Закрыть окно 

03.03.2010

Архангельский Александр

Плакаты: шершавый язык


Будь правозащитники спокойнее, они бы отвели любые доводы противников –  не демонстрациями, а скучноватой лекцией для полуграмотных. О том, что такое плакат, что такое учебник истории, и что такое академическое исследование.

Так вот, дорогие консерваторы. Есть некоторые жанровые различия. Научный труд предполагает некоторое равнодушие ученого к итоговому результату; получая Солженицынскую премию, великий лингвист Зализняк отмел похвалы, звучавшие в его адрес, и заявил примерно следующее. Я не подтверждал подлинность «Слова о Полку Игореве», а просто изучал проблему. Так получилось, что в итоге подтвердилась подлинность. Но если бы «Слово» оказалось подделкой, это был бы точно такой же научный результат.

В исследовании положено рассматривать на равных все источники, все лица; хоть Сталина, хоть Гитлера, хоть Степана Бандеру, хоть Власова. Ученому плевать, что скажут по этому поводу правые, левые, середняки; похвалит его власть, или заругает. Обсуждать его выводы будет не общественность, а коллеги-профессионалы, оценивая не степень патриотизма, а уровень компетенции. Протестовать на митинге никто не станет. Если только общество вменяемо и не требует от науки патриотических/антипатриотических выводов. И если вменяема власть. То есть не присваивает право объявлять одни исследования истинными, а другие ложными. Если же она теряет чувство меры (как поздний Ющенко) и начинает выносить истории свои вердикты, тогда и митинги собираются – не против науки. А против власти.

В учебнике неизбежна некая селекция прошлого; здесь обо всем не скажешь, со всех сторон не посмотришь. Тут дается самое общее представление о том, как мы сегодня это прошлое понимаем. Мы. Сегодня. Поэтому учебники опасно балансируют на грани между академическим отрешенным знанием и концептуальным запросом. И всегда рискуют с этой грани сорваться, накрениться в область сиюминутного, стать инструментом заказной идеологии. Пресловутый учебник под редакцией Филиппова (по крайней мере, в первом варианте и – обостренно – в пособии для учителей) показал нам, что случается с педагогической историей, когда ее подминают под политическую идеологию.

А плакат есть рекламное средство. Или пропагандистское. Что тоже самое, только без рыночной подоплеки. Он закрепляет символические образы. Обозначает ценностные векторы. Продвигает некие концепты. В этом смысле спорить просто не о чем. Решение московской власти никак не связано с восстановлением памяти, а связано с рекламой Сталина как политического бренда. Как не о чем было спорить в случае со станцией «Курская»; цитата из гимна «Нас вырастил Сталин…», помещенная в публичном пространстве, не является восстановлением истории во всем ее объеме, а является восстановлением вчерашнего вождя – в его сегодняшних правах.

Вопрос: а как же быть с несмываемым следом? Что делать с теми же табличками на воротах гитлеровских лагерей: «Каждому свое», «Работа делает свободным?» Почему им, немцам, можно, а нам, постсоветским, нельзя? Ответ: потому что немцы не восстанавливают надписи в метро. А сохраняют их в музейных комплексах. Выключенных из сиюминутной жизни. Обнесенных символической границей, помещенных в исторический карантин. Если вы действительно хотите сохранить память о трагическом прошлом, извольте поместить слова о Сталине в музейный контекст. То есть либо реконструируйте отделку «Курской» в залах Исторического музея. Либо (что технически невозможно) изымите станцию из оборота, закройте ее для пассажиров, и превратите – в музейный зал для посетителей. На улице, на площади, в зале общественного собрания надпись «Arbeit macht frei» превращается в кощунство. А в черте музейной оседлости – служит лишь напоминанием. Вот уж, воистину, было.

Что же до любимых рассуждений консерваторов о несопоставимости масштабов зла, совершенного Сталиным и Гитлером, о несоотносимости фашистской Германии и коммунистического СССР, то в них заключено осознанное лукавство. И провокация, на которую слишком часто ведутся правозащитники, начинающие в запале возражать: нет, все со всем соотносимо!

На самом деле, да – Сталин и Гитлер суть разные проявления мирового зла; очень разные. И коммунизм с нацизмом – несовпадающие формы государственного расчеловечивания. Говорить, что они ни в чем не отличимы, значит, подменять понимание лозунгом. В свою очередь, есть существеннейшие отличия между гитлеровским национал-социализмом, муссолиниевским фашизмом и франкизмом.

Но что это меняет в главном, в вопросе о жизни и смерти, в проблеме вины и ответственности? Да ровным счетом ничего. Сталин по отношению к собственному народу был целенаправленным убийцей. И этого вполне достаточно. Безо всяких сравнений и сопоставлений. Ставить знак равенства между державой, победившей нацизм,  и побежденным национал-социализмом невозможно. Но погибать на Колыме ничем не лучше, чем в Освенциме. Есть разница в идеологиях, приведших к лагерям уничтожения в Германии и в СССР? Конечно. Но – ни малейшей разницы между ГУЛАГом и Дахау как машинами уничтожения. Различаются контексты и затексты, политические, исторические, юридические оценки причин и следствий, а кровопролитие останется кровопролитием. И ужас смерти – ужасом смерти. И личная ответственность за политическое действие – неотменима.

Так что оставьте затею с плакатами. И либеральные взгляды тут совершенно ни при чем. Элементарная историческая чистоплотность.

Опубликовано: РИА "Новости"