Закрыть окно 

24.07.2017

«Особый путь»: самобытная дорога или цивилизационный тупик


Евгений ЯСИН:

Дорогие друзья, сегодняшнюю дискуссию начнет Дмитрий Яковлевич Травин. Он приехал к нам из Петербурга, где работает в Европейском университете. Следующие выступающие указаны в программе. А я буду вести обсуждение и постараюсь, чтобы меня было не очень заметно. Просто хочу подчеркнуть, что тема дискуссии хотя и довольно традиционная, но по-прежнему злободневная. Надеюсь на ваше заинтересованное участие. Пожалуйста, слово первому докладчику. У вас двадцать минут.

 

Дмитрий ТРАВИН (научный руководитель Центра исследований модернизации Европейского университета в Санкт-Петербурге):

«Представления об особом пути государства представляют собой форму психологической защиты и усиливаются в обществе в момент его фрустрации»

Добрый вечер, дорогие коллеги! Я бы хотел начать с одной истории, которая произошла со мной. Несколько месяцев назад для газеты «Ведомости», где я уже года два с лишним веду колонку, я написал очередную заметку под ироничным названием «Русский ждун». Вы, наверное, слышали про такую сидящую зверюшку с длинным носом, которую вылепила голландская художница Маргрит ван Брифорт.  Смысл моего текста состоял в том, что все мы напоминаем этого ждуна: сидим и ждем экономических реформ, сидим и ждем, когда что-то в стране изменится… Раньше сидели ждали, еще будем сидеть ждать; в общем, в таком вот роде.

Я пишу статьи для прессы 25 лет, даже больше. У меня есть разные призы за публикации. Но за всю жизнь у меня не было такого успеха, как с этой статьей, к которой я с самого начала не относился серьезно. Через месяц я написал вторую статью. Я написал, что все-таки сидеть и ждать – это не чисто русская специфика, что подобный феномен встречается и в других странах. Однако это уже никого не заинтересовало. Читатели восприняли этого самого ждуна как настоящий русский символ, как образ современной России. На этот счет были разнообразные комментарии. Через несколько дней после публикации ко мне в университет обратились голландские журналисты с просьбой перепечатать статью в Голландии. Они, мол, гордятся тем, что русский национальный символ придумала голландская художница.

Я рассказываю это, естественно, не для того, чтобы похвалиться своими журналистскими успехами. Здесь интересно другое. Я догадывался, конечно, о такого рода вещах, но данный эксперимент, который я непроизвольно поставил, позволил проверить мои догадки и подтвердить одну гипотезу. А смысл ее в том, что людям очень хочется чувствовать себя особыми, не такими как другие. И даже когда национальным символом оказывается чебурашка или вот этот страшный ждун с хоботом, общество с радостью это воспринимает. Да вот, мы такие, мы необычные, мы особые, мы не такие как все!

Я долгое время этому удивлялся, но мой друг, петербургский писатель Александр Мелихов, говорит: «Ну а что ты, собственно говоря, удивляешься? Представь себе, что ты ухаживаешь за девушкой и говоришь ей, в духе статьи Трейсмана и Шлейфера "Россия –нормальная страна": "Дорогая, ты абсолютно нормальная, стандартная, ты такая как все! У тебя все параметры стандартные, лицо стандартное, нет никаких особенностей, я тебя за это люблю"». Да, прав инженер человеческих душ писатель Мелихов, результат, наверное, будет не очень хороший,. Скорее всего, надо подчеркнуть какие-то особенности любимой женщины. Как ни странно, с восприятием модернизации, с восприятием пути, по которому идет та или иная страна, складывается похожая картина.

В обществе существует большой запрос на особый путь и на представление, что мы идем именно таким путем. Причем любопытно, что сегодня в нашей стране есть два типа людей, которые совершенно по-разному относятся к модернизации. Одни – рыночники, западники, демократы, другие – консерваторы, националисты. Но как те, так и другие часто с радостью говорят о том, что у России путь особый. Просто демократы, рыночники, модернизаторы признают: «Ну да, Россия безнадежная страна. Народ все время ищет особый путь, вместо того чтобы изучать международный опыт, поэтому у нас никогда ничего не будет, и на модернизации в России можно поставить крест». А консерваторы, националисты и так далее заявляют: «Это хорошо, что у России особый путь. Нам не надо рынка, нам не надо демократии, мы должны идти своей дорогой». Ну и в духе Достоевского, Данилевского и некоторых других авторов XIX века утверждают: у России иная задача. Россия должна спасти мир, то есть у нее задача мессианская!

Полемика по этому вопросу началась даже не с Достоевского, а с Петра Яковлевича Чаадаева. И я обозначил довольно стандартные подходы оппонентов.

Тезис, который я хочу сегодня предложить, состоит в следующем. В действительности никакого особого пути не существует, но есть желание общества представлять, что мы идем особым путем. Модернизация в разных странах Европы осуществлялась по одним примерно стандартам. Об этом говорится в книге «Европейская модернизация», которую мы написали в соавторстве, мой друг Отар Маргания, декан экономического факультета СПбГУ, и я. Есть и другие работы, где описан опыт модернизация в разных европейских и не только европейских странах. Как правило, все идет по общему образцу. Аесли общество хочет каким-то необычным способом пройти путь модернизации, без тех трудностей и без тех разворотов к рынку, которые переживали и мы в гайдаровское время, и другие страны, то обычно это заканчивается негативным результатом. Так было у Сальвадора Альенде в Чили, так было во многих других местах. То есть особый путь не получается. Но при этом, повторяю, люди постоянно говорят, что мы идем особым путем и хотим идти особым путем.

Иногда, повторяю, кажется, что это только наша российская особенность. Однако многие специалисты, которые изучают опыт Германии, отмечают,  что и в этой стране были свои предст1авления об особом пути, Sonderweg. Более того, российские представления об особом пути в значительной степени сформировались в XIX веке на базе изучения германской философии. Философ Владимир Соловьев даже нашел у Николая Данилевского параллели с одним из германских философов; не плагиат, не заимствование, но ход рассуждений примерно по тому образцу, которого придерживался германский мыслитель.

Самое интересное начинается, когда мы посмотрим на ряд других стран, которые реже изучаются в контексте тематики особого пути. Мы обнаружим, что представления об особом пути были не только в России и Германии, они в разные времена существовали в Португалии, Польше, Англии, во Франции, в Сербии. Я меньше знаю малые страны – Голландию, например, Норвегию, Финляндию. Но время от времени, когда начинаешь обращаться к истории такой страны, обнаруживается, что и там на каком-то этапе развития стоял вопрос об особом пути. И там рассуждали, что мы, мол, не такие как все, у нас есть мессианская задача, мы хоть и малый народ, но должны что-то сделать для мира, для человечества.

Приведу только несколько примеров на этот счет. Португалия, конец XVI – начало XVII века. В литературе, которая создается в Португалии в тот момент, появляются мотивы, что португальцы совершенно особый народ. Весь мир обязан португальцам! Потому что, мол, самые выдающиеся, самые великие географические открытия были обеспечены именно португальцами. Более того, основание Португалии как государства входило «особой строкой», как мы, экономисты, сказали бы, в Господний замысел творения мира. И Господь лично спускался на землю для беседы с военным лидером португальцев Афонсо Энрикешем, и в ходе этих переговоров они решили вопрос о создании Португалии. И Афонсо Энрикеш стал королем, а не просто военным лидером. Подчеркиваю, это конец XVIвека и первые десятилетия XVII века. Даты очень важны. В конце своего выступления я скажу, почему.

Теперь Польша. Середина XVII века. Формируется так называемая теория сарматизма. Смысл ее сводится к тому, что польская шляхта имеет совершенно особое происхождение. Шляхтичи не обычные славяне, а произошли от сарматов – древнего восточного народа. Собственно, представление о том, что шляхта произошла от сарматов, возникло еще в XVстолетии. Но именно в XVIIвеке развивается устойчивый миф, что поляки особый народ, причем, не поляки-крепостные, конечно, а шляхта. У них особая миссия, великая задача. Шляхта стоит на страже восточных рубежей Европы.

В России тоже часто говорили, что мы стояли на страже восточных рубежей, обороняли Европу от монголов и так далее. Но Россия-то для поляков это немножко не то; они-то стоят на страже католического мира, охраняя его от всяких варваров, которые время от времени прорываются с Востока. В первую очередь, конечно, имеются в виду набеги из Крымского ханства, а в 80-е годы XVII века король Ян Собеский фактически спас Вену от турок. Это было тяжелое для австрийцев сражение, и только приход польской армии во главе с Яном Собеским решил бой в пользу Австрии. Это, кстати, был последний момент, когда турки еще продвигались на Запад. После этого уже Запад стал продвигаться на Восток. То есть можно сказать, что поляки совершили исторический поворот в противостоянии европейцев и Османской империи. И с середины XVII века у поляков довольно популярно было представление, что они выполняют великую миссию.

Англия середины XVII века. Здесь тоже существует представление, что англичане особый народ. У англичан, как у древнего Израиля, заключен, дескать, особый договор с Господом. Англичане по-настоящему религиозный, верующий, протестантский народ. Один из английских епископов даже изрек: «Господь по национальности англичанин».

Такого рода примеры я мог бы продолжать и дальше. Что здесь интересно? В какой момент у того или иного народа возникают представления о своем особом пути? Португалия рубежа XVI–XVII веков: что там происходило в тот момент? А Португалия практически исчезла. Это был период оккупации со стороны Испании. В течение некоторого времени Португалия не существовала как государство; испанцы превратили ее в часть своей большой империи.

Что такое середина XVII века для Польши? Это период, когда Речь Посполитая испытывала тяжелейшие военные поражения. Самое страшное –так называемый Потоп, противостояние шведской армии, которая, очевидно, в тот момент была лучшей в Европе, и польская армия под ударами шведов просто развалилась. Государство чудом удалось спасти. Немного раньше было восстание Богдана Хмельницкого, казаки изменяют полякам, переходят на сторону Московского государства. То есть Польша переживает ряд тяжелейших поражений, и встает вопрос о том, будет ли вообще существовать государство. Именно в этот момент усиливается идея особого пути.

Англия середины XVII века. Революция и гражданская война. Опять же государство в тяжелейшем положении. Да, внешней оккупации нет, хотя, конечно, опасения высадки французов постоянно существуют. И, опять же, в момент, когда государство находится под угрозой, возникает представление: мы не исчезаем, напротив, мы самые великие, у нас особый путь, у нас особая миссия. Мы не можем исчезнуть потому что мы спасаем человечество.

Примерно так же развивалось представление об особом пути в Германии, которое зародилось в начале XIX века, – возможно, со знаменитых речей Фихте перед германским народом, которые были произнесены после поражения Пруссии от Наполеона под Иеной. Тогда великое прусское государство, созданное Фридрихом Вторым, вдруг фактически исчезло. Ну и в дальнейшем эти представления развивались на протяжении болезненной модернизации XIX века.

Ну, а для России, конечно, главная мессианская идея – это идея построения коммунизма и убеждение, что именно из слабого звена, которым является Россия, придет в Европу мировая революция. Вот мы сейчас такие убогие, у нас так тяжело всё, но, по большому счету, именно благодаря нашей революции мы спасем мир. То есть опять же идея особого пути возникает в стране в тот момент, когда страна переживает очень большие тяготы.

Таким образом, вывод, который я хотел бы сделать, состоит в том, что когда мы обращаемся к проблеме особого пути, не надо искать этот особый путь в экономике. Когда занимаешься экономикой, оказывается, что есть стандарты, по которым осуществляется модернизация, и обойти их невозможно. Но представления об особом пути действительно у людей существуют и представляют собой, по всей видимости, форму психологической защиты общества в момент фрустрации, связанной, например, с иностранной оккупацией или с трудностями модернизации, или с трудностями перехода к демократии. Ну и с революциями, гражданскими войнами и каким-то другими катаклизмами, которые ставят страну на грань серьезных испытаний. Спасибо.

 

Александр ОБОЛОНСКИЙ (профессор департамента государственного и муниципального управления факультета социальных наук НИУ ВШЭ):

«Превращение концепта особого пути в инструмент политиканских манипуляций с массовым сознанием может привести к катастрофе»

Я ограничусь вторым вопросом – политико-идеологическим аспектом концепции особого пути и ее соотношением с модернизацией. Для меня суть проблемы парадоксальным образом ассоциируется с тремя изречениями великих поэтов, с которых я и начну. Надеюсь, жанру Круглого стола это не противоречит.  Киплинг: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут». Пушкин: «Правительство – единственный европеец в России». Данте: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Каждая из этих чеканных формул отражала некие реалии и смыслы своего времени и места. Но в данном случае я вспомнил их потому, что каждая из них предельно лапидарно выражает один из аспектов  доктрины особого пути и, с моей точки зрения, ее неадеватность. Я не могу с ней согласиться ни эмоционально, ни, что гораздо важнее, аналитически. Попробую объяснить, почему.

Буквально несколько слов с позиции методологии науки. Концепция особого пути исходит из презумпции несменяемости, неизменности однажды избранной исторической «колеи», а также носит отчетливо эволюционистский характер, отрицающий возможность скачков и качественных изменений, что делает как минимум весьма сомнительной адекватность такой теории для истории, да и вообще для социальных наук. Да, в каком-то смысле каждая страна идет по своему особому пути. Но для нашей сегодняшней темы важны не частности, а различные цивилизационные инварианты, лежащие в основе выбора пути. Ведь модернизация – не просто совокупность неких реформ, а изменение основ системы отношений «человек – власть», «человек – общество». 

К тому же понятие «особый путь» совсем не обязательно связано с реформами. В одних случаях оно имеет модернизационный смысл, а в других, напротив, подчеркнуто традиционалистский, как, например, в Японии до эпохи Мэйдзи. В случаях второго рода акцент обычно делается на некой национальной исключительности, непохожести на других. Культивируются якобы уникальные духовные качества собственного народа. Например, в странах Латинской Америки лет 30–40 назад пользовались популярностью клише, звучащие для нашего уха до боли узнаваемо: «аргентинская  державность», «особая чилийская духовность», «уругвайская всечеловечность», «перуанский народ-богоносец». Разумеется, каждое из этих клише подчеркивало «особость»  собственной страны.

При  этом смена «колеи» – явление совсем не уникальное, а довольно обычное. Та же Япония между 60-ми годами XIX века и серединой ХХ века меняла вектор развития четыре раза. Сначала многовековой изоляционизм резко сменился почти обезьяньим заимствованием всего западного. Затем стал доминировать милитаристский шовинизм по отношению к Китаю и Корее. Страна одерживала военные победы, расширяла границы своих притязаний сначала до России, а позднее до южноазиатских форпостов Британской империи и до западного побережья США. После поражения во Второй мировой войне, бомбежек Хиросимы и Нагасаки  маятник столь же резко прошел полпути в обратном направлении; образовалась причудливая амальгама Запада и Востока. А сейчас там вообще складывается нечто новое, о чем я судить не берусь, да и не тема это сегодняшнего обсуждения. 

А наша тема – превращение концепта «особого пути» в инструмент для политиканских манипуляций с массовым сознанием. Что, с моей точки зрения, вполне может привести к катастрофе. Известно, например, куда завел Германию Sonderweg.

В России исторически преобладал симбиоз традиционалиcтских геополитических целей и технологически модерных средств их достижения. Милитаризм, казарменный стиль модернизации – имманентный атрибут нашего «особого пути» в разные эпохи, от Петра Первого до Сталина. Эту российскую особенность хорошо описал, в частности, в своих работах Игорь Клямкин.

Петровские реформы начала XVIII века я предпочитаю называть псевдомодернизацией, ибо задачей императора было не изменение, а укрепление все того же деспотичного людоедского режима за счет использования придуманных на Западе технологий. Идея была взять инструменты, прежде всего военного характера, но отнюдь не перенять дух, их породивший, – поощрение свободы и инициативы индивидов.

Проблематика «особого пути» – одна из «вечнозеленых» тем как для социальных дисциплин, так и для политических дискуссий и деклараций. В отечественной науке и публицистике она присутствует как минимум с начала XIX века. Причем с самого начала ей был присущ высокий эмоциональный накал. Иногда, например у западников и славянофилов первого поколения, полемика сохраняла доброжелательность и взаимное уважение. Но постепенно спор, как правило, скатывался к взаимным обличениям; так произошло с панславистами и радикализировавшимися их либеральными оппонентами уже к середине столетия.

В России ХХ – начала ХХI вековидеологема «особого пути» и связанная с ней мифология представляют собой одну из основ политической легитимации авторитарного режима. Иногда  эта мифология носит по преимуществу оборонительно-изоляционистский характер, как в брежневские времена, иногда, как в последнее десятилетие, – агрессивный. Причем агрессия может облекаться и в мессианистскую форму, как, например, идея мировой революции и деятельность Третьего Интернационала.

При этом для конструирования такой мифологии реальные исторические факты большого значения не имеют. Задача конструкторов-политтехнологов и пропагандистов, в первую очередь, ангажированных СМИ, – прежде всего, в легитимации статуса кво и стигматизации любых попыток его изменить. В российском случае статус кво – централизованная власть, при которой роль персон важнее законов; этому вполне соответствует идея «особой цивилизации», где роль властвующих лиц неизмеримо больше, чем принято в демократических государствах. Эта идеология призвана решать задачи политической анестезии массового сознания, а также служить своего рода таможенным кордоном, препятствующим проникновению якобы  чуждых нам либеральных и демократических веяний.

Мифотворческое оправдание настоящего через ссылки на прошлое, с моей точки зрения, означает отсутствие иных аргументов. Взгляд на историю как на опрокинутое в прошлое настоящее в исторической науке обычно называют презентизмом. Думаю, концепт «особого пути» подходит под это определение.В XXI веке такой концепт связан  у нас, в первую очередь, с переменой курса во внутренней политике, когда либеральные реформы 90-х сменились, контрреформами, откатом назад. Внешняя же политика в ее геополитическом воплощении стала для массового сознания своего рода способом переключения внимания.

За последнее десятилетие концепт «особого пути» занял непомерно большое место в общественном пространстве. Одни наши соотечественники, именующими себя «патриотами», его лелеют и пестуют. Другие – условно «западники» – относятся к «особому пути» как к непреодолимому несчастью или, по меньшей мере, как к плохому климату, в котором и мы, и наши предки, и потомки обречены жить и умереть. Но и те и другие трактуют его как нечто фатальное, вроде рока из греческих трагедий.

Живучесть мифа «особости» часто объясняют его укорененностью в глубинах национального сознания. Я с этим не согласен. Во всяком случае, в его нынешней версии он представляет собой верхушечную идеологическую конструкцию, созданную и используемую для текущих нужд людьми, которых я назвал бы полупросвещенными патриотами или псевдопатриотами. Например, у концепции суверенной демократии, которая часть идеологемы особого пути, происхождение отнюдь не народное: она зародилась в конкретных мозгах и с вполне конкретными целями. То же самое относится и к апологетике «ресурсного государства» и административного ресурса, рассматриваемым в качестве якобы неотъемлемого элемента российской специфики. Нормой объявлены и клиентельные отношения между держателями административного ресурса и потребителями государственных услуг, и даже сословное государство. Появились и претенденты на роль членов этого нового сословия. И они даже вступают в конкуренцию за это. Я имею в виду представителей спецслужб и чиновников. И это что, тоже народ придумал?

В действительности многое из этого ввели в оборот и легитимировали как наше якобы естественное и неизбывное отличие прикормленные «ученые приказчики». Вся «идеология» их состоит в том, чтобы получше склеить и реанимировать существующие, но отнюдь не доминирующие в обществе патриархальные стереотипы и выполнить полученный сверху заказ.    

Впрочем, с теми профессионалами-пропагандистами в широком смысле, которые впрямую кормятся от мифа «особости», все более или менее понятно. Как и с мотивами оприходования ими, узурпации, понятия «патриотизм». Вопрос, почему так получилось, почему либералы, да и не они одни, покорно отдали столь эмоционально нагруженное (хотя и неоднозначное) слово «патриотизм», циникам, спекулирующим им в своекорыстных конъюнктурных целях. Но эта тема заслуживает специального обсуждения. А в контексте сегодняшнего разговора гораздо больше требует осмысления другое – по меньшей мере двойной, на мой взгляд, негативный эффект мифа особости.

Во-первых, этот миф, как и любая легитимация фатальности, оказывает на людей деморализующее, обезоруживающее воздействие, подавляет в них потенциал инициативности, желание добиваться перемен к лучшему. Во-вторых, он служит как бы лукавым самооправданием. Поскольку ничего нельзя сделать, всё предопределено. А в действительности он не более чем форма пассивной адаптации к обстоятельствам, способ выживания в якобы раз и навсегда заданных условиях.  Хотя это далеко не всегда так.

Вообще в основе концепции «особой российской цивилизации», полагаю, лежат принципы, далекие от декларируемой подлинной духовности и подлинного патриотизма. Здесь усматриваются весьма приземленные интересы определенной группы лиц. И приписывание массовому сознанию россиян некой тотальной подчиненности химере «особого пути» сродни тезису о нашей национальной неполноценности. Хотя даже самое критическое восприятие трагедий и несуразностей нашей истории и современности не дает оснований для подобного диагноза.

Последнее время вошло в моду понятие так называемого особого российского психосоциального «кода». При этом некоторые из использующих его аналитиков, в том числе либеральных, отрицают существование в этом «коде» сознания частного человека, которое якобы замещено стереотипом сакральности власти. Но это представление совершенно не выдерживает эмпирической верификации. Более адекватно, думается, преобладание у россиян хитро опасливого, уклончиво вороватого отношения к власти.

У  России, как представляется, нет цивилизационного запрета на переход от авторитарного режима к правовому государству. В нашем обществе наряду с подданническим менталитетом издавна существовала и существует альтернативная персоноцентристская контркультура как оппозиция культуре системоцентристской. Я в свое время посвятил этому вопросу несколько книг, поэтому лишь упомяну, что в истории России было как минимум 5–6 развилок, когда мы могли радикально сменить трассу развития. Феномен противостояния двух культур в нашем прошлом и настоящем – факт для непредвзятого аналитика очевидный. По разным причинам сменить «колею», увы, не получалось, что, однако, не означает невозможности этого в будущем, включая ближайшее. Ведь ход истории резко ускорился.

Да, до сих пор мы как социум были не слишком удачливы в выборе исторических путей. Как всё сложится на этот раз? Не берусь давать оценку вероятности реализации разных сценариев. Но важно в полной мере осознать собственную ответственность за судьбу страны. И история, как и пример соседней (совсем недавно братской) страны, показывают, что в критические периоды не только позиция и желания так называемой политической и прочей элиты, а воля и поведение обычных людей, рядовых граждан (обретших личностное сознание и достоинство) могут стать решающим фактором, который определит дальнейшую траекторию развития. Если же мы продолжим упиваться нашей «уникальностью» или сокрушаться из-за нее (в данном случае модус несущественен), то перспективы наши печальны. Мы уже много раз упускали свой шанс и исчерпали лимит на ошибки.

Как удачно сформулировал Андрей Заостровцев, «история – это не судьба, и  порочный круг может быть разорван». И многое порой зависит от исторических случайностей и субъективных факторов. Американские экономисты Дарон Асемоглу и Джеймс Робинсон напоминают, что в развитии стран возможно не только поступательное, но и попятное движение. Нетрудно найти примеры торжества реакции как в европейской, так и в российской истории. Конечно, такие отступления происходят не навечно. Но жизнь целых поколений они вполне способны исковеркать.

Однако будущее, даже ближайшее, всегда альтернативно. Немецкий поэт XVIIвека Пауль Флеминг писал: «Подчас о времени мы рассуждаем с вами. Но время это – мы! Никто иной. Мы сами».

Конечно, на нас оказывают влияние и прошлое,  и будущее. В какой-то мере мы остаемся людьми прошлого, которые живут в тени, отбрасываемой будущим. И сегодняшние масштабы и темпы изменений только усиливают трагическое ощущение разрыва, которое испытывает современный человек, находящийся в зоне притяжения одновременно «вчера» и «завтра». Однако это отнюдь не означает плененности прошлым. Во-первых, прошлое неоднозначно и многослойно, в нем есть ближний, средний и дальний планы. Во-вторых, национальный характер не есть нечто заданное от веку и навсегда. В нем (как и вообще в культуре) переплетены элементы традиции и новации, преемственности и модернизации. В-третьих, национальная (как, впрочем, и групповая, и классовая) психология и этика в известной мере понятия условные, научные абстракции.

Мы не рабы своего прошлого. Но, творя свое настоящее и завтрашний день, мы должны ясно сознавать, какие именно колеи проложены нашими предками, где и почему они спотыкались и падали, какую цену им и последующим поколениям приходилось платить за ошибки и заблуждения, и откуда и куда нам предстоит выбираться.  Иначе нас ждет путь в отнюдь не «особый» (а по сути банальный) цивилизационный тупик,в направлении которого мы сейчас, пусть зигзагами и с попятными шажками, увы, движемся. И немалую часть пути уже прошли.

И если следовать концепту фатальности «особого пути», то мы обречены. А «особый путь», по крайней мере, в его нынешнем расширительном толковании, это версия комплекса неполноценности, которую, повторяю,  я не могу принять. Хотя бы потому, что культура не гомогенна и постоянно находится в процессе развития и перемен. Впрочем, тема культуры – прерогатива  следующего докладчика.                       

 

Анатолий ГОЛУБОВСКИЙ (член совета Вольного исторического общества):

«В современной России “особый путь”, кодифицированный уже официальными документами, превращается из идеологемы в репрессивную практику»

Все мы, по сути, здесь говорим о культуре, потому что концепт, или идеологема, или парадигма, – как угодно назови, – особого пути – это, конечно, культурный феномен. И с этой точки зрения, думаю, его и нужно рассматривать. Он существует в качестве культурного феномена и в идеологии, и в политике, и в экономике – везде. И я хотел бы начать с небольшой полемики с Дмитрием Яковлевичем. В частности, с его тезисом, что концепт особого пути и энтузиазм по этому поводу возникают тогда, когда страна или идентичность находятся в подавленном, фрустрированном состоянии.

Мне кажется, бывает по-разному. И российский вариант особого пути, родоначальниками которого были Карамзин с его концепцией официальной народности и Уваров с его «самодержавием –православием – народностью», – складывался когда государство российское было на подъеме, после побед в наполеоновских войнах. Тогда необходимо было как-то сверху обуздать поствоенный патриотизм «с открытыми глазами», о котором говорил Чаадаев. Это сервильная официальная народность и особый путь, связанный с усилением деспотичной власти.

Никитенко, известный литератор и цензор, говорил, что народность состоит в беспредельной преданности и повиновении самодержавию. Это всё были попытки укрепления и сохранения власти. Но они, как ни странно, были также связаны с модернизацией, поскольку и вокруг России, и внутри нее шли модернизационные процессы по, как справедливо заметил Дмитрий Яковлевич, стандартам интернациональным, глобальным. И это была попытка власти, прежде всего, застраховать себя от издержек модернизации, неизбежно связанных с демократизацией общественной жизни,   эмансипацией личности и тому подобное.

Почему мы сегодня обращаем внимание на концепцию особого пути? Потому что никогда за всю историю своего существования она не была кодифицирована. Она существовала в каких-то идеологических месседжах, в публицистических, исторических, философских трудах и трактатах, но никогда не предпринималась попытка ее каким-то образом официально оформить. То есть издать некий документ, имеющий  государственный статус, в котором было бы написано, что Россия идет по особому пути и в связи с этим на всех накладываются определенные обязательства. Вот такого не было, несмотря на все издержки того, кто именно, Победоносцев или Уваров, или Николай Васильевич Гоголь говорил о том, что крепостничество это хорошо. Но одно дело, когда Николай Васильевич Гоголь говорит о том, что крепостное право позволяет воспитать вверенных помещикам крестьян таким образом, чтобы они стали образцом этого сословия для всей Европы. А другое дело, когда …

 

Александр ОБОЛОНСКИЙ:

Когда Зорькин, как у нас…

 

Анатолий ГОЛУБОВСКИЙ:

Совершенно верно. Другое дело, когда председатель Конституционного суда заявляет, что крепостничество при всех издержках было главной скрепой, удерживающей единство нации! И еще объясняет неудачи реформ и социальные потрясения 1990-х особенностями российского самосознания и глубоко укорененным коллективизмом, который способен стать основой нынешней государственности и успеха российской цивилизации. Однако это еще не кодификация. А кодификация произошла в документе, появившемся до высказывания господина Зорькина, а именно в «Основах государственной культурной политики», утвержденных и подписанных президентом в декабре 2014 года. В завершение Года культуры, объявленного тем же президентом.

Даже в советские времена тотального контроля и кодификации всего на свете особый путь не был кодифицирован. Ну, была программа партии, был «Моральный кодекс строителя коммунизма». Но говорить об особом пути в советские времена применительно к культуре довольно сложно, потому что интернациональная риторика, с одной стороны, а с другой стороны, социалистическое содержание каким-то образом закрывали эту тему. Существовала, как известно, ленинская концепция двух культур – культуры пролетарской и культуры буржуазной, национальной, – которую потом сменила сталинская компромиссная концепция, согласно которой культура наша национальная по форме и социалистическая по содержанию. И достаточно вспомнить, как преследовались буржуазные националисты во всех республиках, как выхолащивалось содержание из традиционной культуры, в каком статусе были почвенники. А они долго были в статусе диссидентов. И каким образом ущемлялось, например, краеведение в 30-е годы, как подавлялись попытки найти какие-то корни, идентичность, восстановить связь поколений. И поэтому вообще говорить об особом пути в имперском дискурсе сложно, хотя и возможно. Но это отдельная тема.

Начиная со второго срока президента Путина власть проявляет особое внимание к культуре. С начала 90-х годов глава государства появлялся на Совете по культуре и искусству в лучшем случае два раза за свой срок. Теперь президент непременно присутствует на каждом заседании этого совета, участвует в обсуждениях. Культура, каким-то образом уложенная в новую инкарнацию концепции особого пути, имеет, с точки зрения власти, мощный мобилизационный потенциал, с одной стороны, а с другой стороны, потенциал, связанный с сохранением статуса кво.

Так вот, возвращаюсь «Основам государственной культурной политики». Надо сказать, работа над этим документом и его судьба, довольно драматичная, как раз и свидетельствуют, каким образом определенная часть интеллектуального сообщества пыталась отрефлексировать все то, что наработано в мире, а не только в России, относительно «особого пути». В начале 2014 года появились «Материалы и предложения к проекту “Основы государственной культурной политики”». И они вызвали истерическую реакцию со стороны всех, кто умел читать. Напомню только афоризм «Россия – не Европа» и подобные краеугольные тезисы, отказ от мультикультурализма и толерантности. Словом, гиперпатернализм, изоляционизм, особость, защита, ответы на вызовы и прочее. Был пункт, что разрабатываемый документ должен содержать тезис о культуре как основе социального благополучия. И были ссылки на Макса Нордау, автора книги «Вырождение», послужившей при нацизме основой для разделения искусства на правильное и неправильное, «дегенеративное» и «жизнестроительное».

А главное достижение авторского коллектива, работавшего над этим документом, – цивилизационный подход. Своими корнями он уходит к Николаю Данилевскому. Но в «Основах» речь не о культурно-историческом типе (по Данилевскому) и не о какой-то из цивилизаций на выбор из списка Хантингтона, а об отдельной, «особой», российской цивилизации, о существовании которой никто не подозревал до того как она не попала в этот самый документ. Более того, возникла концепция «государства-цивилизации», через дефис, которую резко критиковал в свое время Даниил Борисович Дондурей. Он отмечал, что главным цивилизационным субъектом в этой структуре является именно государство...

 

Евгений ЯСИН:

У вас еще три минуты.

 

Анатолий ГОЛУБОВСКИЙ:

Ох, как быстро летит время, когда говоришь о культуре! Итак, в окончательном тексте «Основ» убрали весь этот бред, связанный тезисом, что Россия не Европа. Но оставили цивилизационный подход, оставили гиперпатернализм. Советник президента и секретарь Совета по культуре и искусству при президенте Владимир Ильич Толстой заявил даже: не нужно нам западных сказок о том, что по отношению к культуре государство должно быть инвестором или меценатом. Государство – родитель по отношению к культуре. Родитель, который может поощрить, который может наказать, к которому всегда можно обратиться за помощью и так далее.

В итоге особый путь, кодифицированный «Основами государственной культурной политики», превратился из идеологемы в репрессивную практику. Предписывается процесс передачи традиционных ценностей в абсолютно неприкасаемом виде от одного поколения к другому. Это выхолащивает сущность культуры, которая вся построена на трансгрессии: расширении границ, развитии. Ссылаясь на «Основы государственной культурной политики», сегодня запрещают спектакли, лишают деятелей искусства госфинансирования. Происходит масса эксцессов, о которых вы все знаете по новостям. Критерий – степень соответствия тем параметрам, которые официально сформулированы, причем сформулированы так невнятно, что никто не может толком сказать, какие ценности традиционно российские, а какие не российские. Попытки вставить перечень этих традиционных ценностей в «Основы» закончились конфузом, поскольку всем стало понятно, что нет никаких специальных традиционных российских ценностей.

Надо сказать, что всё это привело к расцвету альтернативных практик в сфере культуры. Сегодня она всё больше отдаляется от государства, и это процесс, безусловно, позитивный. Я об этом могу сказать подробнее, если возникнут вопросы. Обращение в прошлое и в традицию, отсутствие образа будущего – еще одна культурная особенность нынешнего «особого пути», и об этом уже здесь говорили.

Те, кто пестуют нынешний «особый путь», утверждают, что преемственность имманентно присуща российскому «государству-цивилизации», что ценности передавались и ничего с ними не происходило. Совершенно непонятно тогда, откуда взялись гражданская война, революции, массовые репрессии. На самом деле, в России сегодня  много самых разных особых путей, о которых имеет смысл когда-нибудь поговорить более подробно в отличие от кодифицированного общенационального российского пути. Есть татарский особый путь, есть кавказский особый путь. В сущности, гибель империи заключается в том, что один общенациональный особый путь развалился на большое количество региональных дорог, что тоже мне кажется процессом позитивным. Спасибо.

 

Евгений ЯСИН:

У меня предложение: давайте не будем задавать вопросы нашим докладчикам. Постараемся, чтобы эти вопросы прозвучали в ходе выступлений. После этого я еще предоставлю докладчикам по пять минут для заключительного слова. Итак, кто хочет выступить?

 

Петр ФИЛИППОВ:

«России надо узнать и перенять лучшие элементы “особых путей” у современных успешных государств»

Докладчики в своей дискуссии об особом пути практически всё свели к культуре: театру, кино, книгам и так далее. А я по образованию инженер-электронщик, поэтому для меня любой вопрос стоит в плоскости «Делаем как?». И что значит особый путь, если подходить к вопросу именно так?

Я был потрясен, когда в США мне показали задачники, издаваемые каждым министерством и содержащие перечень того, что надо изобрести. Потом мне сказали, что в каждом доме и гараже кто-нибудь что-нибудь изобретает. Потому что система устроена так, что самый простой способ разбогатеть – это запатентовать изобретение. Я проверил: заезжал в десятки коттеджей, и в каждом действительно что-то выдумывали или мастерили.

Я потрясен финской системой образования. Мало того что она одна из лучших в мире, здесь еще в каждой районе создали центры, которые поддерживают деньгами пятнадцатилетних изобретателей, рассматривают всерьез их предложения по модернизации гаджетов или еще каких-то штуковин. И на этом Финляндия вдруг начинает вырастать и крепнуть как современное государство. Это особый путь? Безусловно!

Когда я приезжаю в Стокгольмский университет к своим друзьям, которые работают там уже 20 лет, то убеждаюсь, что единственный эффективный путь борьбы с системной коррупцией выбрали именно в Швеции. Этот путь – полная открытость и прозрачность. 200 лет тому назад Швеция была страной, где коррупция процветала. Сейчас, если ты не можешь объяснить, откуда у тебя лишние 500 евро, тебе грозит дорога в суд. Каждый может в Интернете, указав имя и фамилию любого шведского гражданина, узнать, сколько денег у него на счетах, сколько у него квартир и сколько у него машин. Когда я говорю об этом в России, то в ответ часто слышу: «Ну нет, я в Швецию не хочу!». Особый путь? Безусловно.

Александр Валентинович  Оболонский в книге «Бюрократия для ХХI века», рассказал о том, как происходит отбор людей на высшие должности в Англии. Этим занимаются общественные комиссии, сформированные из разных известных и почитаемых в обществе людей. Там охранника губернатором не поставят, это точно. Это особый путь, повторяю. Кстати, теперь и в Бразилии, и в Китае любой гражданин вправе вступиться за общественные интересы, за интересы неопределенного круга лиц. Мы не можем это сделать, а они могут, и мало того, получат еще огромную премию. В Канаде она как-то составила  86 миллионов долларов, насколько мне известно. В Соединенных Штатах Америки каждый гражданин имеет право быть прокурором. Если у него есть доказательства, он может возбудить уголовное дело против кого угодно. Это особый путь.

Если мы посмотрим на то, каким образом обеспечивается минимальный уровень заработной платы, а он в десять раз выше, чем у нас, в Германии и в пять раз выше в Болгарии, то мы убеждаемся, что этим занимаются либо настоящие профсоюзы, либо государство. Либо и то и другое. И вот эти элементы особого пути нам бы хорошо узнать и перенять. Спасибо.

 

Андрей БУНИЧ (президент Союза предпринимателей и арендаторов России):

«Теория “особого пути” удобна, поскольку она позволяет не предпринимать никаких реформ, ссылаясь на предопределенность траектории национального развития»

Я в целом согласен с докладчиками по их главному тезису, что какого-то особого пути для государства не существует. Но выступления касались, прежде всего, определенной политической идеологемы, которая возникает во все времена. Манипуляторы пользуются этой мифологией в культуре, политике, пропаганде, воздействуют на людей, куда-то их тянут. «Спасатели, мессианство…» Я понимаю, как это действует, но все-таки хотелось бы систематизировать  экономические и, возможно, эпистемологические предпосылки явления.

Дело в том, что, как уже было сказано в предыдущих выступлениях, фактически какую бы страну мы ни взяли, какие-либо особенности у нее всегда существуют. Мы не найдем страны без собственного лица. Причем это касается не только развитых стран, примеры которых приводились. Есть наверняка свой «особый» путь и у Эфиопии, и у Нигерии. Мы имеем в виду культурные, исторические, религиозные  отличия. Сразу на ум приходит Макс Вебер и его книга «Протестантская этика и дух капитализма».Есть очевидные национальные  и, я бы сказал, природные особенности. Потому что  страны находятся в разных климатических и географических условиях, и это воздействует на  институты, которые складываются в них, на те практики, которые используются, в том числе и на экономическую политику. Понятно, что даже ландшафт играет здесь свою роль:  остров или полуостров, горы или равнина, далеко или близко от моря и так далее – всё это немаловажно.

Экономика – составная часть комплекса факторов и результат их взаимодействия. Поэтому мы должны признать, что в каждой стране есть и плохие, и хорошие особенности. Есть и типовые инварианты, и этого нельзя отрицать. И они действуют вне зависимости от того, где и что там случилось, в отдельной маленькой или большой стране. Представьте, что больной придет к врачу; течение болезни, от которой он страдает, естественно, зависит от его индивидуального состояния. Но это не отменяет того, что содержится в медицинской энциклопедии. Все равно общие подходы к лечению недуга будут использованы для его исцеления.

У меня есть то ли вопрос, то ли ремарка. Особый путь связан с теорией «колеи», path dependence, говорящей о зависимости развития от предыдущей его траектории. Отсюда делается вывод, что если была определенная траектория, то  возникает соответственная  «колея», из которой очень трудно выбраться. Об этом здесь уже говорилось. Но я не вижу подтверждения этому в мировой экономике. Если посмотреть на тот же Китай, можно утверждать, что маоизм был продолжением конфуцианства с его склонностью к подчинению. Вместе с тем сейчас говорят: Дэн Сяопин и то, что произошло в Китае дальше, проявление китайской особости – и опять ссылаются на то же конфуцианство для объяснения китайского экономического чуда. И кто прав в таком случае, когда перед нами совершенно разные варианты развития?

Есть страны, которые вообще созданы практически из ничего. Например, Малайзия. 50 лет назад там, казалось бы, ничего не было. И какая у нее траектория? Что было предписано малайской «колеей»? Оставаться в джунглях с луками и стрелами? А в итоге сложилась довольно интересная политическая система. Там живут представители разных национальностей, там сложное федеративное устройство и развивающаяся экономика. То есть страна заимствовала многое из разных культур н. И, кстати, Сингапур входил в состав Малайзии, а затем отделился. Ли Куан Ю в свое время выделил его именно из состава Малайзии.

Или взять страны Персидского залива – Саудовскую Аравию, ОАЭ, Кувейт, Катар... Какая у них должна была быть траектория развития? Передвигаться по пустыне на верблюдах? По идее, именно так; однако они почему-то не согласились с этим. Почему только Россия то и дело оглядывается на эту теорию, словно она именно ей и предназначается? И мне кажется, что концепция «колеи» давно уже используется многими ее пропагандистами в практических, если не сказать корыстных, интересах. Как было здесь отмечено, она удобна не только  националистам или даже некоторым западникам, но и государственным чиновникам – исключительно по прагматичным соображениям. Потому что такая теория, позволяет ничего не делать. Раз все предопределено, зачем тогда проводить какие-то изменения, реформы? Надо расслабиться.

Поэтому мне кажется, что и нынешней российской власти  очень удобно заимствовать эту теорию. И ссылаться на траекторию якобы зависимую от предыдущих эпох развития, чтобы объяснять такой предопределенностью собственные неудачи. Спасибо.

 

Борис РУДНИК (директор Института управления государственными ресурсами НИУ ВШЭ):

«У нас пока нет социального механизма, который позволял бы, опровергая свою зависимость от “колеи“, воздействовать на исторически сложившуюся культуру и добиваться эффективной модернизации»

Недавно я был на семинаре Евгения Григорьевича Ясина, где Исаак Фрумин рассказывал о модернизации образования. И, как и предыдущий выступающий на нашем Круглом столе, Фрумин использовал слово «колея». То есть, как выяснилось, и в сфере образования, несмотря на многократно предпринятые и предпринимаемые усилия, мы, по большому счету, никак не можем выбраться из своей исторической «колеи».

В последние годы я занимаюсь вопросами реформирования организационно-экономических механизмов в социальной сфере, решением проблем общего для нее характера. В это трудно поверить, но за последние 30 лет, начиная с конца 80-х годов, были предпринято четыре попытки ее реформирования. Причем, что интересно, основные направления изменений каждый раз были одинаковые. Брался курс на повышение самостоятельности государственных учреждений, переход к их нормативному бюджетному финансированию, на развитие в этой сфере частного сектора и создание условий для привлечения в нее внебюджетных средств. Четыре попытки, и все они оказывались неудачными!.. Всякий раз мы откатывались, в общем-то, на прежние позиции. То есть происходило не последовательное продвижение вперед, а, увы, хождение по кругу. Почему же так происходит?

Коллеги здесь говорили, что у всех стран свой особый путь. Это и  понятно, везде разная культура. Не культура художественная, я имею сейчас в виду, а нормы, ценности, образцы поведения. Так вот, может быть, как раз эта культура каждый раз и отбрасывала нас назад? И, вероятно, у нас пока нет механизма, встроенного в общество, который позволял бы воздействовать на культуру и менять ее, чтобы осуществлять модернизацию.

Марк Урнов, например, считает, что у нас в стране элита не совсем, я бы сказал, полноценная…

 

Реплика:

Совсем неполноценная.

 

Борис РУДНИК:

Это не удивительно. Вспомним сталинские репрессии, прервавшие процесс нормального воспроизводства элиты. Если же говорить о постсоветском времени, то вряд ли кто-либо будет оспаривать тот факт, что  карьерные успехи часто сопутствовали далеко не самым лучшим людям. В этой связи подчеркну, что откаты в реформах, о которых я говорил, во многом происходили при участии самих их инициаторов. Спасибо.

 

Геннадий АКСЕНОВ (ведущий научный сотрудник Института истории естествознания и техники РАН):

«Чтобы развенчать особый путь как мифологему, необходимо выбрать верную единицу измерения и оценки исторических процессов»

В докладе Дмитрия Яковлевича убедительно сказано, что мифологемы «особости» воодушевляли и другие народы и в этом мы далеко не оригинальны. Александр Валентинович прекрасно доказал, что идея особого пути для страны есть мифологема и тупик. Анатолий Борисович показал, что этот путь как раз и закончился тупиком и репрессиями. На мой взгляд, правы все три докладчика.

Мифы в неразвитых обществах выступают как движущая сила, они, так сказать, служат руководством к действию и опорой для руководителей. Почему несуществующее действует? Таких сил в истории множество, и надо их проверять логически, с научной точки зрения. А это означает, что в общественных науках надо найти первичные единицы измерения. Представители точных наук упрекают нас в отсутствии строго очерченных понятий; дескать, у нас, гуманитариев, всё несколько размыто. Вот в определении проблемы «особого пути» такие единицы и надо найти. Ведь, действительно, в любой точной науке всё начинается с единиц измерения и эталонов.

У нас в данном случае единица измерения – страна, и мы только странами всё и меряем. В таких дискуссиях чаще всего повторяются слова «Россия» или «мы». То же самое и по отношению к другим странам. Вот одна, вот другая, и у каждой свои интересы, у каждой свой путь. Мне кажется, это большое заблуждение. Оно идет еще от племенного сознания, когда действующей единицей в обществе являлся клан, семья, род, а не человек. А человек воспринимался как нечто подчиненное, часть чего-то, но не самостоятельная единица.

Однако ход истории заключается как раз в том, что человек выделяется как единица, как личность; именно она становится действующим субъектом и реально, и в общественном сознании. В этом, собственно говоря, и есть прогресс; по сравнению с этим ничего принципиально существенного не происходит. И никто не будет спорить, что  у каждого человека особый путь. Ни один человек не похож на другого, и каждый из людей проходит свою персональную жизненную дорогу.

Отсюда, полагаю, и возникает мифологема особого пути, которая так живуча. Каждый легко переносит свое личное ощущение  особого пути  на всю страну, на своих соотечественников. Стране привычно придают личностные черты, так сказать, превращают ее в субъекта, обладающего свободой воли. Но страна, строго говоря, не является субъектом. Им является только человек, только личность. Вот то основное, в чем я вижу для себя итог нашей дискуссии.

Мы должны, вероятно, сменить вектор анализа. Обязаны брать другую единицу измерения, чтобы развенчать этот особый путь как мифологему. Надо везде и всюду доказывать, что страна — это не личность, это не  субъект, что особый путь бывает только у людей, а не у стран. Все страны примерно одинаковым образом движутся по направлению к человечеству. Но тогда из чего складывается человечество? Вот тут и применима единица измерения: оно складывается не из стран, не из этносов, а из людей. Каждый входит в него персонально, лично; в своей жизни делает выбор, где ему быть. Остаться членом своего этноса или стать, так сказать, «общечеловеком» и, развиваясь и двигаясь по своему особому пути, внести свой неповторимый вклад в развитие человечества.

Миссия представителей общественных дисциплин, «либеральная миссия», думаю, заключается в ответе на этот вызов. Тупики, в которые мы зашли, некритично полагаясь на некие мифологемы, всё более заметны. Мы видим, что начинаются уже репрессии, связанные с нашим мифическим особым путем. Его публичное непризнание может скоро расцениваться как преступление. Историческая миссия страны становится уже не идеологической категорией, а чуть ли не обосновывается юридически, официальным документом. В некоторых сферах, кстати, имеются такие документы. Предлагались уже законы: если кто-то будет неправильно говорить о мессианской роли страны во Второй мировой  войне, это будет расцениваться как уголовное преступление. Мы же победили в войне, и этот факт является громадной и единственной пока общей скрепой, и она охраняется всеми средствами.

Повторю еще раз: нам предстоит переходить от архаичного типа мышления к научному. Это очень сложно, но необходимо. Спасибо за внимание.

 

Дмитрий КАТАЕВ:

«”Особость“ России в том, что власть здесь представляет собой отдельный класс, неподотчетный обществу»

Я хотел бы обратить внимание на одну особенность России. Ведь когда говорят о нашем «особом пути», часто не расшифровывают, а в чем же он, собственно, состоит.

Для меня особый путь России, или особая черта устройства  в ней общества и государства, состоит в том, что власть представляет собой, говоря словами Маркса, отдельный класс, мало подотчетный обществу. И общество с этим мирится. Это в массовом сознании надежно закреплено. Можно спорить, в какой мере теория Маркса была применима к Европе, скажем, XIX  века или начала ХХ века. Думаю, в определенной мере применима. А к России она не применима совсем. Потому что в России буржуазия эксплуатирует, конечно, трудящихся, но саму-то буржуазию вместе с трудящимися эксплуатирует власть. В России власть определяет состав экономической элиты, а не экономическая и прочие элиты определяют состав власти.

Вот принципиальное отличие нашего пути от европейского. И  мы барахтаемся в этом болоте и пока не вылезли из него.

 

Игорь БАРЫШЕВ (математик):

«"Особый путь" это коррупционноемкая мифологема»

Мифы у нас гораздо прочнее инкорпорированы в действительность, чем научная теория. Кому выгодно использовать мифологему «особого пути»? Сегодня об этом довольно много говорилось. Я бы добавил, что особый путь – коррупционноемкая мифологема. Она оправдывает, на мой взгляд, в конечном счете, дополнительное поступление средств по конкретному руслу. Так следует оценивать эту инновацию, но бороться с нею, пожалуй, вне общего контекста бессмысленно.

Полезнее было бы обсудить, как можно противостоять вредному использованию этой мифологемы. То есть это вопрос, на мой взгляд, политико-аналитический, а вовсе не экономический и не культурологический. Спасибо.

 

 

Кирилл ХОЛОДКОВСКИЙ (главный научный сотрудник ИМЭМО РАН):

«Надо различать понятия "особый путь" и "особенности страны"»

Согласен, что особый путь – это миф, который чрезвычайно мешает развитию России в нужном направлении. Но надо различать такие понятия, как «особый путь» и «особенности». Если у страны есть значительные отличительные особенности, то что это значит? Что нам запрещен путь, по которому идет основная часть человечества? Я думаю, это означает другое. Нам, чтобы идти по этому пути, нужно преодолевать много трудностей и творчески относиться к опыту, который накоплен в других странах.

В свое время немало обвинений были брошены команде Гайдара, притом что он сделал великое дело и основной выбор его был правильный. Однако критика эта заслуживает внимания, потому что действительно реформаторы,  тогда недостаточно учитывали российскую специфику. Очевидно, к реформам следовало подойти более разумно и более созидательно и корректировать избираемый курс с учетом особенностей страны. В дальнейшем, думаю, мы пойдем по тому же пути, по которому идут развитые страны, но урок из собственных ошибок надо сделать. Спасибо.

 

Виктор ШЕЙНИС (главный научный сотрудник ИМЭМО РАН):

«Отрицательный опыт истории, если он учтен, не менее ценен, чем положительный, и это относится и к вопросу о так называемом особом пути»

Уважаемые коллеги, я не биолог, но  где-то читал, что век бабочки длится один день. Если опираться на опыт этого создания, можно  представить, что вмещается (и что не вмещается!) в срок ее, бабочки, жизни. Очевидно, она не узнает ни что происходило в  Португалии на рубеже XV–XVI веков, ни в Англии XVII века, ни в России ХХ века. У нас перед бабочкой есть некоторые преимущества. Мы живем в определенное время и, в лучшем случае, несколько десятков лет. Мы знаем о том, как в более или менее сходных ситуациях свои проблемы решали другие страны. И мы имеем возможность донести до своих сограждан, что принципиально отличный от других европейских стран, особый путь, России – это исторический миф, который следует наконец-то похоронить.

Я вполне разделяю основную позицию  всех трех докладчиков и многих выступающих. Их общий тезис полезно повторять. Но все-таки главная проблема, которая стоит перед нами, несколько иная. Она в том, каким образом мы и нынешние поколения проживем отведенный нам срок жизни. Исторически это очень  коротенький отрезок. Хотелось бы представить своего рода веер возможностей: что может – и что заведомо не может в обозримый период в нашей стране, да и вокруг нее, произойти. Это первое.

Теперь второе. Один мой друг, участник круглых столов в «Либеральной миссии», говорил мне: «Ты альтернативист. А я считаю, что если в России какие-то силы несколько раз пытались осуществить модернизацию и каждый раз эти попытки сделать реформы необратимыми не удавались и за ними следовал откат, то уже это некоторая закономерность российского развития, отвергавшего альтернативы».

Как историку мне это соображение интересно. О том,  что Россия несколько раз пыталась модернизироваться и каждый раз это не получалось, здесь говорили многие. Раз так, вероятно, это действительно какая-то наша особенность. Пусть не особый путь, не буду его защищать, но важная повторяемость нашего развития на протяжении двух веков, по меньшей мере. Так что же важнее и исторически более перспективно? Что попытки довести реформы до необратимого состояния настойчиво возобновлялись или что это не получалось?

Мне все-таки боле интересны не реализовавшиеся, не доведенные до конца, но маячившие перед страной альтернативы, настойчивые попытки вернуться к ним. То есть и Португалия в переломный период своего развития, и Англия, и другие страны могли двинуться по иным траекториям. «Сбои» случались и случаются и в истории более успешных стран. И в Америке, которая вдруг явила миру Трампа, и в Англии, которую голоса ничтожной доли электората бросили в омут Брексита. То, что это еще не конец глобализации или объединения Европы в то же самое время показали голосования во Франции, Голландии, Германии, хотя от разных проблем и напастей в виде популизма, национализма и тому подобное передовые страны Запада не избавлены Ну, бог с ними. Я надеюсь, что и американцы, и англичане, и французы так или иначе разберутся со своими проблемами. Вопрос, как и когда это сделаем мы.

Я во многих вопросах не согласен с  Александром Солженицыным, особенно с его поздними высказываниями и поступками. Но его мысль о том, что Россия ХХ век потеряла, думаю, верна. К сожалению, это так. Однако если не зацикливаться на развороте, последовавшем за перестройкой и постперестройкой, а проследить  путь России за последнее столетие или полтора, – время жизни нескольких поколений, – то можно выделить очевидные исторические развилки, выбор на которых вовсе не был предопределен. Это позволит отвести реакционную архаику, которая не раз, как и теперь, зашкаливала, на то место, какое она заслуживает.

В этой связи хотелось бы напомнить, что столетний юбилей известных событий дает повод вновь обстоятельно обсудить, как и почему был сделан трагический выбор на развилке  1914–1922 годов. И повторен в 1985–1999 годах. Насколько ход событий тогда был неизбежен? История, конечно, не повторяется один к одному. Но отрицательный опыт в ней, если он учтен, не менее ценен, чем положительный. Окажись наше общество, и интеллигенция в особенности, понятливее и предусмотрительнее, Россия, как я глубоко убежден, могла бы развиваться сейчас иначе и иметь существенно другой строй, другие возможности, другую культурную ауру и другое общество. Спасибо.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо. На этом дискуссию заканчиваем. Теперь заключительное слово предоставляется каждому из докладчиков. Пожалуйста.

 

Дмитрий ТРАВИН:

Мне представляется, что самый интересный момент, который мне надо прокомментировать, связан со следующим. Многие сегодня говорили, что особенности есть у разных стран. Если даже мы не признаём теорию особого пути, то понимаем, что разные страны не дублируют друг друга и у них есть собственные отличия. Кратко  попытаюсь объяснить, как мне это видится. И здесь перейду, наконец, к экономике, ради которой меня, собственно, и приглашали сюда.

Начало XIX века. Англия осуществила промышленную революцию и показала всей Европе, что можно развиваться по-другому, более быстро, более интенсивно. Это вызвало шевеление в умах у французов, немцев и русских, в общем, началось движение по всему континенту. Было понятно, что делать. Но и Франция, и Бельгия, и Пруссия, и Россия не Англия. У каждой страны есть своя особенность. И когда началась догоняющая модернизация в разных европейских странах, каждая страна вынуждена была догонять другие исходя из той ситуации, в какой находилась сама. Страны не отказывались от рыночной экономики и от индустриализации. Англия показала, что путь общий и надо идти по нему, но возможности для движения разные. И здесь возникает проблема, которую упомянул Андрей Павлович Бунич: степень зависимости от исторического прошлого.

Во Франции или Бельгии нет крепостного права в XIX веке. Это одни возможности для движения вперед. В Пруссии, Австро-Венгрии и России есть крепостное право. Это другие совершенно возможности. Причем оно в разных странах действует по-разному. В Пруссии и в Австро-Венгрии оно есть на одних землях, но его нет на других землях, поэтому разные возможности для реформы. А, скажем, в Испании нет крепостного права, но очень силен клерикализм, что тормозит индустриализацию, возможно, не меньше, чем крепостное право. Вот это и есть актуальный вопрос. Как мы можем двинуться вперед в ситуации, когда, в общем, понимаем, что особого пути нет, но определенные исторические особенности нас сдерживают?

У Гайдара была такая же проблема. Реформировать супермилитаризированную советскую экономику было сложнее, чем венгерскую экономику, которая с 1968 года благодаря реформам Яноша Кадара уже подвергалась определенным преобразованиям. Притом что Советский Союз и Венгрия наметили в целом общие рыночные нововведения, одной стране удалось решить какие-то проблемы быстрее. Еще раз хочу подчеркнуть, изучать особый путь мне как экономисту и экономическому историку не интересно. Его не существует. А психологу надо было бы изучать, почему люди считают, что есть такой особый исторический путь.

Я не соглашусь с тем, что модернизация у нас за двести лет так и не удалась. Мы преодолели огромную дистанцию, как бы Зорькину ни хотелось, чтобы мы остались в ситуации, какая была 18 февраля 1861 года. Но модернизация требует действительно столетий. И что-то удалось, что-то не удалось. Почему мы движемся медленнее, чем, скажем, Германия или Франция? В чем именно сказываетсятормозящая наше развитие историческая инерция? И каким образом Россия вынуждена была на протяжении столетий эту зависимость преодолевать и все-таки двигаться вперед? Эти вопросы для меня как исследователя сейчас представляют главный интерес.

 

Александр ОБОЛОНСКИЙ:

Понятно, что всё особо, что каждый человек особый, как нам напомнил профессор Травин, и что каждая девушка обижается, когда ее считают не особенной. Но концепт «особого пути» – это про другое.              

Мне не кажется, что эту тему можно, как вы предлагаете, отдать психологам. Она по определению многодисциплинарна. И ее монополизация каким-либо одним научным направлением в познавательном плане опасна, а в практическом чревата плохими последствиями. Например, когда в 1990-е годы мировоззренческие вещи оказались епархией экономистов, это повлекло дополнительные сложности и, как говорят в теннисе, необязательные ошибки.

По поводу того что особый путь всегда сложен, о чем говорили Виктор Шейнис и Геннадий Аксенов. Да, нигде это не было простым делом. То, о чем сейчас говорил Дмитрий Травин, происходило в борьбе, с отступлениями, порой серьезными и драматичными. Это понятно. Те же Асемоглу и Робинсон пишут, что возможны откаты назад. Что такое Германия 30-х годов, если не страшный откат?

К вопросу о бабочке. Вы знаете, поколению наших, в частности моих,  родителей не повезло с временем рождения. Они появились на свет, как та самая бабочка-однодневка, утром дождливого дня. И вся их жизнь прошла под разной интенсивности дождем. Ничего, кроме дождя с разными его вариациями, они не видели. Поколению следующему повезло больше. Мы прожили под дождем лишь часть жизни. А то, что мы видим сегодня, еще открытый вопрос: утро ли это следующего дня, пусть хмурое и неуютное, или закат все того же дня. Ответ во многом зависит от нас, поскольку будущее всегда альтернативно.

Мы знаем, что наука хорошо умеет давать объяснения постфактум. Я  в последнее время люблю вспоминать фразу Хармса, что жизнь побеждает смерть неизвестным науке способом. И поэтому всё зависит от людей, от народа, хотя понятие «народ» тоже некая абстракция. Даже в рамках одной группы существуют немалые различия.

И последнее. Николай Бердяев как-то заметил, что существуют лишь два типа правления – правление лучших и правление худших. Конечно, это сильное упрощение, особенно с политологической точки зрения, И я не могу на сто процентов с ним согласиться. Но какие-то аллюзии его слова у меня вызывают, а, может, и побуждают к неким выводам. Спасибо.

 

Анатолий ГОЛУБОВСКИЙ:

Когда мы рассуждаем об особенностях и особом пути, мне кажется, применительно к России следует иметь в виду то, о чем здесь уже говорили, и я считаю, что на это необходимо отдельно указать. Это беспрецедентность той цивилизационной катастрофы, которая произошла в России в ХХ веке. Вы вспомнили сейчас Александра Исаевича Солженицына, но я считаю, что он слишком мягко выразился вообще-то.

Речь идет действительно о цивилизационной катастрофе, которая не только уничтожила все институты, но, и это самое тяжелое последствие, разрушила представления о норме, ликвидировала нормативные каркасы общества. И то, о чем говорил Борис Рудник, неудачные попытки каких бы то ни было модернизационных действий в разных сферах, подчеркиваю, не только в искусстве, конечно же  (мы всё время говорим не только и не столько об искусстве, просто так проще бывает иногда), связаны с тем, что никакие действия в необыкновенно важной для модернизации сфере символической политики произведены не были. Они, эти действия, так важны, поскольку помогают преодолеть последствия катастрофы на уровне паттернов, культурно-исторических поведенческих матриц, о которых писал в последние годы Даниил Дондурей.

Многие из этих матриц возникли не в глубокой древности, а стали результатом катастрофы ХХ века. Они консервируют рабство, социальную апатию, неспособность к развитию. Идеологи же, заинтересованные в сохранении институционального и политического статуса кво, пытаются представить эти советские матрицы как имманентно присущие России пригорки, ручейки и ухабы ее особого пути, у которого нет ни начала, ни конца. И это главное трагическое обстоятельство и главная особенность текущего момента.

Когда я говорю о крахе символической политики в России, я имею в виду  прежде всего то ужасающее состояние среды, в которой мы все обитаем. Среды в широком смысле слова, включая среду медийную. Среды со всеми памятниками Ленина, мавзолеями, Днем работников спецслужб, предусматривающим преемственность этих структур от ЧК до ФСБ и ставшим календарным праздником в 1995 году. Вся эта символическая среда, которая пропитывает буквально все поры нашей жизни, в какой-то момент, я глубоко в этом уверен, останавливает развитие институтов и человека.  Так случаетя, когда человек доходит до какого-то предела.

Одна моя знакомая, замечательный психоаналитик, говорила, что для того, чтобы здесь что-то происходило, нужно каждому гражданину России вне зависимости от его пола и возраста приставить персонального психоаналитика, который будет лечить его травмы.

 

Реплика:

Ужас какой.

 

Анатолий ГОЛУБОВСКИЙ:

Да. Но на всех психоаналитиков не хватит, и страховка, как известно, не покрывает услуги психоаналитиков. 

Я вновь обращаюсь к идеям Даниила Дондурея. Вообще, мне кажется, наша тема связана с его исследовательской деятельностью и его, я бы сказал, непримиримойборьбой. Речь о том, что особый путь, на который нас пытаются загнать в какие-то моменты, не способствует возникновению «сложного человека», к необходимости лелеять и пестовать которого призывал Дондурей. Что-то сделать в нашей стране, в современном мире,  может человек только сложный. И вот эта концепция «сложного человека» и все образование и культура, наука, символическая среда, должна быть направлена на создание сложного человека, а не простого. Поскольку эта идея пришла в голову тем людям, которые живут здесь, я не вижу никаких оснований для того, чтобы ее не реализовать.

Еще есть один момент, связанный с особым путем. Это проблема утраты представлений о том, что такое качество жизни. Особый путь представляется как ценность более высокая, чем качество жизни. И это, конечно, также результат цивилизационной катастрофы.

И последнее. Интеллектуальный уровень нынешних адептов особого пути чрезвычайно низок, не стоит его переоценивать. И они не могут защищать данную идею иначе как репрессивными или финансовыми цензурными инструментами, которые не могут не вызывать раздражения и отторжения у общества. При этом Россию все время пытаются как бы вытолкнуть из ее колеи. А она особо не сопротивляется, поскольку интеллектуально к этому не  готова. На мой взгляд, примером тому была встреча Путина и Макрона.

Поэтому не стоит отчаиваться, как мне кажется. Из колеи можно вырваться, особенно если понять наконец, что ее нет и не было никогда.

 

Евгений ЯСИН:

«Под риторикой об особом пути кроется попытка возврата к архаичным ценностям и борьба определенных кругов за власть»

Благодарю всех участников дискуссии. И позволю себе тоже несколько слов. Наш мир бесконечно разнообразен. С продвижением человечества вперед это разнообразие всё более увеличивается. Поэтому для меня сомнительно утверждение, что все должны идти каким-то одним путем. У каждой страны свои детали. Хотите называть ее путь особым – называйте, ради бога. Если, предположим, определенная группа стран приняла православную религию, этот выбор потом откликается в течение очень длительного периода. Так же серьезен и сложен поворот посткоммунистических государств к тому, чтобы развивать капитализм, рыночную экономику, способствовать политической конкуренции. Всему этому есть примеры.

Как экономист я считаю, что в России заканчивается переходный период с его спецификой. Осталось не так много времени, может быть, лет двадцать, для окончательного формирования действующих институтов.

Мы сейчас работаем над книжкой «Россия и Германия. Сходство культур». Обнаруживается, например, что перед Первой мировой войной у этих стран было много общего. Мы во многих направлениях следовали с некоторым опозданием за немцами. Немцы поговорили об особом пути, а после этого выстроили агрессивный капитализм. А мы продолжаем это говорить, и большей частью такие разговоры, как все вы понимаете, связаны с тем, что идет борьба за власть. Сегодня нельзя справиться с экономическими и социальными проблемами, не развивая более эффективную рыночную экономику. А та система, которая у нас сложилась, не позволяет этого делать.

В результате реформ Гайдара мы оказались в другом качественном пространстве. При всех допущенных недочетах у нас есть рыночная экономика, есть класс предпринимателей. И с этими обстоятельствами каким-то образом должны считаться и те люди, которые держат власть в своих руках. То, что в экономике России слишком много места занимает государство, то, что оно играет более важную роль, чем собственно рыночные механизмы, особенность нашего нынешнего состояния.

Но есть принципиальные вопросы, по которым мы не можем отступать, и жизнь нас будет толкать вперед. Это постепенное устранение государства и чиновников из экономики. Это утверждение верховенства права, чтобы все были обязаны считаться с законом, когда дело дойдет до суда. Необходимо развивать политическую конкуренцию наряду с экономической, укреплять местное самоуправление. И так далее.

Мы же, к сожалению, переживаем еще один поворот, возврат к архаичным ценностям. Это якобы традиционные наши скрепы, связанные с Иваном Грозным, Петром Первым, без чего мы, мол, никак не можем обойтись. На самом деле это не так. Я надеюсь, что люди помоложе, которые сидят в этом зале, доживут и увидят другую страну.

В заключение хочу добавить, что обсуждение этой темы, на мой взгляд, заслуживает подготовки отдельного издания. В него могли бы войти сегодняшние доклады и дискуссия. Предлагаю над этим подумать. Еще раз спасибо и всего доброго.