Закрыть окно 

02.03.2016

Как это было: Борис Ельцин и реформы 90-х


Евгений ЯСИН:

«Именно Ельцин принимал ключевые решения по проведению  в России рыночных реформ»

Дорогие друзья, позвольте мне открыть Круглый стол, посвященный 85-летию первого Президента Российской Федерации Бориса Николаевича Ельцина. Я думаю, что не должен подробно о нем рассказывать, это мы будем делать весь вечер. Но все-таки скажу пару слов, оглядываясь на собственную жизнь.

Я родился в Одессе в 1934 году. Учась в институте, узнал про Двадцатый съезд и доклад Хрущева. Потом я работал, набирался знаний и жил своим временем, без малейшей уверенности в том, что в нашей стране произойдут такие перемены, которые изменят ее облик. Тем не менее, в конце концов, перемены наступили.

Я считаю, что Борис Николаевич Ельцин был тот человек, который принял ключевые решения по проведению в России рыночных реформ. В нашей истории как-то так заведено, что решения лидера оказываются главным фактором на поворотных этапах в жизни страны. Так меняли, например, вектор развития Петр Первый, Александр Второй. А в новейшей истории колоссальную роль сыграл Борис Николаевич Ельцин. Он был без преувеличения зачинателем новой эпохи.

Не хочу, чтобы вы сделали вывод, будто я не ценю заслуг Михаила Сергеевича Горбачева. Я отношусь к нему с уважением; но все-таки он не смог сделать решающих, поворотных, ключевых шагов. Возвращаясь к моей жизни, отмечу: главные дни в ней – это дни, когда в России проводились рыночные реформы и когда была надежда на то, что произойдут столь же серьезные демократические перемены. Все это было в начале 90-х.

Мы собрались здесь, чтобы почтить память Бориса Николаевича. Лично я преклоняюсь перед ним и считаю, что нам повезло быть его современниками. Мы понимаем произошедшие перемены и вместе с тем сознаём, что неизбежны и последующие шаги, направленные на то, чтобы до конца реализовать наши идеи и представления о будущем России. Кроме рациональной убежденности в этом, у меня есть еще и вера. Какие-то чувства подсказывают, что все пережитое нами было не зря. Потребуется больше времени, чтобы довести начатое, но что делать!

Недавно скончавшийся экономист Дуглас Норт в книге «Насилие и социальные порядки», написанной в соавторстве с двумя коллегами, дает обзор истории демократических режимов в Великобритании, Франции, Соединенных Штатах Америки. Самый короткий период становления демократии – сто лет. Как хотите, но такого рода вещи надо принимать во внимание, несмотря на понятное нетерпение. При этом необходимо внимательно и всесторонне изучать опыт реформ, чтобы не повторять собственных ошибок и двигаться вперед.

На этом я закончу свое вступление и предоставлю слово Михаилу Александровичу Краснову. Человеку, который был помощником у Бориса Николаевича. Незабываемые времена! Пожалуйста.

 

Михаил КРАСНОВ (профессор, заведующий кафедрой НИУ ВШЭ, в 1995 – 1998 годах помощник Президента России по правовым вопросам):

«Правовая система не может действовать полноценно, если нет системы политической конкуренции, а ее реформы 90-х так и не закрепили»

Я нахожусь, пожалуй, в самом невыгодном среди докладчиков положении. Экономика, хотя и неэффективная, сегодня в России существует и принципиальным образом отличается от советской. Политическая система хотя и осталась персоналистской,  но все же благодаря демократическим принципам, закрепленным в Конституции, принципиально отличается от советской. А вот правовые институты, то есть институты, предназначенные для охраны и защиты права, или, если говорить современным языком, предоставляющие услуги справедливости, во многом остались советскими. Это не значит, что изначально не было понимания необходимости правовых реформ и не было их самих. Было и то и другое. Об этом свидетельствуют как минимум два документа.

Первый – это Концепция судебной реформы. Пожалуй, это единственная из реформ 1990-х, которая имела свою концепцию. Она была утверждена в октябре 1991 года. Кстати, в ней был намек и на реформу МВД, и на реформу органов прокуратуры и следствия.

Второй документ почти неизвестен. Это Указ Президента РФ от 6 июля 1995 года «О разработке концепции правовой реформы в Российской Федерации». Он был подготовлен по инициативе Геннадия Орехова – тогда начальника Государственно-правового управления администрации президента. Это существенно: идея родилась не в публичной сфере, а в бюрократическом пространстве. И такой ее характер повлиял на судьбу самой реформы.

К тому же слишком широко понимался термин «правовая реформа». В него включались как чисто правовые институты, так и институты государственности в целом (например, федерализм, местное самоуправление, совершенствование нормотворчества и т.п.). Это тоже было важно, но размывало идею собственно правовой реформы.

В указе не было главного: конкретизации, какое именно ведомство (орган и т.д.) станет центром и мотором этой реформы. Так что не приходится удивляться, что хотя некоторые поручения президентского указа выполнялись, – например, от государственных научных учреждений поступали какие-то предложения по сути вопроса, – оценить и обобщить их было некому.

Если же говорить собственно о реформах и институциональных преобразованиях, то, конечно же, в первую очередь, надо отметить судебную реформу. Вот, самые яркие нововведения: новый порядок формирования судейского корпуса, появление мировых судей, суда присяжных, новые принципы процесса. Многое из этого попало в Конституцию. Но реформа есть, а правосудия у нас по-прежнему нет.

Примерно то же и с многими другими переменами. Вот реформа КГБ. В основном она вылилась в «расчленение монстра». Неудивительно, что вскоре начались попытки вновь его собрать. Некоторые помнят, наверное, указ осени 1991 года об объединенном Министерстве безопасности и внутренних дел. Правда, только что появившийся Конституционный суд счел этот указ неконституционным. Затем началось как бы восстановление КГБ. Например, ФСК (Федеральная служба контрразведки) была названа ФСБ (вместо «контрразведки» появилось очень небезобидное слово «безопасность»). Снова частью этой спецслужбы стали пограничники и т.д.

Существенным шагом было выведение пенитенциарной системы из МВД и передача ее в Минюст в 1998 году. Но сильно ли гуманизировалась и очеловечилась эта система?

Среди других небольших и несистемных правовых реформ можно назвать также попытку выделения муниципальной милиции из МВД (с 1996 года); реформу исполнительного производства, в том числе появление силовой защиты исполнителей судебных решений; появление частного нотариата как института, во многом предупреждающего судебные споры (во всяком случае, предназначенного для их предупреждения). Нельзя не сказать и о моратории на смертную казнь. Но он, скорее, был принят из-за нашего обязательства по одному из протоколов к Европейской конвенции о защите прав и основных свобод.

Почему же страна не почувствовала эффекта от правовых реформ? Почему правовые реформы в отличие от экономических фактически провалились, хотя институциональный дизайн изменился? Если кратко, думаю, вот почему.

1. Приоритет экономическим реформам был очевиден. Хотя потребность человека в справедливости и защите фундаментальная, она в отличие от потребности в пище все-таки не витальная. Пустые прилавки были видны всем, а к отсутствию справедливости, правовой защиты, произволу наши люди, к несчастью, привыкли. Потому и не было такого же четкого и мощного запроса, как на экономические реформы. Такая расстановка приоритетов воздействовала и на политиков. Что-то не припоминаю сказанных ими тогда слов о правосудии, независимом суде и т.п.

2. В отличие от экономических правовые реформы порождают иную мотивацию – как у агентов, так и у клиентов. Рыночная экономика фундаментально востребует частную инициативу, свободу. А вот путь к правовому государству, во-первых, не имеет частных агентов, а во-вторых, востребует не столько свободу, сколько соответствующее финансирование и определенную «социальную логистику».

3. Любая реформа должна иметь свои «мозг и ноги». Можно сказать, иметь «своего Гайдара». У правовой реформы такого «Гайдара» не было. Разве что Борис Золотухин, будучи депутатом Верховного совета РСФСР/РФ, активно продвигал концепцию судебной реформы и на первых порах, так сказать, курировал новые законы в этой сфере. Других примеров не припомню.

4. Наконец, правовая система не может действовать полноценно, если нет системы политической конкуренции. Необходима именно система, а не, как это было при Борисе Николаевиче, отдельные проявления этой конкуренции. Отдельные проявления оказалось как раз легко свернуть. В неконкурентной же среде органы правовой системы склонны работать по заказам политической власти, получая взамен свободу для удовлетворения собственных интересов.

Так что первое, что придется делать уже на новом этапе, – это проводить системную правовую реформу. Без нее не нужны ни «демократия», ни «рыночная экономика», ибо эти понятия будут оставаться прикрытием произвола и неравенства.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо. Сейчас я хочу предоставить слово Андрею Алексеевичу Нечаеву. Это, напомню, первый министр экономики в правительстве Бориса Николаевича Ельцина. Прошу.

 

Андрей НЕЧАЕВ (председатель партии «Гражданская инициатива», профессор, в 1992 – 1993 годах министр экономики России):

 «Альтернативой болезненной либерализации экономики могло стать только “второе издание военного коммунизма“, на что Ельцин не пошел»                              

Первое, с чего бы я начал, – ход экономической реформы, особенно период с конца 1991-го по 1992 год, в значительной степени определялся самой ситуацией, которая сложилась к этому моменту. С одной стороны, положение в экономике, где фактически был коллапс потребительского рынка, коллапс финансов и бюджета. С другой стороны –политическая ситуация в стране после распада СССР. Фактически Россия оказалась без многих базовых государственных институтов. Отсутствовали таможня, армия, граница, национальная валюта и многие другие основные составляющие государственности. Или это были квазиинституты. Например, Центральный Банк Российской Федерации в Советском Союзе был просто республиканской конторой Госбанка СССР с соответствующими крайне ограниченными и примитивными функциями. Отсутствовало Министерство иностранных дел – не де-юре, а опять-таки де-факто.

И мы с вами прекрасно знаем, что все рычаги управления российской экономикой в рамках Советского Союза находились у союзных ведомств, начиная с Госплана и кончая отраслевыми министерствами.

Эта ситуация во многом и предопределила те действия, которые мы вынуждены были предпринимать. Я сейчас невольно заочно полемизирую с нашими оппонентами, включая уважаемого мной Григория Алексеевича Явлинского и его неофитов. Они по сию пору упрекают нас в той последовательности действий, которая была выбрана: начиная с либерализации цен, которая явилась, наверное, первым серьезным реформаторским шагом. Шагом, который давным-давно к тому моменту назрел и перезрел. Еще в программе «500 дней» самого Григория Алексеевича говорилось о либерализации цен. Горбачеву это неоднократно предлагалось, но просто не хватало политической воли, потому что, понятно, мера крайне болезненная и крайне тяжелая.

Так вот, очень часто в качестве критического замечания выдвигают тезис, что сначала надо было создать институты, обеспечить демонополизацию экономики, сформировать конкурентную среду, провести приватизацию, а уже потом либерализовать цены. Замечательный, в сущности, совет, и в некоем академическом дискурсе я бы, наверное, с ним даже согласился. Вот только с ним было очень трудно согласиться в конкретной ситуации конца 1991 года, когда после принятого в 1987 году Закона о социалистическом предприятии доходы работников не контролировались. Оптовые цены тоже уже не контролировались, и был стремительно рушившийся бюджет с дефицитом, по разным оценкам, до 35 процентов ВВП. Соответственно, полное отсутствие возможностей дотировать те или иные продукты для поддержания стабильных цен на них.

В данном случае, каким образом можно было пытаться эти цены контролировать? Никаким. Если не принимать вариант, который, надо сказать, Борису Николаевичу Ельцину тоже предлагался. Такое «второе издание военного коммунизма» – тотальная карточная система, комиссары на заводах, изъятие зерна и продуктов питания у аграриев. Но, к счастью, не было той армии, которая готова была применить силу против собственных граждан. И не было того политического деятеля, который готов был отдать такого рода приказ.

Поэтому либерализация, при всей ее абсолютной необходимости как основы рыночных отношений, была еще и мерой вынужденной. Такой же, как известный указ о свободе торговли. Эта мера, во многом переписанная из польского опыта, была довольно простой попыткой создать новые возможности для насыщения рынка.

Внешне, конечно, все выглядело совершенно отвратительно – киоски жуткие, люди, торгующие на площадях старьем... Но эти меры позволили насытить рынок. И в этом смысле такая не очень, я бы сказал, эстетичная по внешним формам реализации мера сыграла свою вполне позитивную роль.

То же самое с либерализацией внешнеэкономических связей. Потому что это был единственный шанс восстановить практически разрушенный потребительский рынок и каким-то образом увеличить приток валюты в страну. Хотя, опять-таки, можно предъявить здесь массу претензий. Например, Эстония в какой-то момент стала крупнейшим экспортером цветных металлов. Совершенно очевидно, что в сделках фигурировал не совсем эстонский алюминий. Тем не менее, в конечном итоге, хотя какая-то доля валюты оседала по дороге, большая часть ее приходила в Россию и позволяла решать проблемы бюджета и критически необходимого импорта.

И я напомню, что за первые полгода, когда, собственно, последовательно проводилась политика финансовой стабилизации и либерализации экономики, курс доллара снизился примерно в три раза. Потом, когда началась кредитная вакханалия, взаимозачеты и прочее, дело закончились «черным вторником» на валютном рынке. Но вначале был такой понятный и зримый маркер позитивного эффекта финансовой стабилизации как укрепление рубля.

Я думаю, что если говорить об ошибках реформаторов, то, конечно, основная ошибка была совершена где-то летом 1992 года, в значительной степени в силу нерешительности Бориса Николаевича. На пост руководителя Центрального Банка вновь пришел Виктор Владимирович Геращенко. А Центральный Банк тогда не подчинялся правительству, реально не подчинялся. И нам приходилось с ним договариваться и каким-то образом координировать свою финансовую политику. Но с Виктором Владимировичем это делать было крайне затруднительно. И вот тогда фактически произошел отказ от политики финансовой стабилизации, началась, как я уже выразился, кредитная вакханалия из-за упомянутых взаимозачетов. Плюс массовые крупные кредиты сельскому хозяйству...  Массовые кредиты под завоз товаров на север... И так далее.

И фактически были перечеркнуты все позитивные итоги первых месяцев реформ – когда мы могли всерьез говорить об успехах финансовой стабилизации и почти остановке инфляции после ее катастрофического скачка сразу после либерализации. Действительно, ведь по ряду товарных групп, –  сейчас в это трудно поверить, но это так, – к лету                                                                                                                                           наметилось снижение цен. То есть были уже наглядные результаты финансовой стабилизации. Увы, произошел откат назад, который в значительной степени перечеркнул наши усилия.

Затем правительство пыталось опять закрутить финансовые гайки, в хорошем смысле, но вы знаете, что второй раз делать то же самое всегда гораздо сложнее, чем довести начатое до конца. И я, кстати, думаю, что, наверное, было бы политически правильным решением тогда правительству подать в отставку или, по крайней мере, всерьез предупредить президента о возможной отставке, чтобы сохранить ту политику, которую оно проводило первые полгода.

Должен вам сказать, что наряду с известными вынужденными мерами, связанными с либерализацией экономики, тогда, как ни странно, удалось обеспечить достаточно существенные заделы по, казалось бы, не первоочередным направлениям. Например, в конце 1991 года (просто привлекаю ваше внимание к моменту, когда страна рассыпалась и находилась на грани реального экономического коллапса), было принято постановление правительства (от 28 декабря 1991 года N 78) «Об утверждении положения о выпуске и обращении ценных бумаг и фондовых биржах в РСФСР». Надо сказать, что это постановление оказалось настолько удачным в профессиональном смысле, что оно много лет регулировало и финансовый рынок, и фондовый рынок, и деятельность бирж. И работало очень эффективно. Уже с 1992 года всерьез стали развиваться биржи. Сначала товарные, которые появились еще при Горбачеве, потом фондовые. В этой сфере был настоящий, на мой взгляд, прорыв. Здесь реформы достигли очень существенных результатов.

И сейчас у нас цивилизованный, «западный», в хорошем смысле этого слова, фондовый рынок. Так же можно сказать о банковском секторе, который тогда получил большой импульс для развития. Сейчас к нему огромное количество претензий, но я могу утверждать, что по уровню банковских технологий Россия ныне находится на одном из первых мест в мире. По тем технологическим возможностям, которые сейчас предоставляет своим клиентам российская банковская система, мы на голову опережаем, например, Германию. В Германии, например, почти невозможно с мобильного телефона осуществить какие-то платежи, а у нас это делает любой студент. И пенсионер тоже. Поэтому в сфере развития финансового сектора, чему началом послужило постановление, которое я упомянул, мы, мне кажется, просто фантастически продвинулись.

Существенное, на мой взгляд, продвижение, опять же если вести речь                                  не о ситуативных мерах, а о некоторых стратегических наработках, связано еще с одним сектором экономики. Здесь можно говорить о сопряженнности правовой реформы и экономической. Я имею в виду заделы, которые были созданы в части законодательства об акционерных обществах, акционерном капитале, в сфере корпоративного права. В этих областях мы заметно шагнули вперед, и сейчас, может быть, у нас еще недостаточно корпоративной культуры, не всегда есть корректное правоприменение, но что касается нормативной базы, мне кажется, наше акционерное законодательство вполне адекватно и вполне современно.

Ну и, наверное, последнее, где еще, на мой взгляд, было достигнуто серьезное продвижение. За очень короткий срок, практически с лета 1992 года, мы ввели конвертируемость рубля. Это был очень ответственный шаг, и он удался. Хотя, я помню, были мучительные дискуссии, в том числе даже в самом правительстве, где вроде бы собрались единомышленники. И там была точка зрения, что вообще не может быть сразу единого курса, что надо сохранить множественность курсов.

Самое смешное, что сейчас звучат слегка похожие предложения. И когда я слышу, в том числе даже от людей из окружения президента, не говоря уж о Государственной думе, об инициативе зафиксировать курс, я вспоминаю эти дискуссии 1992 года. Тогда сразу надо сказать: «Ребята, у нас будет множественность курса». Я одному из авторов таких предложений, который, вы знаете, предложил зафиксировать обменный курс на уровне 40 рублей за доллар, сразу написал письмо, в шутку, конечно, – с просьбой продать мне доллары по этому курсу.

Сейчас во многих областях экономической политики идет, к сожалению, откат назад. И я очень боюсь, что именно сфера валютного регулирования станет той зоной, где этот откат может оказаться весьма сильным, и произойти это может в самое ближайшее время. И это будет, конечно, разрушением одной из базовых основ рыночной экономики. Спасибо.

 

Евгений ЯСИН:

Сейчас я предоставляю слово Михаилу Александровичу Федотову. Он тоже был членом первого правительства реформаторов.

 

Михаил ФЕДОТОВ (председатель Совета при Президенте Российской Федерации по развитию гражданского общества и правам человека, в 1992–1993 годахминистр печати и информации Российской Федерации):

«Российский Закон о СМИ дал обществу технологию обеспечения свободы прессы, однако не привил культуру этой свободы»

Спасибо за приглашение принять участие в сегодняшней дискуссии о реформах 90-х годов прошлого века. В тот революционный период мне довелось довольно плотно заниматься вопросами формирования законодательства в сфере массовой информации и практики его применения.

Началось все с того, что в мае 1989 года мы с Юрием Батуриным и Владимиром Энтиным передали наш инициативный авторский проект Закона СССР о печати и других средствах массовой информации Борису Николаевичу Ельцину. Это был на Первом Съезде народных депутатов СССР. Борис Николаевич взял нашу брошюрку, положил в карман и сказал: «Очень важный проект. Мы будем его поддерживать и продвигать».

Прошло чуть больше года, и действительно наш проект стал законом. Причем, принят он был в очень примечательный день – 12 июня 1990 года. В то самое время, когда в одном из залов Московского Кремля Верховный Совет СССР принимал этот союзный закон о печати, в другом зале Первый Съезд народных депутатов РСФСР провозглашал Декларацию о государственном суверенитете Российской Федерации. В том факте, что российская свобода прессы родилась в тот же день и в том же месте, что и новая российская государственность, я вижу недвусмысленный намек Истории: либо они будут вместе процветать, либо вместе сгинут. Поэтому я убежден, что всякое ущемление свободы массовой информации – это одновременно удар по российской государственности. А всякий удар по российской государственности – это одновременно удар по свободе массовой информации.

Борис Николаевич это помнил и прекрасно понимал. Поэтому 12 июня 1993 года на пресс-конференции в Кремле Ельцин сказал: «Думаю, мало кто помнит, а жаль, что именно 12 июня три года назад был принят первый в нашей стране закон о печати. То есть сегодня тройной праздник» (он имел в виду еще и годовщину первых выборов Президента России 12 июня 1991 года).

Сопоставляя даты принятия Закона СССР о печати в июне 1990 года и окончания советской эпохи в августе 1991 года, не могу отделаться от мысли о гениальном предвидении главного партийного идеолога брежневского периода, члена Политбюро и секретаря ЦК КПСС Михаила Андреевича Суслова. Осенью 1968 года на заседании Политбюро ЦК КПСС обсуждался проект Закона СССР о печати, – документ вполне умеренный, ничего радикального. Тем не менее, Суслов, усмотрев в нем смертельную опасность для режима, сказал: «Известно, что между отменой цензуры в Чехословакии и вводом советских танков в Прагу прошло всего четыре месяца. Я хочу знать: если мы примем этот закон о печати, то кто будет вводить танки в Москву?»

Как это ни удивительно, история подтвердила обоснованность опасений Суслова: 1 августа 1990 года Закон о печати вступил в силу, а 19 августа 1991 года в Москву вошли танки.

С принятия союзного Закона о печати начались принципиальные преобразования в сфере массовой информации, а следовательно, в сфере свободы слова, свободы мысли, свободы выражения мнений. Конечно, этому предшествовала политика гласности, которая была провозглашена Михаилом Сергеевичем Горбачевым. Именно она логично и неминуемо выводила на Закон о печати.

Но до принятия Закона о печати гласность была не правом, а привилегией. Привилегия – то, что тебе могут дать, а могут не дать. То, что можно было напечатать, например, в журнале «Огонек», нельзя было опубликовать, скажем, в газете «Труд». Причем, тот факт, что статья, например, о химическом оружии напечатана в «Огоньке» на этой неделе, совершенно не означал, что на следующей неделе можно будет в том же журнале продолжить эту тему. На каждую острую публикацию требовалось получать отдельное разрешение. Иногда достаточно было устного указания Александра Николаевича Яковлева, иногда – решения Политбюро ЦК КПСС. Без этого органы Главлита СССР не пропускали ничего ни в печать, ни в эфир.

Мы часто сетуем на засилье цензуры, которая сегодня отнюдь не тотальна и действует преимущественно через неформальные практики. Напротив, до вступления в силу Закона о печати цензура была тотальна, вездесуща и официальна, хотя действовала негласно, под завесой секретности. Без штампа цензора, а цензор сидел в каждой типографии, в каждом издательстве, без его штампа «Разрешено в набор», «Разрешено в печать», «Разрешено на выпуск в свет» нельзя было издать ни книгу, ни газету, ни листовку.

Даже в 1988 году, в разгар политики гласности, когда мы пытались опубликовать наш проект Закона о печати, это оказалось почти невозможно. Главлит, понимая, что наш проект означает ликвидацию цензуры, повсеместно блокировал его публикацию. Поэтому в конце концов мы смогли его впервые опубликовать только на эстонском языке в спортивной газете «Спордилехт». А, по цензурным правилам, если какой-либо текст был один раз опубликован, то его уже можно было перепечатывать, не опасаясь запрета цензуры. И это позволило редакторам, прежде всего, региональных молодежных газет, опубликовать наш проект практически по всей стране.

Появление союзного Закона о печати ставило свободу слова, с одной стороны, в определенные правовые рамки, а с другой – возводило эту норму на определенный правовой базис. Нужно было этот базис расширять, укреплять. И главное – формировать культуру свободы прессы. В Советском Союзе подобной культуре неоткуда было взяться ввиду отсутствия свободы как таковой. Скажу больше, культура свободы прессы не сформировалась у нас в стране и по сей день. К величайшему сожалению, надеяться на формирование этой культуры и в обозримом будущем не приходится.

Союзный Закон о печати вступил в силу вскоре после того, как была принята Декларация о государственном суверенитете Российской Федерации и сформировано первое правительство Бориса Николаевича Ельцина, который тогда был председателем Верховного Совета Российской Федерации. Естественно, с первого же дня началась борьба за реализацию Закона о печати и, в том числе, за создание альтернативы той партийно-государственной машине пропаганды, которая существовала все советские десятилетия.

Мы в российском Министерстве печати и массовой информации решили действовать одновременно по нескольким направлениям. Во-первых, помогали редакционным коллективам существующих изданий регистрировать их в качестве независимых СМИ (так получили свободу «Комсомольская правда», «Огонек», «Новый мир», «Знамя» и другие). Во-вторых, мы затеяли переговоры с руководством ЦК КПСС о дальнейшей судьбе газеты «Советская Россия», а также региональных и местных газет, которые формально считались совместными партийно-советскими изданиями. Причем убыточные газеты поддерживались из бюджета РСФСР, а прибыльные весь доход перечисляли в бюджет КПСС.

В результате переговоров появилось соглашение, согласно которому «Советская Россия» остается партийным изданием, а все областные, краевые, городские и районные газеты отходят к соответствующим советам народных депутатов. Тем самым мы сумели хотя бы частично освободить эти издания от партийного диктата.

Наконец, в-третьих, Минпечати принялось инициировать и поддерживать создание независимых межрегиональных газет. Это, конечно, было очень сложным делом, поскольку никакого опыта у нас не было. Приходили в министерство люди с хорошей журналистской репутацией, но тоже без должного менеджерского опыта и предлагали вместе с Минпечати выпускать у себя в регионе независимую демократическую газету. Мы соглашались, помогали деньгами, бумагой, типографскими мощностями и прочим. В общем, в результате было создано несколько десятков межрегиональных газет, и некоторые из них, как это ни удивительно, издаются до сих пор. Хотя в большинстве своем они, конечно, сгинули.

В таком состоянии постоянного конфликта с союзными и партийными властями мы прожили до августа 1991 года. После августа сменилось правительство и рухнул Советский Союз вместе со всеми его структурами власти. И очень важный результат провала ГКЧП – указ Ельцина о запрете КПСС и национализации партийного имущества. Как раз благодаря этому указу многие наши суды получили хорошие помещения.

 

Реплика:

Не получили они.

 

Михаил ФЕДОТОВ:

Очень многие районные суды, как правило, получили здания райкомов партии. Это же касается партийных издательств – они перешли в ведение Минпечати,    и редакции многих независимых тогда изданий обрели в них приют. Тому в немалой степени способствовал союзный Закон о печати, который впервые установил, что редакция СМИ является юридическим лицом, действующим на основании своего устава. Данная норма привела к тому, что, например, редакция журнала «Огонек», которая никогда прежде не была юридическим лицом, а существовала как внутреннее подразделение издательства «Правда», принадлежавшего, в свою очередь, Управлению делами ЦК КПСС, смогла обрести юридическую самостоятельность. И если раньше все деньги, которые зарабатывал журнал «Огонек», уходили в партийную кассу, то теперь они в основном принадлежали самим журналистам.

Как только журналистский коллектив принял устав и редакция «Огонька» стала юридическим лицом, появилась возможность поставить вопрос о разделе имущества с издательством «Правда». Именно по такому юридическому сценарию проходил раздел многих партийных издательств. Конечно, после запрета КПСС этот процесс проходил более успешно, чем до того. В результате произошел полный распад системы партийно-государственной пропаганды.

Говоря о реформах в сфере свободы слова, нельзя обойти вниманием российский Закон о СМИ, который был принят уже после распада СССР, 27 декабря 1991 года. Написанный теми же авторами, он преодолел все компромиссы и недомолвки союзного закона. По сути, он дал в руки общества отработанную технологию обеспечения свободы прессы.

Огромную роль играли и ельцинские указы начала 90-х годов. Как вы знаете, 1992 год прошел в позиционной борьбе. Главным событием того года я бы назвал процесс по делу КПСС в Конституционном Суде Российской Федерации. При всех критических оценках решения, вынесенного Конституционным Судом, я считаю, что процесс был нами выигран: указы президента Ельцина о запрете КПСС суд признал соответствующими Конституции России. Противоположный исход дела мог привести к импичменту главы государства. Во всяком случае, оппозиция очень рассчитывала на то, что Конституционный Суд даст ей в руки необходимые козыри.

Кроме того, я полагаю, что те, к сожалению, немногочисленные политико-правовые оценки советского режима, что содержатся в постановлении Конституционного Суда по делу КПСС, имеют исключительное значение. Характеристика советской системы как существовавшей многие десятилетия диктатуры, опирающейся на насилие, – это принципиально важная правовая позиция, которую каждый школьник должен знать.

 

Евгений ЯСИН:

Еще пять минут и заканчивайте, пожалуйста.

 

Михаил ФЕДОТОВ:

Перечислю лишь некоторые из указов президента Ельцина, касавшихся свободы слова: Указ от 21 августа 1991 года – «О средствах массовой информации в РСФСР», Указ от 22 августа 1991 года – «О деятельности ТАСС, Информационного агентства "Новости" и ряда газет по дезинформации населения и мировой общественности о событиях в стране», Указ от 27 августа 1991 года – «О бюро независимой радиостанции "Свобода"/"Свободная Европа"», Указ от 11 сентября 1991 года –  «О мерах по защите свободы печати в РСФСР», Указ от 20 февраля 1992 года – «О дополнительных мерах правовой и экономической защиты периодической печати», Указ от 11 ноября 1992 года – «Об освещении событий в районе чрезвычайного положения средствами массовой информации» (толчком стал осетино-ингушский конфликт), Указ от 20 марта 1993 года – «О защите свободы массовой информации».

20 марта 1993 года был подписан еще один указ – «О гарантиях информационной стабильности и требованиях к телерадиовещанию». Текст готовил Юрий Михайлович Батурин, который в тот момент был помощником президента по национальной безопасности. Не сговариваясь, мы с ним подготовили в один день два указа, которые, на мой взгляд, прекрасно дополняли друг друга.

После событий 3–4 октября 1993 года тематика и стилистика указов меняется. Указ от 29 октября 1993 года –  «Об информационных гарантиях для участников избирательной кампании», Указ от 31 декабря 1993 года – «О дополнительных гарантиях права граждан на информацию»; и в этот же день – «О судебной палате по информационным спорам при Президенте Российской Федерации».

Вот какие указы издавались президентом в начале 90-х годов. С течением времени таких указов становилось все меньше, инициативу в сфере массовой информации все больше перехватывала Государственная дума. И, к чести Государственной думы, надо сказать, что в середине 90-х годов было принято как минимум два очень правильных и полезных закона – «О государственной поддержке средств массовой информации и книгоиздания в Российской Федерации» и «Об экономической поддержке районных и городских газет». Хорошие были законы. Вполне работоспособные, достаточно демократичные. К сожалению, в 2004 году в рамках общей кампании по монетизации льгот они были признаны утратившими силу. Сейчас бьемся над тем, как вернуть утраченное.

Но Дума не была бы собой, если бы не пыталась испортить Закон о СМИ. Началось это еще в 1993 году, когда депутаты пытались узаконить создание Федерального наблюдательного совета, который должен был формироваться парламентариями и выполнять функции цензуры на телевидении, радио и в информационных агентствах. К счастью, эти новеллы не успели вступить в силу и ушли в прошлое после принятия Конституции РФ 1993 года.

Поправки, которые вносились в Закон о СМИ в 1995 и в 1998 годах, были, надо сказать, довольно бессмысленные, но сравнительно безвредные. Будучи результатом депутатских эмоций, они написаны довольно неуклюжим юридическим языком, что предотвратило реальный ущерб от них. Гораздо больше вреда принесли поправки, внесенные после 2000 года.

И последнее, что я хотел бы сказать, предваряя тем самым выступление Анны Григорьевны Качкаевой. Именно в середине 90-х годов началось формирование медийных империй. Одновременно начинается постепенное сворачивание свободы массовой информации – во-первых, из-за стремления властей минимизировать распространения негативных сведений о чеченской войне, а во-вторых, из-за абсолютного презрения властей и медийных олигархов к правилам журналистской этики, опирающимся на то, что журналист несет ответственность перед своей аудиторией. И для медиамагнатов, и для чиновников эти представления были чуждыми, непонятными, вредными. В результате мы теперь имеем то, что имеем. Спасибо за внимание.

 

Евгений ЯСИН:

Я предоставляю слово Анне Григорьевне Качкаевой. Она профессор нашего факультета медиакоммуникаций. А до этого одна из руководителей «Интерньюс» – магическое для меня слово…

 

Анна КАЧКАЕВА (профессор департамента медиа факультета коммуникаций, медиа и дизайна НИУ ВШЭ):

«Медийщики в 90-е не выдержали испытания свободой, и все-таки в тот период российские СМИ вписались в мировой медиаландшафт»

Еще радио «Свобода». Двадцать с лишним лет. Ну, это ничего. Свобода – не магическое слово.

Добрый вечер. Я начну с картинки. Узнаёте? Я начну с нее, и совершенно не случайно. Все вы наверняка узнали кукольных двойников известных политиков времен Бориса Николаевича – персонажей популярной и скандальной в 90-е годы программы НТВ «Куклы». Куклы, запечатленные на моем айфоне, сейчас выставлены за стеклом, в витрине одного из залов екатеринбургского Центра Ельцина.

И, если угодно, эта витрина в каком-то смысле знаменует начало и конец того исторического этапа, о котором я буду говорить. Речь пойдет о медийной свободе. Потому что эти куклы – они, конечно, свидетельство того, как первые лица и сам Борис Ельцин относились к пониманию свободы и что медиа могут в обществе. И нынешнее нахождение кукол в качестве экспонатов в фактическом зазеркалье (витрина, а не телеэкран) – свидетельство изменившегося медиаполя. Как и очевидное понимание всеми здесь, что таких кукол на нынешнем экране быть не может, впрочем, и никаких других тоже. И куклы стоят за стеклом как памятник той эпохе, в которой мы, медийщики, не выдержали испытания свободой.

Мы сегодня наблюдаем два дискурса, которые не пересекаются: неолибиреальный (положительная роль СМИ в демократическом процессе) и медиакратический (негативное воздействие медиа и их эффекты). Если вспомнить мысль Дугласа Норта, на которого уже ссылался Евгений Григорьевич, о формальных и неформальных правилах в странах переходного периода, или в гибридных режимах, как их любит называть Катя Шульман, то мы, в общем, получим характеристику медиасферы 90-х с ее, с одной стороны, плюсами, а с другой стороны – с  теми минусами, которые ощущаем через пятнадцать лет.

Либерализация экономики и относительно демократическая форма государственного управления, естественно, ввели и, в первоначальном виде хотя бы, сформировали СМИ как в определенной мере самостоятельный общественный институт. О чем Михаил Александрович Федотов сегодня уже сказал. Это и принятые законы. Это и рождение Всероссийской государственной телерадиокомпании (кстати, в отличие от институтов, о которых сегодня говорили мои коллеги, ВГТРК родилась за год до 1991 года). Ну, как почта и телеграф, ВГТРК тоже символизировала новую медийную институцию новой государственности. А дальше уже «Ельцин на танке» – это такой же символ начала эпохи новой России в репортаже Первого канала, как «Лебединое озеро» – символ  окончания эпохи прежней.

Многое в медиаэпохе Ельцина было в «прямом эфире»: прямые трансляции CNN со стреляющими по Белому дому танками,  первая чеченская война – «первая телевизионная»  в истории отечественных медиа. В так называемую медиатизированную эпоху, в которую вступил весь мир в 80-е годы, мы вошли чуть позже – после перестройки. И Ельцин как ее персонаж, и все, что происходило дальше, – олигархи, министры, телезвезды и телекиллеры, – все это были ее символы. Так вот, первое: СМИ, а потом и медиа – самостоятельный общественный институт.

Второе – конечно же, во времена Ельцина была реализована идея, что средства массовой информации – это не только свобода слова, но и прибыльный бизнес. Хотя первые десятилетия этот в перспективе прибыльный бизнес, скорее, использовался как политическая дубина: бизнес конвертировали во власть, власть обратно в бизнес. И потому Борису Николаевичу иногда приходилось разводить и останавливать олигархов. В 1997 году, в разгар информационных войн, он пригрозил «семибанкирщине», предупредив, чтобы олигархи поосторожнее вели свои медиавойны. Потому что четыре правительства, смещенные на глазах у телезрителей, – это одновременно и достижение медиадемократии, и медиатизации политики, и такой «разгул» в каком-то смысле и привел к контролю за медиапотоками со стороны правящего истеблишмента. Теперь это явление можно называть уже скорее медиакратией, а не медиадемократией.

Третье, опять же плюс, – именно в то десятилетие создалась открытая медиасистема, которая постепенно вписалась в глобальный медиаландшафт. И уже упомянутое открытие в Москве бюро «Свободы», и допуск других иностранных радиостанций в информационное поле страны, и конкурсная процедура лицензирования, а также иностранцы на рынке и их вхождение в медиакапиталы, конверсия военных частот для нужд вещания и «подвижной» (в том числе мобильной) связи… Сейчас многие из этих процессов тоже в сильнейшей мере регулируемы, но тем не менее.

Отмечу еще освоение западных бизнес-моделей, приход в Россию глобальной рекламы, что принципиально. Представьте, до 1995 года не только понимания, что такое рекламный рынок, но и самого закона о рекламе не было.

Появился опыт регулирования во всей медиасфере. Важнейшая тема – развитие региональных рынков СМИ и создание тысяч рабочих мест. Обучение стандартам и сотрудничество в сфере контента с международной медиасредой. Так, в Автономной некоммерческой организации «Интерньюс» я возглавляла отдел тренинга: за 10 лет у нас прошли обучение 14 тысяч сотрудников региональных российских телерадиокомпаний – от директоров до рядовых журналистов и операторов.

Ну, и, наконец, четвертое – медиатизация всех сфер  жизни, о которых я сказала, произошла на фоне меняющейся мировой медиасистемы и ее кризисов: увеличение объемов информации в мире, информационный шум, столкновение локальных и глобальных информационных потоков, выяснение отношений между глобальной и национальной повесткой дня, стремительное развитие Интернета и сетевой демократии. И, главным образом, медиатизация в нашем случае повлияла на сферу политики: доступ к созданию и распределению властных полномочий все больше стал зависеть от взаимодействия с информационными потоками.

Таким образом, в ельцинское десятилетие мы были свидетелями, безусловно, реализации идеи, согласно которой СМИ играют положительную роль в установлении демократии. Это ранний Ельцин. Перечислю, что за этим стоит. Признание ценности свободы слова первыми лицами страны, их окружением, главными людьми, отвечающими за политику… Признание, что вездесущность и критический тон медиа – необходимость и неизбежность… Это очень важное ощущение для элит, которое в 2000 году было сильно поколеблено. Безусловная трансформация журналистики – потому что именно тогда наши коллеги начали активно осваивать профессиональные навыки и  принципы работы рыночных СМИ. И развиваться стали СМИ по западным образцам, с нуля. Начиная с частного агентства Интерфакс, яковлевского «Коммерсанта», НТВ Гусинского. Появление звезд и кумиров, чего не было раньше, – в печати, на телевидении, на радио. Появление новых радиостанций, от «Эха Москвы» до многих музыкальных станций. Заявленная, но не реализованная тогда на Первом канале идея общественного ТВ (к сожалению, искаженная, так и не осознанная как общественная службы для общественного блага). Конечно, сегодняшнее ОРТ – это имитация. И общественное телевидение имени Березовского на первой кнопке – тоже была лишь фикция.

Но все-таки именно в 90-е, подчеркну еще раз, был заложен рынок медиа со всеми его основными технологическими, содержательными и аудиторными «кирпичами». Это и рекламный рынок, и принципиально новое законодательство, и многоканальное телевидение, и кабельно-спутниковый бизнес. И развитие региональной медиаиндустрии с частными владельцами и тысячами новых рабочих мест, создание крупнейших медиахолдингов. Допуск иностранцев. Институт лицензирования. Закладка будущих цифровых средств мобильной связи. Это всё середина 90-х. Мощнейший рынок медиаразвлечений, от сериалов до киноиндустрии. И, в общем, то, что позволило в результате этого нашей телевизионной сфере торжествовать на глобальном рынке, в том числе проводя последнюю Олимпиаду.  Это из плюсов и исторических заслуг.

Теперь о минусах. Все положительное, о чем я сказала,  не помешало на излете 90-х укрепиться другому вектору в медиасфере, связанному с жесточайшей пропагандой и манипулированием информацией. Во многом и неконтролируемый поначалу рынок, и свобода от всего, и слабое государство, и олигархическое влияние на медиа – особенно в период выборов и борьбы  олигархических кланов с представителями правительства – сыграли свой недобрую службу. В частности, подорвали доверие граждан «независимые» СМИ, вступившие в «чужие войны» по разные стороны баррикад. Об этом и Березовский, и Гусинский потом неоднократно рассказывали в больших интервью. Но дело не только в утрате СМИ ответственности перед обществом, забвении того, что они  обязаны работать для общества и ради него.

Так и не был сформирован, о чем уже сегодня говорили, запрос граждан на независимые от государства и крупного капитала медиа, на  финансирование СМИ, нужных самим гражданам. В головах так и не появилась связка, которую я называю «связь свободы слова с комфортом и колбасой». Ситуацию, повторю, усугубили информационные войны и «споры хозяйствующих субъектов», которые усиливали недоверие, усталость общества. В результате к окончанию ельцинского срока была произведена переконфигурация медиасферы в пользу контроля медиа государством и новыми политическими игроками.

К сожалению, в этот период закладки рыночных отношений так и не удалось отделить медиасобственность от аффиляции с государством,  а гражданам так и не объяснили  глубинную связь между свободой слова, общественным благом и развитостью демократических институтов. Ну и, наконец, именно  после 1996 года была сильнейшим образов медиатизирована политика: образ – важнее смысла, развлечение – важнее информации, эмоции – важнее рациональных аргументов.  В общем,  «Голосуй сердцем!». Мы в каком-то смысле превратились в «нацию телезрителей». Теперь наблюдаем результат.

Итак, мы перешли от власти СМИ, это горбачевский, а затем ранний ельцинский период, к власти через СМИ – после 1996 года. А теперь пришли к уже оформившейся медиакратии с искаженной медиадемократией, где есть и комодификация лояльности, и аффилирование медиабизнеса с государством, и договоры об информообслуживании между региональными властями и СМИ. Ну и, наконец, телевизионная олигополия, когда основные телевизионные ресурсы принадлежат трем финансовым группам, связанным с Кремлем.

Российская медиасистема испытывает трудности двойного перехода. Не только социально-экономического, от социализма к рыночной экономике и демократии, но и «цифрового», когда из-за смены аналоговых медиа цифровыми меняются правила, бизнес-модели, а традиционные медиа становятся фрагментированными, индивидуальными, интерактивными. Причем «транзит» этот происходит на громадной территории, с «родимыми пятнами» предыдущих 20 лет и в сфере медиабизнеса, и в сфере контроля СМИ со стороны государства, и в сфере отношений аудитории с медиа. 

Но все-таки непреходящее значение эпохи Ельцина состоит для медиасистемы России в том, что, пусть и с опозданием, она была вписана в мировой медиаландшафт. Она, безусловно, получила импульс свободы как идеи права на свободу и начала движение в этом направлении. А как мы свободой воспользовались, это уже другой вопрос. И  не только к медиа. Спасибо

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо, Анна Григорьевна. Теперь я предоставлю слово представителю Фонда первого Президента России Евгению Степановичу Волку. Он расскажет нам о внешнеполитической деятельности Бориса Николаевича.

 

Евгений ВОЛК (заместитель директора Фонда «Президентский центр Б.Н. Ельцина»):

«При Ельцине новая Россия стала участником “большой восьмерки” и полноправным членом мирового сообщества»

85-летие Бориса Николаевича Ельцина еще раз ярко высветило тот факт, что в нашем обществе существуют весьма разные точки зрения на роль первого Президента России в истории, разные взгляды на его историческое наследие. При этом ожесточенные споры идут вокруг экономической реформы, вокруг реформы правовой, вокруг свободы слова и печати. И как-то на втором плане оказываются проблемы внешней политики. Хотя здесь наследие Ельцина очень и очень весомое.

Создается впечатление, что большинство смирилось с пропагандистским клише, согласно которому в эти годы, в годы правления Бориса Николаевича, Россия «стояла на коленях», независимой внешнеполитической линии не было, и вроде бы никакой дискуссии на эту тему больше вести и не стоит. Это неправильно. Как сейчас видится, у Ельцина была вполне стройная и убедительная внешнеполитическая концепция, которая основывалась, по сути, на общепризнанном положении, что внешняя политика должна служить интересам гармоничного и эффективного развития страны, ее экономики и общества. И, надо сказать, он смог обеспечить России очень сильные позиции в мире, добился признания новой демократической России в качестве полноправного члена мирового сообщества. Именно при нем наша страна стала полноценным участником «большой восьмерки» – клуба ведущих развитых государств мира.

Как во времена СССР, при Ельцине на первом плане стояли вопросы ограничения и сокращения вооружений, Это составляло безусловную необходимость в условиях тяжелого экономического положения страны. Однако в сравнении с годами холодной войны российская позиция на этом направлении стала более открытой, более конструктивной, более динамичной. Именно благодаря этому удалось достичь в довольно короткие сроки соглашения с Соединенными Штатами Америки о сокращении стратегических наступательных вооружений и заключить СНВ-2. Напомню, что документ был подписан в январе 1993 года Джорджем Бушем и Борисом Ельциным, но Государственная дума так и не ратифицировала договор, а в начале нулевых годов Россия вообще отказалась от него.

При Ельцине продолжался процесс реализации договоренностей в общеевропейском масштабе о сокращении вооруженных сил в Европе, но и из этого соглашения мы вышли не так давно. Вывод войск из Германии стал важным фактором укрепления доверия к России в Европе.

Наконец, одним из ключевых принципов для Ельцина было понимание того, что полноценное развитие России не может проходить без ее участия в действенных международных интеграционных объединениях политического, экономического и иного характера. Именно при Ельцине, в середине 1990-х годов, были достигнуты настоящие прорывы в сфере отношений с Европейским Союзом. Это, прежде всего, заключение в июне 1994 года Соглашения о партнерстве и сотрудничестве с ЕС. Правда, из-за чеченской войны оно вступило в силу только в 1997 году. Официально его срок истек в 2007 году, и нового соглашения не удалось достичь и поныне, Тем не менее, до событий на Украине, то есть практически еще семь лет, это соглашение продолжало действовать, а на некоторых направлениях сохраняет свою актуальность и сейчас.

При Ельцине были де-факто признаны значение и роль НАТО как одного из гарантов безопасности в Европе. В этом отношении стоит напомнить о программе «Партнерстве ради мира», которая была подписана нами в июне 1994 года. Причем Россия была отнюдь не последней из восточноевропейских стран, которая присоединились к этому важному документу. В этом же ряду – Основополагающий акт о взаимоотношениях России и НАТО, который был подписан Ельциным в Париже в 1997 году. Тем самым были заложены фундаментальные основы взаимодействия России и западных интеграционных объединений. Хочу напомнить, что сейчас отношения Российской Федерации с ЕС и с НАТО практически заморожены и находятся на нулевой, если не сказать отрицательной, отметке.

Наконец, важным элементом для политики Ельцина, как сейчас видится, был отказ от поддержки диктаторских режимов третьего мира, которые в прошлом декларировали поддержку советской (или позже российской) политики, а взамен требовали экономической и военной помощи. Произошел радикальный пересмотр отношений со странами, которые не придерживались стандартов демократии, правового государства и гражданского общества. Это тоже способствовало повышению авторитета России, ее выходу на новые внешнеполитические рубежи.

В очень сложный период для нашего государства – на переходе от советской государственности к российской – в конце ноября 1991 года мне довелось переводить деловую беседу Ельцина с одной высокопоставленной иностранной делегацией. Основываясь на своем личном впечатлении, могу сказать: когда до распада СССР и возникновения новой России оставались считанные дни, у Ельцина было отчетливое стратегическое представление о роли России в мировой системе международных отношений, ясное видение ее государственного суверенитета, осознание жизненной важности сочетания партнерства, сотрудничества и взаимодействия с иностранными государствами.

К сожалению, если мы посмотрим на современную ситуацию, то придется признать: очень многие элементы внешнеполитического наследия Ельцина, которое тогда выдвинули Россию на передний план мирового процесса, оказались пересмотрены. Нас с разных сторон втягивают в новую холодную войну и гонку вооружений – между тем не без помощи этой ловушки погиб Советской Союз. И это, думаю, один из очень серьезных факторов современного развития России, который требует глубокого осмысления со стороны нашего политического истеблишмента, научного сообщества, общественных кругов.

Два месяца назад в Екатеринбурге открылся Ельцин Центр – уникальная по российским меркам общественная институция, включающая музей, библиотеку, архив, общественно-политические дискуссионные площадки, культурный и детский центры и многое другое. Сохранение исторического и политического наследия Ельцина  – это в значительной мере гарантия продвижения России по тому пути, который был заложен в начале 90-х годов, пути к демократии, правовому государству, гражданскому обществу, к интеграции в цивилизованный мир.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо большое. Следующий Красавченко. Пожалуйста, Сергей Николаевич!

 

Сергей КРАСАВЧЕНКО (ректор Международного университета в Москве, в 19931999 годах первый заместитель руководителя Администрации Президента РФ, советник Президента России):

«Уже в конце 90-х стратегию развития как главную функцию высшей власти постепенно заменяла тактика выживания»

Докладчики замечательно говорили о том, что происходило в первые годы руководства Россией Борисом Николаевичем Ельциным. Я считаю, что это было лучшее для него время. Имею в виду два года на посту Председателя Верховного Совета РСФСР и первый президентский срок. То есть период до 1996 года. Главное, что было, и сегодня об этом вспоминали, в деятельности Бориса Николаевича Ельцина, – им двигала не просто боль за Россию, не просто эмоции. Он справедливо полагал, что главная функция верховной власти, особенно в такой стране, как Россия, это – стратегия развития. Именно она определяла атмосферу в его окружении, и это понимали все, кто работал рядом с ним. То, о чем говорили Андрей Нечаев, Михаил Федотов, Евгений Григорьевич, Анна Григорьевна, Евгений Степанович, подтверждает мои наблюдения.

Так, и в политике, и в экономике, и в средствах массовой информации, и в общественной жизни проводился общий курс на создание условий для конкуренции. Пусть достичь этого в полной мере и не удалось, но стратегия это предполагала. Гарантии конкуренции заложены и в Конституции 1993 года, по которой тогда был избран новый парламент. К сожалению, именно конкуренция как неотъемлемый элемент развития страны у нас сегодня постепенно исчезает.

Не буду сейчас говорить об ошибках, которые, безусловно, были, хочу лишь отметить, что эта стратегия развития во многом определяла, повторяю, всю атмосферу в структурах власти. Михаил Александрович, вероятно, помнит, как проходили рабочие совещания в администрации Ельцина. Всякий раз вначале обсуждалась первоочередная задача – на неделю или на месяц, или на несколько лет. То, что касалось реализации стратегии, что касалось всей страны. Вторым был вопрос: что должен сделать для этого президент? Принять указ, выступить и т.д. Третий вопрос – как это отразится на его рейтинге. Тогда слово «рейтинг» еще не говорили, но о популярности президента думали. И только на четвертом месте был вопрос, что же надо сделать, чтобы поддержать президента, который ради стратегической цели шел на непопулярные решения.

Боюсь, что сегодня стратегия развития как главная функция высшей власти заменена тактикой выживания. И отсюда первоочередное и столь большое внимание к рейтингу первых лиц. Один руководитель крупной сотрудничающей с Кремлем пиар-компании объяснял мне в 2001 году: «Как вы не понимаете, в администрацию пришли рекламщики. Их задача – продать товар. Они успешно его продают». После 1996 года курс на стратегию начал размываться и в ельцинской администрации. И все же спасибо Борису Николаевичу за то, что он оставил примеры решения подлинно долгосрочных задач, заложил другой стиль отношений.

В день рождения Бориса Николаевича мы со студентами посетили Новодевичье кладбище, где похоронен первый Президент России, возложили цветы на его могилу. А потом собрались в университете, у портрета Ельцина. После этого был просмотр фильма и дискуссия. Мы спрашивали студентов: для чего вам нужно знать о Ельцине? Вам, молодым людям? Они признали, что эта тема актуальна, что для них главное – понять, как все было на самом деле, чтобы оценить то, что есть. И представить, что с нами будет дальше. Спасибо.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо. Теперь Александр Сергеевич Мадатов.

 

Александр МАДАТОВ (доцент РУДН):

«До сих пор в общественном мнении сохраняются некоторые мифологемы 90-х годов»

Сегодня, когда постоянно сталкиваешься с критикой «окаянных 90-х», наш Круглый стол для меня лично в какой-то степени подобен глотку свежего воздуха. Я согласен с многим, о чем сегодня тут говорилось, и с большим интересом слушал выступавших. Но хотел бы остановиться на двух мифологемах, которые родились еще тогда, в 90-е годы, и которые до сих пор поддерживаются, в том числе и отдельными представителями демократической и либеральной общественности.

Первое – это миф о расстреле парламента «кровавым режимом» Бориса Николаевича Ельцина. Даже в этой аудитории на одном из круглых столов мне пришлось слышать такие оценки. Я не буду вдаваться в подробности, все здесь хорошо знают историю. Я был рядовым участником тех событий. Помню, как мы, человек сорок, собравшись у Моссовета, требовали ввести войска и предупреждали, что если президент не сделает этого, сами возьмем в руки оружие и пойдем на Белый дом. И я уже писал неоднократно, что все-таки стреляли не по парламенту, а по вооруженным бандитам, засевшим в здании Верховного Совета РФ. В конечном итоге это все-таки был поворотный момент подавления коммуно-фашистского путча. Страшно представить, что было бы, если бы к власти пришла тогда другая сторона.

И вторая мифологема – о президентских выборах 1996 года. Не говорю уже о представителях коммунистической оппозиции, но даже от весьма уважаемых и компетентных экспертов приходилось слышать, что в действительности тогда победил Геннадий Зюганов. И, мол, ошибка власти в том, что ему не дали стать президентом. Что у Зюганова якобы украли победу.

Однако этот миф опровергается элементарной арифметикой. Насколько я помню, Ельцин получил в первом туре 35 процентов голосов. 15 процентов получил Лебедь, 7 процентов – Явлинский, 6 процентов – Жириновский. Во втором туре от электората Лебедя отошли к Ельцину две трети голосов. И еще добавилась половина голосов сторонников Явлинского. Причем другая половина проголосовала против обоих кандидатов.

Таким образом, в любом случае Ельцин получил свыше 50 процентов, и фальсификации были очень незначительные. Не сравнимые по масштабу с некоторыми последующими кампаниями. Другое дело, что были политические манипуляции, были огромные денежные вливания. Но все-таки победил Ельцин.

Теперь о свободе слова. Здесь достаточно об этом говорилось. И я бы хотел напомнить, что, кажется, у нас за всю политическую историю ни на одного политика печать и электронные средства массовой информации не обрушивали столько грязи, сколько с 1990-го по 1999 год, в период нахождения его у власти, обрушивалось на Ельцина. При этом не были закрыта ни одна оппозиционная газета и ни один телеканал. Я нередко говорю студентам, что если бы Ельцин подавал в суд за каждое оскорбление, он бы тысячу раз пустил по миру газету «Завтра» и другие оппозиционные издания. Но он не опускался до мести за клевету. Спасибо за внимание.

 

Михаил ФЕДОТОВ:

Александр Сергеевич, все-таки я с вами не соглашусь по поводу закрытия газет. Как раз в августе 1991 года были закрыты шесть газет, в том числе «Правда», «Советская Россия», «Московская правда».

 

Александр МАДАТОВ:

Приостановлены.

 

Михаил ФЕДОТОВ:

Да, в указе говорилось «приостановить выпуск». Но фактически это означало закрытие, поскольку все имущество этих СМИ передавалось Минпечати РФ. Однако уже через несколько дней нам удалось найти решение, и эти издания возобновили выпуск, только в качестве независимых средств массовой информации. Я считаю, что это было очень хорошее решение.

В продолжение ваших тезисов хотел бы процитировать слова Ельцина, сказанные им на встрече с руководителями СМИ 16 июля 1992 года: «Если лидер, руководитель, Президент, начинает давить на прессу, это значит, он слаб. Сильный руководитель не будет давить на прессу, даже если она его критикует. Эта критика нужна. Если мы не будем критиковать сейчас, мы скатимся опять в то болото, в котором находились многие десятилетия. Этого допустить нельзя. И я как Президент… еще раз вам заявляю о своей защите и поддержке средств массовой информации. Мы с вами вместе вымучили Закон о печати… и я должен проводить линию на выполнение этого закона всеми абсолютно, без всяких исключений… Каждый имеет право на слово и высказывание, даже из «Матросской Тишины». Я сначала хотел было возмутиться, но в очередной раз сдержал себя».

Такова была неизменная позиция президента Ельцина. Спасибо.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо. Кто еще желает высказаться?  Пожалуйста. Пять минут.

 

Сергей АЛЕКСЕЕВ:

Спасибо большое. Действительно, Закон о печати 1990 года очень серьезный и до сих пор сохраняющий свое значение. Он заложил свободу СМИ как неотъемлемый атрибут демократического государства. Мы, юристы, понимаем, что, как говорил Цицерон, прежде чем обрести свободу, надо стать рабами закона.  И, конечно, свобода небезбрежна.

В этой связи у меня два вопроса к Михаилу Александровичу Федотову как родоначальнику медийного права в стране и уважаемому ученому. Существует презумпция невиновности. А у нас часто, как видно хотя бы на примере с Владимиром Евтушенковым, пресса с этим не считается. Человек еще только подозревается в чем-то, его вина не доказана, но СМИ начинают по полной программе об этом говорить и бросать на него тень. И вот хотя он и оправдан за отсутствием состава преступления, в результате обвинения он потерпел, помимо морального ущерба, и огромный материальный урон.

Так вот, не надо ли ограничить свободу СМИ в части обнародования имен тех людей, чья вина еще не доказана судом? Бывают ведь не только ошибки следствия, порой уголовные дела просто фабрикуются.

Второе. В СМИ, на мой взгляд, очень много негатива. Убийства, самоубийства, катастрофы. Я бы тоже здесь задумался о каком-то законодательном ограничении. Ведь потоки негатива воздействуют на подсознание граждан. Как вы считаете?

 

Михаил ФЕДОТОВ:

У нас в Конституции сказано о презумпции невиновности, но повторять это в законе о СМИ, полагаю, нет необходимости. Другое дело, что существуют некие правила журналистской этики, механизмы медийного саморегулирования. Вот эти механизмы развиваются у нас пока с очень большим трудом. Причина в том, что саморегулирование опирается на этические представления участников процесса. А если у них нет этических представлений, на что опираться-то? Вот почему я говорю о трудностях формирования культуры свободы прессы.

В Законе о СМИ, например, сказано, что журналист обязан сохранять в тайне источник информации, если он эту информацию получил с условием неразглашения источника. Понятна цель этой нормы – она помогает защитить источник, добросовестный источник социально значимой информации. А к чему это иногда приводит? В одной известной, но достаточно желтой газете на первой полосе была заметка под сенсационным заголовком: «Чубайс попал под поезд». И дальше десяток строк про то, что рыжий кот по кличке Чубайс попал под электричку. На вопрос, действительно ли кота звали Чубайс, редакция отвечала: мы обязаны не разглашать источники информации.

Вывод: правильно сформулированная правовая норма в отсутствие культуры свободы прессы работает совершенно не так, как было задумано. Почему? Потому что нет базы этической, и норма проваливается в этот вакуум. Это что касается первого вопроса.

Что касается второго вопроса. Я полагаю весьма желательным установить предельную квоту на негативную информацию, как и квоту на плохую погоду. Но, к сожалению, дождь льет вне зависимости от наших квот. Другое дело, что законодательство о рекламе не благоволит хорошим новостям. Например, вы приходите в телекомпанию и говорите: «Мы завтра открываем частный детский сад для детей с синдромом Дауна и будем рады, если ваша телекомпания расскажет об этом в программе городских новостей». Знаете, что вам на это ответят в телекомпании? «Отдел рекламы – в конце коридора». Но если ваш детский сад сгорел, то телевидение об этом расскажет обязательно, особенно если есть жертвы.

Виноват в таком очевидном перекосе и Закон о рекламе, признающий таковой любую информацию, которая привлекает или поддерживает интерес к тому или иному юридическому лицу, производителю, событию или мероприятию. Таким образом, информация об открытии детского сада – это реклама, а не информация. Конечно, Закон о рекламе надо менять.

В связи с этим хочу напомнить, что в Законе о СМИ, в первоначальной его редакции, было сказано, что запрещается публиковать рекламные материалы под видом журналистских, аналитических, редакционных и т.д. В 1996 году, когда принимали Закон о рекламе, эту норму из Закона о СМИ убрали, а в Закон о рекламе не включили. В результате мы имеем широчайшее распространение «джинсы», заказухи и прочей мерзости.

Я взял с собой несколько экземпляров брошюры «Закон о средствах массовой информации. Пятнадцать лет на страже свободы. Документы и материалы». Это весьма полезное чтение.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо. Больше нет желающих? Значит, мы на этом заканчиваем. Не сомневаюсь, что эпоха Ельцина будет по-прежнему привлекать к себе широкое общественное внимание. И открывшийся недавно Ельцин Центр будет способствовать изучению исторического и политического наследия Первого Президента России. Еще раз благодарю всех участников дискуссии.