Закрыть окно 

23.09.2011

Слепая русская память


В Медном захоронено больше всего — 6295 польских офицеров (точная цифра известна благодаря огромной работе Польши по восстановлению памяти о каждом из погибших).

НКВД убивало польских офицеров в самом центре Твери — в здании Медицинской академии, расположенной прямо напротив Императорского дворца (всё равно как если бы застреливали их в ГУМе — напротив Кремля), конвейерным методом: выстрел в затылок в обитых войлоком комнатах, по 250 человек в день. Качество работы исполнителей и уровень секретности были по достоинству оценены советским руководством, обильно наградившим глав НКВД за отличное исполнение профессионального долга. Старание карателей доходило до того, что хоронили своих жертв они рядом с собственным жилищем — в Медном находились элитные дачи НКВД.

Хотя Тверь была взята немецкими войсками, Медное Красной армии удалось отстоять. Этот факт сегодня приводит некоторых историков к мысли, что Сталин отчаянно боялся сдать Медное фашистам во избежание повторения катынского скандала.

Всё это, однако, не та информация, которую посетитель получит, ознакомившись с экспозицией расположенного в мемориале «Медное» музея «Постановили расстрелять!» (филиал Музея политической истории Санкт-Петербурга) или прочитав брошюру, посвящённую этому месту. Как явствует из брошюры, мемориал посвящён «более 5000 калининцев» (тверчанам) — точная цифра неизвестна. А уж поляки… также «находятся на территории мемориального комплекса». Как повествует брошюра, на мемориале также захоронены «6300 польских граждан, оказавшихся на территории СССР в начале Второй мировой войны». В соответствии с этим утверждением и сам музей, расположенный на территории мемориала, имеет одну-единственную витрину, посвящённую польским жертвам, из примерно 20 стендов, посвящённых репрессиям сталинской эпохи.

«По официально принятой версии — около 16 тыс. человек, из которых целенаправленно никто не был убит, умерли от эпидемий, голода и тяжёлых условий содержания в лагерях польской стороны»1.

Логику экспозиции продолжает экскурсовод. «А что поляки? Поляки — да, но ведь и русские пострадали от советской власти гораздо сильнее. И что теперь? Перед всеми извиняться? Была тут у нас одна женщина, работала, гид, всё каждому поляку норовила в ноги броситься с извинениями за причинённые им несчастья… Ну, мы сделали так, что больше она тут не работает… Экскурсовод не должен давать оценок, он должен факты излагать… Да и разве всем угодишь? Приходят поляки, начинают выспрашивать, почему у нас до сих пор Ленин лежит на Красной площади. Почему календари с Феликсом Дзержинским <исторические плакаты тех времён> продаются в музее... Я-то тут при чём? Приходят россияне — начинают доказывать, что расстрелов поляков не было и это всё фальсификация… Да и сами-то поляки тоже хороши. Есть цифры, по которым в русско-польскую войну 1920-х годов поляки до 80 тыс. человек наших замордовали… Так что тоже хороши. Почему мы теперь должны перед ними извиняться?» На сами репрессии экскурсовод смотрит как на эпизод «великой истории», о котором школьникам рассказывать нужно, чем позднее — тем лучше, не раньше 9-го класса. «Да, было. Но это всего лишь эпизод. Было и многое другое. Разве всё детям расскажешь? Маленькие ещё».

Заверив в том, что мемориал посвящён собственным российским жертвам в гораздо большей степени, чем польским, экскурсовод отпускает нас на само захоронение.

Картинка переворачивается сверху вниз.

Мемориал, выстроенный поляками, потрясает. Мощёная дорога приводит к большой огороженной территории. Внутри на возвышении, на месте захоронения, перемешавшись с соснами и почти сливаясь с ними, растут 8-метровые простые тёмно-коричневые кресты (на месте 25 массовых могил). Алтарь в форме открытой часовни состоит из стены с фамилиями расстрелянных, огромного креста и колокола. Лаконично, торжественно и здорово. Дань страны своему народу — и каждому погибшему в отдельности: имена всех 6295 польских жертв с датами жизни запечатлены на медных табличках, опоясывающих место захоронения. Колокол, в который может ударить каждый, звонит в глубину, вниз, к ним, убитым, немым, но не забытым.

Поляки приезжают часто. Приезжают не только родственники и официальные чины — любые, посторонние люди, просто чтобы отдать память своим согражданам. Приезжают целенаправленно из Польши, только чтобы посетить мемориал.

Польский мемориал. С сайта мемориального комплекса Медное // www.mk-mednoe.ru/index.php

Российскую часть мемориала найти удалось не сразу. Удалённая боковая тропинка ведёт к месту погребения «около 5 000 калининцев». Место захоронения — это засаженная травой яма, опоясанная прибитой к колышкам чёрной загородкой. Ни имён, ни табличек, ни креста, ни посетителей. Нет ничего. Это вся дань родины убитым ею сыновьям. В Катынском мемориале ситуация аналогичная.

 
Российский мемориал. С сайта мемориального комплекса Медное // www.mk-mednoe.ru/index.php

С учётом обычного для нас отношения к своим гражданам (в некоторых регионах незахороненные кости погибших во Второй мировой войне солдат так и валяются вдоль дорог), музей в Медном, возможно, лучшее обращение к прошлому, которое есть в России. Но поскольку прошлое нами так и не отрефлексировано, не переосмыслено, не оценено — это лучшее так же искорёжено, как и сама наша несчастная страна.

[1] Г.Ф. Матвеев. Ещё раз о численности красноармейцев в польском плену в 1919—1920 годах// Новая и новейшая история. № 3. 2006.