится – квартиры распределяет, с трибун рассказывает о том, как помогает сделать суд честным. Вывод: общество совершенно не готово уважать суд, ценить и беречь его.

В связи с этим я возвращаюсь к вопросу, который задал уважаемый председательствующий: может быть, мы действительно не европейское общество, азиатчина берет верх и нам нужен не суд, а способ разрешения конфликта? Главная причина – в общественном сознании. Я, конечно, думаю, что русские – европейцы, более того – лучшая часть европейской культуры. Правосудие – элемент европейского менталитета, поэтому для того, чтобы оно развивалось в России, наша общественность должна осознать себя частью европейской культуры.

Основная защита для суда – это общество. Если общество ждет честного судью, будет беречь его и защищать, такой судья появится. Если общество не будет этого делать, то никакие действия чиновничьего аппарата не помогут.

Теперь о разделении властей. У меня вызывают ужас репортажи о том, как наши председатели судов ходят что-то докладывать Президенту РФ. Как одна власть может рапортовать другой? Кто об этом пишет? Кто об этом говорит? Для того чтобы у нас появился современный суд, нужна помощь со стороны не только нашего общества, но и мирового сообщества. Например, расскажу о решении Страсбургского суда по делу «Совтрансавто» против Украины. Президент дал в суд телеграмму, какое решение против русской компании следует вынести, чтобы лишить ее собственности. Страсбургский суд применил к Украине жесткие санкции. Почему возможны такие действия власти?

В законодательстве нужно изменить порядок назначения судей, председателей судов, заместителей председателя, порядок подготовки кадрового состава судей, а также ввести квалифицирующие признаки для судей разных инстанций. Конечно, для высшей судебной инстанции таким признаком должна быть высокая квалификация – не меньше профессора, так как там нужны очень хорошие профессионалы, ученые. Для второй и третьей инстанций должны быть иные квалифицирующие признаки. И, безусловно, необходимо исключить влияние исполнительной власти и бизнеса при назначении на упомянутые должности.

Если мы все это сделаем в ближайшие 5–10 лет, может быть, мы придем к правосудному суду. Однако вначале необходимо определить, нужно это России или нет. Боюсь, пока не так уж нужно. Сейчас многих устраивает ситуация, когда есть судьи, к которым можно зайти с пакетом, и адвокаты, через которых можно пакет передать, и фирмы, у которых в балансе есть запись: «Сходи», и чиновник, который презирает судью.

Юрий Кастанов:

У меня два простых вопроса. Мне очень приятно было слышать то, что вы говорили об адвокатах. К сожалению, нас не поддержал Конституционный Суд РФ, но это уже их дело. А какова, по вашему мнению, роль базового юридического образования? Ведь адвокатура тоже получает не самое лучшее юридическое сырье.

Татьяна Нешатаева:

Везде в мире вопрос решен так: созданы специальные академии, в которых идет доработка базового университетского образования. После доработки проводятся серьезные психологические тесты, кто и где может работать. Эта система существует и для адвокатов, и для судей. Мы, конечно, тоже создали такую академию, только она абсолютно никакого отношения к этому не имеет – там в основном учат студентов. Мы не можем добиться главного: нужно создать такое учебное заведение, где готовят кандидатов в судьи, кандидатов в адвокаты. Конечно, брать в адвокаты человека после вуза, а тем более после заборостроительного института… У нас чудес-то полно: юридический факультет есть даже при Доме моделей г. Сочи… Каждая корпорация должна выработать собственные способы формирования кандидатов в свою профессию. Однако пока это не сделано.

Юрий Кастанов:

Таким образом, вы считаете, что при каждом ведомстве должна быть своя академия, в которой дают послевузовское образование?

Татьяна Нешатаева:

Так сделано везде.

Елена Абросимова: «Мы хотели, чтобы «судья» (с маленькой буквы) превратился в «Судью» (с большой буквы)».

Говорить после таких уважаемых судей, как Тамара Георгиевна Морщакова и Татьяна Николаевна Нешатаева, и сложно, и просто. Если бы они не состоялись как судьи, я могла бы не продолжать. Однако я верю в судебную власть. Мои слова будут своеобразным ответом на некоторые вопросы и упреки, которые прозвучали в их выступлениях.

Напомню известное детское стихотворение: девочка плачет над мишкой, у которого оторвали лапу. Мишка хороший, и ей его жалко. Причем мишка может быть любым – страшным зверем гризли с огромными зубами или старой пандой, у которой зубов не осталось. Стихотворение заканчивается так: «…все равно его не брошу, потому что он хороший». Так вот, кроме этого мишки по имени «Судебная власть», никто нас не защитит. Либо мы отправляемся к преступнику и говорим: «У нас взяли деньги и не вернули, выбей», – и он осуществляет «правосудие» (конечно, это нельзя назвать правосудием) на своем уровне, либо добиваемся справедливости цивилизованным образом… Последнее относится практически к любому типу цивилизации, и суд – это всего лишь один из многих способов разрешения конфликтов. Под судом мы понимаем не только государственный суд, но и многочисленные третейские суды, коммерческие арбитражи, которые вполне разумно и эффективно дополняют государственную судебную систему. Все равно не брошу этого мишку!

И еще одно вводное замечание. Мне кажется, что всех здесь сегодня собрало одно-единственное убеждение, которое очень давно и, на мой взгляд, очень удачно сформулировал один религиозный деятель. Несколько столетий тому назад на царство в нашей стране собиралась взойти женщина – очень спорный и сложный персонаж – Софья Алексеевна, сестра Петра. Духовник отец Сильвестр написал наставление, в котором сформулировал тезис, представляющий собой, на мой взгляд, минимум и максимум любой судебной реформы. В переводе на современный русский язык он звучит следующим образом: «Невозможно возыметь порядка в государстве, не возымев порядка в судах». На этот постулат и опиралась разработанная в 1990–1991 годах концепция судебной реформы.

Состоялась ли судебная реформа? Да, безусловно. Конечно, состоялась она не полностью, остались нерешенные проблемы. Я насчитала как минимум 18 пунктов, которые можно оценивать либо положительно, либо отрицательно, – это вопрос субъективных суждений. Самое главное, что они есть, и их можно оценивать. В противном случае мы бы видели ту картину, которую весьма ярко нарисовала Тамара Георгиевна. Да, действительно, в советское время было так – суды были составной (и далеко не самой главной) частью механизма правоохранительных органов. Не случайно применительно к народным заседателям появилось слово «кивалы», а применительно к судьям, работавшим в той системе, – «молчуны»: выступали прокурор, изредка – адвокат, а судья лишь штамповал обвинительные заключения.

Однако мне хотелось бы ответить на вопрос: а полностью ли состоялась судебная власть? Целью судебной реформы, на мой взгляд, было изменение правописания слова «судья». Мы хотели, чтобы «судья» (с маленькой буквы) превратился в «Судью» (с большой буквы). Я могу сказать, что это состоялось только применительно к отдельным людям, но, к сожалению, не могу утверждать, что целиком изменился судейский корпус. Я не могу сказать, что судейская корпорация сформировалась полностью, потому что неотъемлемым ее качеством должен быть механизм самоочищения. И я не могу согласиться с уважаемой коллегой, что концентрация полномочий по назначению и освобождению от должности недобросовестных судей в рамках судебной власти – это почти панацея.

Хочу напомнить, что существует не только собственно российская, но и международная точка зрения на этот вопрос. В Хартии о статусе судей четко определено, что нужно решать дисциплинарные вопросы либо традиционным парламентским путем, либо путем создания специальной независимой институции, в которой судьи составляют не менее половины. Значит, судьи, которые в 1998 году в Лиссабоне приняли эту Хартию, поняли, что без общественного контроля их деятельности, без прозрачности судейского корпуса невозможно добиться самого главного – авторитета судебной власти. Это очень важная составляющая деятельности суда. Конечно, в основе этого должно лежать правосудное решение.

Вот так, определившись с терминологией, я бы предложила очень кратко, не обсуждая вопросы о том, какие суды есть, а каких нет, какие процедуры есть, а каких нет, продолжить начатую Михаилом Александровичем Красновым инвентаризацию судебной реформы.

Анализируя понятие судебной реформы и содержание самой концепции, мы должны обратить внимание на то, что эта концепция содержала три основные части. Она была направлена на то, чтобы, во-первых, принять целый ряд законодательных актов, во-вторых, решить кадровую проблему, и в-третьих, решить организационно-ресурсную проблему.

Здесь было названо много законов. Действительно, основная масса институциональных, т. е. органических законов, которые описывают организацию суда, систему его иерархии, приняты. Отсутствует, на мой взгляд, самый главный закон – о судах общей юрисдикции. До сих пор действует (в очень урезанном виде) закон РСФСР о судоустройстве, принятый в 1981 году. Это привело к тому, что в процессуальных кодексах фиксируются права судьи, инстанционность и многое другое. Процессуальные акты обновились, но тоже с огромным опозданием по сравнению с остальными. Возникает вопрос: а материальное право целиком обновилось? Ведь судьи должны чем-то руководствоваться. Очень часто, когда мы говорим о судье, то забываем, что составляет содержание его деятельности, сам процесс правосудия, процесс оценки фактических обстоятельств и соотнесения их с критериями или правилами, содержащимися в тексте закона. Всегда ли у нас есть современные материальные законы? Не всегда.

Итак, в отношении компонентов законодательства можно сказать, что институциональный компонент создан не полностью. Материальный компонент обновлен, но не в полной мере. Ну а процессуальный компонент явно состоялся – ему можно поставить пять с минусом. И опять мы сталкиваемся с тенденцией советских времен: все, что только возможно, внесено в процессуальный закон. Когда западный юрист пытается определить компетенцию российского суда, он никак не может понять, где ее искать. Почему он должен открывать УПК РФ, ГПК РФ или АПК РФ? Он должен открыть органический закон о судах и судьях и там увидеть, что такое суд первой или второй инстанции и где его искать, потому что только такой закон имеет достаточный уровень конкретизации и привязан к конкретному суду.

Второе направление реформы – кадры. Учрежденная в соответствии с Указом Президента РФ Российская академия правосудия, действующая под эгидой Верховного Суда РФ и отчасти Высшего Арбитражного Суда РФ, была ориентирована именно на подготовку кандидатов в судьи. Кандидат в судьи – это лицо, обладающее в соответствие со ст. 119 Конституции РФ определенными качествами, т. е. достигшее 25 лет, имеющее высшее юридическое образование и пятилетний стаж работы по юридической профессии. Российская академия правосудия ведет работу по повышению квалификации судей, в первую очередь судей общей юрисдикции, но основные усилия сосредоточила все же на подготовке студентов.

Достаточно ли внимания мы уделяем кадровой подготовке на ранней стадии – в рамках общего юридического образования? Склонна считать, что нет. Я не призываю к тому, чтобы в обычных университетах или академиях вводить специализированные курсы, но полагаю: необходимо увеличивать количество часов, в течение которых студенты и иные слушатели узнают о том, что такое суд, как устроены и функционируют судебные системы за рубежом, знакомятся с историей российского суда и других судебных систем. У нас же традиционный курс правоохранительных органов служит по существу вводным. Его читают, как правило, на первом курсе и обычно относятся к нему как к проходному. А попробуйте рассказать о судебной системе, хотя бы только российской, за 18–20 академических часов!

Теперь об организационно-ресурсном обеспечении. Я достаточно давно занимаюсь судами и застала еще в расцвете советскую судебную систему. В то время вопрос о том, когда получит квартиру судья Верховного Суда РСФСР или судья Верховного Суда СССР, не обсуждался. Судью назначали, а квартира уже ждала. Сегодня получить квартиру для судьи становится проблемой. Если эта проблема возникает у судей высшего звена судебной системы, то что же говорить о районном звене? Совсем недавно прошли парламентские слушания, посвященные проблемам эффективности правосудия. Там я услышала страшные цифры: в регионах 700 судей судов общей юрисдикции не имеют квартир, около 1800 судей нуждаются в немедленном улучшении жилищных условий, некоторые живут в комнатах типа общежитий. Затем я услышала то, что было известно еще в 1981–1982 годах: у нас, оказывается, 56% судебных зданий находятся в аварийном состоянии.

Прошло 10 лет с тех пор, как началась реальная судебная реформа. Посмотрим, как в рамках организационно-ресурсного обеспечения судебной системы осуществляется финансовое обеспечение. Я склонна считать, что независимость судьи – это, в конечном счете, состояние его души. Можно быть нищим, но оставаться независимым. Можно жить в сарае (хотя это очень трудно), но все равно оставаться независимым. Однако, конечно, высокое денежное содержание способствует независимости судей. А у нас начинают задерживать заработную плату мировым и районным судьям. Когда в 1996 году принимали закон о судебной системе Российской Федерации, вопросы финансового обеспечения судей обсуждались как максимально актуальные. Приблизительно к 1999 году это обсуждение прекратилось, но сейчас возобновилось, причем на высшем уровне.

Судебная реформа, безусловно, не завершена. Можно ли ее завершить и нужно ли ее завершать в том направлении, в котором она идет? Полагаю, что мы должны взять своеобразный тайм-аут. Запущен сложный процесс. Невозможно реформировать ГПК РФ, АПК РФ или УПК РФ каждый день. Сегодня седьмая редакция УПК РФ уже не актуальна. Начиная с 2001 года там было 18 крупных волн изменений. Это нестабильность. Мне кажется, что научное изучение вопроса состоит не в том, чтобы разбрасывать камни или собирать их, а в том, чтобы анализировать состояние дел. Это не значит, что не надо решать повседневные задачи. Однако необходимо быть готовыми к тому, что сделанное в рамках реформы через некоторое время устоится и можно будет найти определенные ответы. Напомню известное выражение о том, что на переправе коней не меняют. Так вот, мы уже на переправе. Давайте перейдем через эту реку, завершим начатое, а затем поставим наших коней в стойло или, лучше, отправим их погулять на очень хорошее и пышное пастбище и за это время вырастим молодых жеребцов с новыми копытами, готовых к новым рывкам. Мне кажется, что это более продуктивный способ. Спасибо.

Леонид Никитинский: «Суд существует там, где есть разделение властей».

Время уже позднее, все устали, и я просто буду рассказывать вам судебные анекдоты, которых я знаю очень много. Я имею в виду анекдоты в старом значении этого слова – поучительные истории.

Мне пришлось писать о деле Адальби Шхагошева в Кабардино-Балкарии. В 2003 году он баллотировался там в Государственную Думу и должен был победить, но результаты выборов по всей республике были в массовом порядке сфальсифицированы. Одному человеку поручили вбросить 300 бюллетеней. Однако то ли у него совесть заговорила, то ли что-то не вышло – в общем, он их не вбросил. Через несколько дней он пришел к проигравшему кандидату в депутаты и подарил ему эти 300 бюллетеней (на специальных бланках с печатями). И вот они с этими 300 бюллетенями три года ходят по всем судам и спрашивают: «Тут написано, что на этом участке проголосовало 100% избирателей. Там живет, допустим, 600 избирателей. Откуда же тогда эти 300 бюллетеней»? Ни один суд им не может ответить, хотя для этого надо просто принести коробку с бюллетенями и списки. Анекдот в том, что поскольку они судятся, бюллетени нельзя уничтожить де-юре. Нашелся один мужественный судья, который сказал: «Принесите коробку». Не принесли. Он оштрафовал председателя избиркома. Не принесли. Судья потребовал возбудить дело за неисполнение судебного решения. После этого у него просто забрали дело о выборах и передали другому. И еще нашлась одна судья, которая вечером сказала: «Принесите коробку и списки». Утром принесли коробку. Она сказала: «Теперь унесите коробку обратно». Коробку не открыли. 14 судов в районах – нигде никто не сказал ни «да», ни «нет». Дело идет в Верховный Суд Кабардино-Балкарии. Состоит оно из двух позиций. Первая позиция – это общие нарушения, информационный перевес, неправильная агитация. В этой части просто «отказать», все правильно. А вторая часть – это конкретные нарушения на участках. И фактура ломовая, от нее деться некуда. Верховный Суд Кабардино-Балкарии пять месяцев консультируется с Верховным Судом РФ, потом говорит: «В первой части отказать, а во второй части все отправить в районные суды». Туда, где коробки не открывают. В Верховный Суд РФ они приходят, там говорят: «Все правильно, надо идти в районные суды». Спустя несколько месяцев они пошли в районные суды, там опять никто ничего не открывает, не принимает.

В Конституционный Суд РФ они сходили. Спустя шесть месяцев полного неведения о судьбе заявления по почте приходит ответ – отказное определение, из которого что-то вроде как-то надо бы, но вот там как-то что-то. Иными словами, прямого и ясного ответа нет, хотя в этой ситуации нетрудно сформулировать – «да» или «нет». Перед Конституционным Судом РФ стоял один вопрос: «Можно ли рассматривать это все частями в районных судах или это должен рассматривать Верховный Суд Кабардино-Балкарии, поскольку обжалуется фальсификация по всему округу»? Конституционный Суд РФ в моем понимании должен был принять это как прецедент для рассмотрения Пленумом и что-то ответить. Однако понятно, что внятный ответ означает полный скандал. Как можно сказать, что выборы в Государственную Думу в Кабардино-Балкарии в 2003 году были сфальсифицированы, если весной 2004 года там были выборы Путина и за него проголосовало 99%?

Шхагошев хотел идти в Страсбург, Карина Москаленко ему написала жалобу, но в Кабардино-Балкарии умер президент Коков, и Шхагошеву стали все говорить: «Коков же умер, что ты теперь хочешь»? – Он говорит: «Я за правду». – Ему отвечают: «Мы все за правду, но Коков же умер». – И он не пошел в Страсбург, потому что его там никто не поймет, а жить он хочет в Кабардино-Балкарии. Эта история прекрасно иллюстрирует, что когда человеку нужно – никакого суда в России не существует, его просто не добьешься. Никто эту коробку не откроет: там лежит бомба.

Про дело Ходорковского я не буду рассказывать. Тогда побежали вприпрыжку арбитражные суды и московский городской суд рассмотрел в кассации 150 томов, т. е. даже о приличии никто не подумал. Суд есть, когда власти нужно, и мы это прекрасно видим.

И несколько маленьких анекдотов с сайта «Судинформ» (это наше агентство судебной информации). Нам из регионов присылают интересные судебные решения, причем мы сознательно проводим искривленную информационную политику – стараемся собирать хорошие судебные решения. Иными словами, наш самый любимый формат – «большие победы маленьких людей», когда человек в суде выигрывает у чиновников, у милиции, у банков. Таких случаев тоже много в провинции. Есть и анекдотичные, и довольно серьезные.

Вот, например, Тамара Георгиевна Морщакова у нас на сайте комментирует случай, когда офицер из Калининграда пошел в кинотеатр в камуфляжной форме, и его не пустили. Офицер взыскал с кинотеатра 30 тыс. руб. в качестве компенсации за моральный вред. Тамара Георгиевна весьма справедливо комментирует, что это прекрасно, если он взыскал 30 тыс. руб. за моральный вред, но только тот же суд человеку, который просидел полгода в следственном изоляторе ни за что, моральный вред возместил в размере 10 тыс. руб. А этому – 30 тыс. руб., потому что он был в камуфляже и еще сказал на суде, что он в этом камуфляже ходил к самому Президенту РФ.

Еще случай. В Приморье есть г. Фокино. Некий житель этого города написал письмо Путину: «Мне кажется, что глава администрации, видимо, мало наворовал вместе со своей супругой, поэтому он идет на третий срок». Из администрации Кремля это письмо вернулось в администрацию г. Фокино, суд которого вынес решение, что автор письма должен заплатить мэру и его супруге по 20 тыс. руб. в качестве возмещения морального вреда. Юрий Шмидт комментирует это так: «Мне кажется, что письмо Президенту РФ не есть форма распространения порочащих сведений. А если это форма распространения порочащих сведений, то вообще-то государство как-то странно выглядит. Как это письмо стало достоянием суда, и причем тут моральный вред»? Это о взаимоотношениях суда и власти.

Очень интересно было послушать судью Нешатаеву, но это уж полная утопия – давайте кадры обновим, давайте с судами поделимся властью… Слова «судебная власть» мы произносим как штамп. На самом деле здесь главное слово – «власть». Вы же понимаете, где власть? Понимаете. Власть и в Кремле, и в администрации г. Фокино. И делиться ею никто не собирается – тенденция прямо противоположная. Суд существует там, где есть разделение властей. Судебная реформа завершена в том смысле, что суды полностью подчинены администрации – и в Кремле, и на местах. Хотя есть отдушины, когда не очень страшно принимать решения в пользу граждан.

По поводу кадров. На рынке г. Котовска подрались две продавщицы, потому что одна демпинговала и продавала сахар на 10 коп. дешевле, чем другая. Победительница получила три года условно по ч. 3 ст. 178 УК РФ – за недопущение, ограничение или устранение конкуренции с применением насилия. Это прокомментировал у нас адвокат Петр Баренбойм: «Классно. Я работал в Америке. Там антимонопольное законодательство несколько иначе применяется». Это про менталитет судей, про кадры.

Можно рассказать массу судебных анекдотов, но, к сожалению, приходится констатировать, что относиться ко всему этому иначе, нежели с иронией, просто нельзя. Я фанат суда, и мы делаем это именно ради суда. Его надо поддерживать, потому что человечество не изобрело ничего другого для борьбы с произволом. Однако судьи не идут навстречу, замыкаются в касту. Судебное сообщество, к сожалению, относится ко всем с подозрением. Конечно, о кадрах и открытости в судебной системе надо говорить, но только без утопичности.

Евгений Ясин:

Теперь два вопроса и затем два выступления.

Александр Полыгалов:

Первый докладчик упомянул о том, что на сегодняшний день нет некой институциональной среды для того, чтобы судебная власть и судебная реформа действовали успешно. Я прошу уточнить и перечислить, чего именно, на ваш взгляд, не хватает, потому что институциональная среда – это достаточно широкое понятие.

Михаил Краснов:

Леонид Никитинский себя отрекомендовал как бывший юрист, а ныне журналист, а я конституционалист, который к Концепции судебной реформы тоже имеет отдаленное отношение. Так вот, он доказал примерами то, что я хотел сказать. Здесь говорили о массе вещей, которые, наверное, полезны для судебной реформы. Однако все эти вещи, даже если будут сделаны, ничуть не повлияют на то, о чем говорил Леонид Никитинский.

Когда я говорю про институциональную систему, то имею в виду нормальную систему сдержек и противовесов. Сейчас у нас другая тема, но я берусь показать, в чем дисбаланс, который порождает персоналистский режим, т. е. режим «одного начальника». Судебная система, встроенная в такой режим, всегда будет принимать несправедливые решения. Иногда будут судить по совести, но мы никогда не получим гарантии, что если появится заказ, то его не станут исполнять…

Елена Гусева:

Я политик и сейчас имела отношение к выборному законодательству. Возможно ли в качестве обратной связи вычищение судами нашего законодательства? Я нашла в Избирательном кодексе г. Москвы то, что в программировании называется перекрестной ссылкой, когда один модуль посылает на второй модуль, а второй модуль – на первый. В результате суд имеет возможность использовать известную русскую пословицу: «Закон – что дышло, куда повернул – туда и вышло». Иными словами, как исполнительной власти нужно в выборном