Закрыть окно 

01.04.2009

Архангельский Александр

Три юбилея. РИА "Новости"


По поводу «Вех» написано и сказано было много. В основном рассуждали о трагическом опыте прозревшей интеллигенции, которая ругала власть, ругала, потом посмотрела на революционную улицу, увидела смурные рожи невежественных пролетариев и обкурившихся матросов, и отшатнулась: лучше плохой царь, чем свободный псарь. Далее – желательна цитатка из «Собачего сердца», про шариковых и швондеров. И обязателен современный контекст, сопоставление с сегодняшней российской ситуацией.

По поводу первых относительно свободных говорили чуть меньше. Но все-таки. Как бы нехотя признавали, что атмосфера зарождающейся вольности была источником недолговременного, иллюзорного, но все-таки незабываемого счастья. Подчеркивали, что съезд не дал ожидаемых результатов, и крупных «долгоиграющих» политиков тоже не дал, хотя все-таки сыграл какую-то важную и даже в чем-то положительную роль в судьбе страны. Отмечали, что 20 с лишним процентов депутатов были выбраны на безальтернативной основе – и ничего. И вновь накладывали на нынешний фон. В том смысле, что безальтернативность не страшна, а прямая связь между свободой выборов и масштабом поставляемых на политическое поприще людей не просматривается. (Видимо, Ельцин, Собчак, Старовойтова, митрополит Алексий, будущий патриарх, не в счет; о Сахарове и Аверинцеве не говорим).

По поводу КГБ вообще почти не писали; кажется, эта тема мало кого сегодня волнует.

Между тем, три юбилея ассоциативно связаны. Если отвлечься от учебников истории и посмотреть на эти даты символически, то становится понятно: перед нами точки входа и выхода в одну и ту же русскую проблему. За которыми следует новый вход. И, видимо, очередной ненадежный выход. Это проблема динамичной и ответственной свободы.

Если читать «Вехи» непредвзято, без идеологического сладострастия, то видно, что главное чувство большинства авторов сборника, тщательно подавляемое, но все время вырывающееся наружу – отчаяние. Они сурово, безоглядно и вполне по-интеллигентски осуждают разрушительные комплексы собственного интеллигентского сословия. Это не твердая проповедь новой истины; это запоздалая реакция на прежнюю ложь. От авторов сборника потребовалось истинное мужество, чтобы написать такое – про своих. Но одно дело – уважать их смелость, готовность рубить гниющие конечности без наркоза, пока гангрена не сожгла все тело, и совсем другое - объявлять предложенный рецепт единственно возможной нормой. Сначала ситуация дошла до края, гангрена началась, а уж потом свободолюбивые интеллигенты спрятались за царские штыки – и рубанули по конечностям.

И очень важно напомнить банальную до самоочевидности, но почему-то забываемую истину: в той ситуации власть, церковь и предприниматели с банкирами повинны ну ничуть не меньше умненьких говорунов. Да, юные гершензоновцы дали клятву пионерской верности режиму, – но не потому, что режим и впрямь заслуживал поддержки, а потому что все остальное было еще хуже. Веховский рецепт – не на века; он был временно приемлемым, и только потому, что болезнь совместно запустили, не начали лечение, когда еще можно было что-то выправить. Если уж и выводить из веховской истории какие-то уроки, то они будут заключаться не в том, что любая власть лучше любого безвластия, а в том, что все в истории надо делать вовремя и систематически. Скучно, ежедневно, поступательно меняться. Иначе перемены будут все равно. Но уже со штыками.

Что же до КГБ образца 1954-го года и выборов образца 1989-го, то перенапряжение свободолюбия, пьянящая вольница излета 80-х, чреватая неизбежным похмельем, есть прямое, хоть и отдаленное последствие чекистских усилий по удержанию страны под спудом. За тем самым частоколом партийных штыков, который прятал всю страну от соблазна деятельной свободы. Безо всяких просьб от Гершензонов.

Не было бы многолетнего ввинчивания рабских комплексов в общенародное сознание, не было бы консервации неподвижного режима, не было бы потом и перебора с перехлестом, не было бы выброса пены, когда власти вынужденно приоткрыли проржавевшую крышку. И с ужасом поняли, что консервы обратно не закрываются. Но и употреблять их уже опасно: бутулизм.

Вообще говоря, все лучше в конце 80-х связано с надеждой. То, что есть – уже навсегда. Больше не будет сползания в затхлую банку. Гарантировать существование страны отныне будут не штыки, а диалог, компромисс и консесус (слова, как раз тогда вошедшие в обиход, либо поменявшие значение с отрицательного на положительное). Компромисс не интеллигентов с властью; Бог с ними, с интеллигентами. А всех со всеми. Потому что взаимное общественное доверие при открытом несовпадении позиций, интересов, идеалов есть необходимое условие саморазвития. А все худшее конца 80-х было связано с переизбытком кислорода. Но к этому переизбытку с неизбежностью вела его нехватка.

Мораль: чтобы не пришлось от полного отчаяния записываться в новые «Вехи», потом жить отложенными ожиданиями, впадать в политическую эйфорию и получать обратно КГБ, придется ровно, неспешно и занудливо меняться. Без прикрытия царских штыков. И без революционного надрыва. Пока – и если – не поздно.

Опубликовано: РИА «Новости», 30.03.2009