Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Литературный процесс: между либеральной идеей и антилиберальным проектом

23.06.2004

В завершении проекта «Открытая книга» Фонд «Либеральная миссия» собрал за «круглым столом» литературных критиков, писателей, социологов, журналистов для того, чтобы обсудить противоречие «либерального» и «антилиберального» в современном литературном процессе. В обсуждении приняли участие Роман Арбитман, Дмитрий Бак, Анатолий Вишневский, Лев Гудков, Даниил Дондурей, Денис Драгунский, Борис Дубин, Елена Иваницкая, Александр Иванов, Галина Козлова, Илья Кормильцев, Анна Кузнецова, Андрей Кузьмичев, Анатолий Курчаткин, Алла Латынина, Владимир Маканин, Александр Мелихов, Инга Михайловская, Владимир Новиков, Марк Урнов. Вели дискуссию лидер проекта Наталья Иванова и Евгений Ясин.


Стенограмма дискуссии

Стенограмма дискуссии
Евгений Ясин:
Фонд «Либеральная миссия» в свое время реализовал проект, целью которого было выяснить, что произошло с российской культурой в период реформ. Но культура - понятие весьма широкое, хотелось бы сузить поле обсуждения и поговорить о литературе.

Российская литература всегда обращалась с неким посланием к обществу. Она либо воспитывала, либо выступала распространителем тех или иных идей, либо способствовала осознанию обществом значимых для него проблем. И сегодня литература тоже должна выполнять какую-то из перечисленных или подобную функцию. Мы рассчитываем понять, какую именно. Итак, речь пойдет о том, чем характеризуется в настоящий момент литературный процесс, с какими посланиями литература обращается к обществу и, собственно, сохранилась ли русская литература как таковая.


Наталья Иванова (заместитель главного редактора журнала «Знамя»): «Компрометация либеральных идей шла рука об руку с самокомпрометацией либеральной публицистики»
Литературное пространство конца 1980-х — начала 1990-х годов, которые характеризовались публикаторским бумом, выдвинуло сопряженную с идеями того времени, времени так называемых «перестройки и гласности», литературу, анализирующую закрытые прежде стороны действительности (в достаточно широком эстетическом диапазоне). Это литературное пространство отличалось педалированием либеральной мысли - не только в прозе, публицистике, но и в поэзии, лирике, причем даже тех поэтов, которые никогда не отличались приливами гражданского чувства. Александр Кушнер, например, воспел в лирических стихах газету «Московские новости».

Литература, питаемая идеей свободы (а это и есть смысл и главная ценность либерализма), существовала и до того, только вынуждена была либо пользоваться эзоповым языком, либо эмигрировать, причем эта эмиграция могла быть как «внешней» (когда автор уезжал в другую страну), так и «внутренней» (когда автор «уходил в себя»). Только на рубеже девяностых легальная литература, литература «ворованного воздуха» смогла перейти с эзопова языка на прямую речь (Искандер, Маканин, Зорин и др.). Кстати, это расставание с эзоповым языком породило свои проблемы, но об этом отдельный разговор.

После десятилетий советской насмешки над словом «либерализм» с конца 1980-х годов оно начинает свое победное шествие, давая жизнь и экономическим терминам («либеральные реформы»), и литературным понятиям. В редакции журнала «Знамя», например, среди ежегодных премий появилась премия «за произведение, утверждающее либеральные ценности», лауреатами которой стали Григорий Померанц («Записки гадкого утенка», 1993), Соломон Апт (переводы К. Ясперса и Г. Гессе, 1994), Сергей Гандлевский ( «Трепанация черепа», 1995), Фазиль Искандер («Думающий о России и американец», 1997), Владимир Шаров («Старая девочка», 1998), Андрей Дмитриев («Закрытая книга», 1999), Александр Чудаков («Ложится мгла на старые ступени…», 2000).

Кстати, одновременно с этой премией редакция учредила и премию «за произведение, утверждающее идеалы просвещенного патриотизма» (Георгий Владимов, «Генерал и его армия», 1994; Олег Ермаков, «Последний рассказ о войне», 1995; Дмитрий Тренин, «Российская оборонная политика и ближнее зарубежье», 1996; Семен Файбисович, «Дядя Адик/Uncle Dick», 1997; Евгений Попов, «Подлинная история “Зеленых музыкантов”», 1998; Юрий Арабов, «Цезариада», 1999; Николай Работнов, «Сороковка», 2000).

Премии можно совершенно спокойно поменять местами: как за либеральные ценности, так и за просвещенный патриотизм наград удостаивалась свободная по посланию проза, поэзия, эссеистика.

Однако очень скоро (в историческом масштабе) понятие «либеральный» приобрело оттенок чего-то сомнительного, а порой и отталкивающего. Причем в устах самих либералов. В обществе произошло отождествление понятия с реальностью, которая характеризовалась «либерализацией цен» и суровой «ценой либеральных реформ». После августа 1991 года в публицистике с легкой руки В. Бондаренко актуализируется термин «либеральный террор» (Алла Латынина, «Колокольный звон — не молитва» // «Новый мир», 1992).

«В который уже раз либеральная интеллигенция ставит перед собой вопрос: куда податься? Идти во власть, бежать в оппозицию, отправиться в народ? Как и в эпоху «Вех», интеллигенция все еще обретается снаружи <...> «толкается на площади, голося и «перебраниваясь». И наиболее честный вариант для человека социально ориентированного, но мыслящего — вернуться в себя, как домой» (Людмила Сараскина, «Московские новости», 26 июня 1992 г.).

Да, либеральная интеллигенция начала раскалываться (см. также «Знамя», 2002, № 1, материалы «конференц-зала» «Раскол в либералах»). Однако «отколовшаяся» часть уходила не «в себя, как домой», а в антилиберализм.

Одновременно с распадом «гнезд интеллигенции» (творческие союзы и т.п.) происходило переосмысление места и роли мыслящего индивидуума, в том числе и писателя. Начало 1990-х годов — это время самой громкой полемики между либералами-«западниками» и «ультрапатриотами»).

Для постмодернистов и концептуалистов, при всем том, что они, безусловно, исповедовали идею свободы, либерализм был теснее всего связан с неприемлемой «шестидесятнической» эстетикой. Д.А. Пригов, например, замечал: «Вот я сейчас долго работал с языком либеральной публицистики, которая достаточно взвинчена, истерична, сама не понимая того, что она скорее верлибровская поэзия, чем журналистика» («Московские новости», 12 июня 1992 г.).

Компрометация либеральных идей (в результате шока от проведения «либеральных реформ», событий октября 1993 года, неудач правления Б.Н. Ельцина и т.д.) шла рука об руку с самокомпрометацией либеральной публицистики (ее пафосность и истеричность отмечал не только Пригов). Поскольку для прозы и поэзии идея свободы была «организатором» поэтики и эстетики, раскол либеральной (условно говоря) литературы прошел как раз по этой линии. Получилось, что эстетически Г. Бакланов и Ю. Бондарев, А. Кушнер и Ю. Кузнецов, Д. Гранин и В. Распутин, Л. Зорин и В. Розов (разделенные идеологически) ближе друг к другу, чем Г. Бакланов и В. Сорокин, А. Кушнер и Л. Рубинштейн, О. Чухонцев и Д.А. Пригов, Д. Гранин и Вик. Ерофеев.

Эпатаж, скандал, провокация стали эстетически привлекательными, они словно освежали спертый воздух замкнутого идейно-литературного пространства. И все это на фоне определенной идейной и эстетической усталости, исчерпанности и, как результат, снижения литературной продуктивности, клонирования вместо естественного развития, имитации вместо органического наращивания.

В последнее время наблюдается новая перемена блюд на общелитературном столе: идет атака на либералов со стороны литературных радикалов и литературных консерваторов. Но, что примечательно, началась эта атака с атаки либералов на самих себя. Вот что, например, М. Золотоносов («Московские новости», 2003, № 11) пишет о Людмиле Петрушевской, «Новом мире» и Владимире Лакшине: «Это характерно для либерала-шестидесятника, привыкшего дышать ворованным воздухом».

Что касается радикалов, то они присоединяют к антилиберализму либералов свое возрождение ценностей сталинской литературы. Симптоматичны попытки реабилитации цензуры (Лев Пирогов: «Величие России прирастает цензурными комитетами» // Eхlibris-НГ. 2003. № 13), силы, порядка, диктатуры, фашизма.

Само появление в «Независимой газете» новой рубрики под названием «Свежая кровь» говорит об игре с тоталитарно-фашизоидными понятиями, как, впрочем, и материалы «второй редакции» газеты «Консерватор». Литераторы, выросшие в более или менее свободной стране, не испытавшие на себе «прелестей» советского режима, начали присоединяться к идеологии газеты «Завтра». Приведу слова вошедшего (введенного) сейчас в моду (либералами же!) Александра Проханова (Восстание детей // Завтра. 2001. № 45, 5 ноября): «Крестовый поход детей» [с железными прутьями] — это ответ на распад, разврат, содомизм, процветающие в некогда священной Москве».

Проханову вторят и сами «дети», например Дмитрий Быков (Памяти последней попытки // Консерватор. 2002. № 18): «Сегодня уже ясно, что без великих потрясений никакой великой России не будет» - и Михаил Ремизов (Подарок судьбы // РЖ. 2002.): «Хотя бы шепотом мы должны оставлять за собой право спросить: а в какой атмосфере Россия имеет больше шансов на самоосуществление — в атмосфере мирового порядка или в атмосфере катастроф мирового порядка? Лично я вполне убежден в последнем».

То есть пусть сильнее грянет буря! Вот они, наши новые буревестники!

Радикальный антилиберальный проект (называющий себя еще иногда консервативным), выросший внутри либерального, присоединил к себе также старых противников либерализма.

Все эти подвижки, оползни, расколы в литературе (и в литературной среде) совпадали с внутрироссийскими и глобальными изменениями (и были во многом спровоцированы ими). Литература, как живой организм, реагировала, а не только формировала — читателя, публику, народ. Литератор был еще и барометром, тем более что ему самому от либеральных реформ стало и лучше, и хуже, в зависимости от того, с какой стороны посмотреть: теоретически и практически (иногда за свой счет) он обрел возможность печатать все, что написал, но получил экономическую цензуру вместо государственно-политической. Гонорары свелись к минимуму. Поддержки от победителей та литературная инфраструктура, которая считала себя инициировавшей либеральный поворот, не получила. Литература либералов недолго радовалась свободе — скоро она ощутила себя брошенной всеми: читателями, властями, издателями, журналистами. Она потеряла стимул и статус.

Переход на антилиберальные позиции осуществляется добровольно, а не по указке сверху и не по распоряжению «спонсора» (что касается «Литературной России», то она всегда была антилиберально-консервативной — и в советские, и в постсоветские времена). Среди литературных СМИ только не обладающее влиянием, никакое по идеологии «Книжное обозрение» нейтрально относится к либеральной идее. Можно сказать, что незавидная судьба этой идеи в литературной среде отражает общее сопротивление изменениям. Отторжение либерализма в его российском варианте можно показать через употребление эпитета «либеральный» — чаще всего в отрицательном контексте:

«Литература была выброшена на помойку «потребительским человеком», которого выпестовала неолиберальная пропаганда.

Неолибералы с брезгливой недоверчивостью относятся к жертвенному, аскетичному сознанию, поскольку усматривают в нем социально-психологическую базу «тоталитаризма»;


«”Свежая кровь” кипела молодой, здоровой, милитаристской энергией. Но неолибералы занервничали, их руки привычно потянулись к чернильнице со словом на букву “эф”…» (Л. Пирогов. Забери меня на тот бугорок // Eхlibris-НГ. 2004. 26 февр.).

Это пример агрессивной компрометации либеральной идеи. Либералы («неолибералы») наделяются всеми признаками «врага», в данном случае врага подлинной, свежей, новой культуры, причем врага агрессивного («их руки… потянулись…»), на них, по Фрейду, переносится собственная агрессивность, затем «они» (враги) разоблачаются.

Но существует и совсем иной литературный подход к идеям либерализма — скепсис, разочарование. Если обратиться к книгам лауреатов премии Аполлона Григорьева этого года, то и «Бессильные мира сего» С. Витицкого, и «ДПП(nn)» В. Пелевина, и «Биг-бит» Ю. Арабова констатируют кризис либеральных идей, разочарование в итогах либерализации современной России. У С. Витицкого интеллектуалы либерального толка все понимают и все могут предвидеть, но абсолютно ничего не могут изменить, они невлиятельны. У Ю. Арабова увлеченный в молодости «битлами» (Западом) композитор оказывается сегодня маргиналом, выброшенным на окраину. У В. Пелевина предприниматель разорен и вытеснен из страны — и из жизни. В повести, входящей в ту же книгу («Македонская критика французской мысли»), Пелевин дает такую метафору: перекачка нефти из России на Запад, в Европу, является перекачкой намеренно удешевленных многомиллионных жертв народа, принесенных в лагерях и на шахтах.

В этом контексте нынешний успех Александра Проханова, например, нельзя рассматривать только как результат удачного пиара со стороны издателя или организаторов премии «Национальный бестселлер». Кстати, в 1989 году организатор нынешнего успеха Проханова, В. Топоров, опубликовал в «Звезде» свои заметки «злого мальчика» под хлестким заголовком «"Бесы" для бедных» (тенденциозный роман наших дней)». Речь шла о Проханове…

Итак, подведем некоторые итоги. После перестроечной эйфории (1988—1991) наступило торможение. Сначала либералы предали демократов, «волна интеллигентского лозунгового либерализма стала спадать» (Л. Гудков. Русский неотрадиционализм и сопротивление переменам // Отечественные записки. 2002. № 3). Потом демократы предали либералов. Атмосфера «чернухи» и «стеба», всеобщей депрессии воцарилась в литературе. Энтузиазма - ноль, несмотря на все призывы «поддержать литературой» либеральные начинания. Конкурс на лучшую художественную книгу об успешном предпринимателе провалился (председатель жюри — Т. Толстая, имен лауреатов вспомнить невозможно из-за отсутствия какого-либо впечатления). Сегодня фашисты (те, кто сами себя так именуют) презирают и тех, и других.

Позиция либеральной творческой интеллигенции была вынужденно двойственной. Она должна была делать вид, что все хорошо, и оправдывать любые реформы. А как же иначе — ведь она боролась за все либеральное…

А теперь сакраментальный вопрос: кто виноват?

Можно, конечно, сослаться на исторические аналогии или закономерности исторического развития. Но, как говорил И.А. Крылов, «не лучше ль на себя оборотиться» и внимательно проанализировать свои культурные жесты.

Это «Старые песни о главном» и т.п., обернувшееся «Главной песней о старом», т. е. гимном в новой обработке С.В. Михалкова).

Это равнодушие и апатия.

Это реакция на чеченскую войну.

Это то, что осталось незамеченным поколение авторов новой военной прозы: Вл. Березин («Свидетель»), Е. Даниленко («Дикополь»), Д. Гуцко и другие — о них недавно написал Александр Агеев, составив целый список («Газета» от 25 марта 2004 г.).

Далее: либеральная мысль в литературе работает, но противостоит ей не мысль, а проект. В этот антилиберальный проект входят:

1) литературные экстремисты, ищущие и находящие опору в Большом Советском Стиле, ниспровергающие либеральные ценности, воплощенные в конкретных текстах и исторических личностях, маргинальность при этом позиционируется как особое привлекательное качество, литература совмещается с идеологией и политикой;

2) призванные радикалами «патриоты» предыдущего литературного поколения: А. Проханов, В. Распутин и др.;

3) реанимированные фигуры советского литературного истеблишмента (Ю. Бондарев — последний яркий пример).

Антилиберальный проект, в котором, как мы видели, соединилось почти несоединимое, действует как система сообщающихся сосудов: «Ad marginem» не только издает книги Проханова, но и открывает серию «Советский трэш», реанимируя «плохую» советскую шпионскую литературу; «День литературы» поддерживает молодых радикалов и реанимирует знаковые литературные фигуры советского прошлого, активно переписывая историю литературы и включая в антилиберальный проект гениев — от Мандельштама до Бродского, не гнушаясь их еврейским происхождением. Знаменательно высказывание Проханова по телевидению (цитирую по памяти): «…”патриотическому” (антилиберальному) направлению необходимо внедряться в либеральные СМИ и издательства, позиционировать себя, легализоваться и “выедать” либеральные образования изнутри».

И что же? Проханов оказывается востребован либералами и украшает собой, как новомодная фигура, телепрограммы — от «Школы злословия» до познеровских «Времен», и газеты, например «Известия».

Внутренняя работа в обществе на протяжении последних 15 лет шла на понижение, а крах реформаторских иллюзий (причем настоящее трактовалось как хаос и распад самой художественной либеральной интеллигенцией) привел к возврату (поискам в прошлом) идеи целого. И вот тут либерал из либералов, А.Б. Чубайс вбросил идею либеральной империи, которую, вероятно, хотел по-либеральному противопоставить державной идее, получающей властную поддержку.

Язык точнее всего регистрирует общественную температуру. Искусственному словообразованию «либеральная империя», еще не попавшему в «ДСП / Материалы к Русскому Словарю общественно-политического языка ХХ века», собранные Гасаном Гусейновым, в упомянутых «Материалах…» противостоит «имперский похренизм». Мне кажется, что «либеральный похренизм» звучит не хуже.


Борис Дубин (ведущий социолог Аналитического центра Ю. Левады): «Соединение либеральных благ с антилиберальной позой - вещь более чем распространенная в сегодняшнем постмодерном мире»
По-моему, никаких осмысленных споров о либерализме и антилиберализме сегодня в России нет или уже нет, во всяком случае, я их не слышу. Есть шум, склока, провокация, скандал. Возможность что-то серьезно обсуждать в этой атмосфере, в общем, нулевая. Это первое.

Второе. Весь этот шум происходит в достаточно замкнутой среде, за пределы которой если и выходит, то далеко не распространяется. Эта «узкая» среда включает в себя Москву, в гораздо меньшей степени Петербург плюс три–четыре крупнейших города, но там самостоятельных трибун почти нет, все равно приходится «кричать» через Москву.

Третье. Процесс, происходивший в последние годы с людьми, которые называли себя либералами, или с теми, кто раньше называл себя интеллигенцией, - это процесс разложения и распада. Эти люди не продуцируют новых идей, новых принципов, новых взглядов на мир, которые, с одной стороны, по-настоящему занимали бы их самих, а с другой - провоцировали бы окружающих на развитие, оппонирование или сколько-нибудь осмысленную систематическую деятельность по отношению к ним. Все-таки, надо признать, большая часть того, что совершается, - это демонстративные жесты в отсутствие идей и слов.

Жесты можно описывать, этим занимаются этология и проксемика, на жесты можно отвечать - опять-таки жестами. Но я бы призвал отличать от этой демонстративной жестикуляции вполне реальную, хотя чаще всего не демонстрируемую адаптацию. Это совсем другой процесс. И люди, которые публично клянутся, что они-де не либералы, прекрасно пользуются достижениями либерально-буржуазной цивилизации, начиная с масс-медиа. Впрочем, ничего удивительного тут нет, ведь и 11 сентября башни в Нью-Йорке рушили не кремневыми ножами... Соединение либеральных благ с антилиберальной позой - вещь более чем распространенная в сегодняшнем постмодерном мире.

Однако я знаю, что такое либерализм в экономике, что такое либерализм в политике, но мне не очень понятно, что такое либерализм в литературе. Литература, по крайней мере русская, не всегда дружила с этим понятием. Когда Толстой говорил Тургеневу про его «либеральные ляжки», наверное, он имел в виду что-то малосимпатичное. А Блок, тот и прямо признавался: «Я поэт, следовательно не либерал» (что из этого воспоследовало для Блока, его круга и общества в целом, напоминать не стану).

Иными словами, если и можно говорить о работе либеральной мысли в российском интеллектуальном сообществе, то лишь с самыми серьезными оговорками. Между тем в других пространствах и временах такая работа – в сходных посттоталитарных обстоятельствах – оказалась возможной и продемонстрировала свою эффективность. Приведу лишь два примера иных подходов к осмыслению того, что в стране, в обществе происходит, что их может ожидать и каковы в этом смысле задачи интеллектуалов. Один – это послевоенная Германия. Другой – Польша после 1989 года.

И в части литературы, и в части гуманитарной аналитики, и в части социологии, и в части газетно-журнальной политической публицистики продуктивность интеллектуального слоя в этих странах, его способность вырабатывать собственные, действительно новые взгляды, которые позволяют понять, что происходило со страной, кто несет за это ответственность, как всем вместе и каждому в отдельности к этому относиться и как из этого выходить, являются для меня образцом. Ничего хотя бы отдаленно похожего в своем отечестве я за последние пятнадцать лет не вижу.

На мой взгляд, все дело в особенностях этого слоя, к которому мы все, здесь собравшиеся, принадлежим и по образованию, и по самоопределению. Даже если мы предпринимаем попытки дистанцироваться от него, соотносимся мы все равно именно с ним. Как сложился этот слой и каким пришел к 1985 году, как он жил после и в каком состоянии находится сейчас - вот это стоило бы обсуждать. А выкидывать друг другу таблички «Я либерал» или «Я не либерал», на мой взгляд, смешно.

И последнее. Мне кажется симптоматичным и даже по-своему симпатичным переход массового читателя в России середины 1990-х годов (который о стычках либералов с антилибералами по большей части и думать не думает) от мужского «крутого боевика» к «женскому детективу». Может быть, то, что сегодня автор и протагонист детектива – женщина, означает, в частности, что на его страницах, скорее всего не будет не только демонстративной чернухи и неприкрытой агрессии, но и оголтело антилиберальных символов и взглядов. Может быть, там не будет ярких либеральных идей, но броских антилиберальных штампов не будет уж точно – в отличие, например, от ходких романов Бушкова.


Денис Драгунский (научный руководитель Института национального проекта «Общественный договор», главный редактор журнала «Космополис»): «Либерализм - это явление очень временное и инструментальное»
Мне трудно говорить о литературном процессе, потому что мои попытки за ним уследить не привели меня ни к чему. Однако, на мой взгляд, окололитературная полемика по поводу того, с кем мастера культуры, либералы они или антилибералы, естественна, хотя я согласен с Б. Дубиным, что она мало занимает широкие читательские массы.

Для меня гораздо более важным представляется следующий момент. Весь народ отгадывает сканворды. Идешь мимо кафе, там сидит девушка и что-то пишет, думаешь - студентка с конспектом, ан нет, она сканворд решает. В сканвордах не слово пишется, а картинка рисуется, например, если посудина с длинной ручкой - пишем «сковорода», два колеса, седло и руль – велосипед. Это точка перелома. Покуда мы спорим о либерализме и антилиберализме, некая точка перелома на уровне интеллектуального IQ массового читателя уже достигнута. И это не случайно. Кризис либерализма, в принципе, тоже не случаен.

Либерализм - это явление очень временное и инструментальное. Когда Джефферсон говорил, что все люди имеют необъемлемые права на жизнь, свободу и стремление к счастью, под этими «всеми людьми» он подразумевал взрослых оседлых белых мужчин. Остальные в данной категории не рассматривались.

Что это вообще за слово такое - «либерал»? Каково его происхождение? Liber по латыни - дитя. Поэтому знаменитая фраза Достоевского из письма к Александру II, что свобода русская, свобода истинная и полная, а не формальная и договорная, как на Западе, есть свобода детей вокруг отца, любящего и любви детей верящего, не кажется такой уж глупостью. Liber - дитя, которое находится в данной семье, и слово свобода происходит от корня «свой». То есть liber - это человек, пользующийся правами, утвержденными в «его семье». Остальные, получается, не liber. И, как следствие, чем сильнее мы распространяем идею свободы и права, тем больше разного малоприятного народа входит в орбиту либерализма, причем входит со своими ценностями и представлениями, которые отнюдь не являются либеральными.

В результате мы приходим к парадоксу, что любые универсальные права не универсальны, потому что они либо требуют признать тех, кто их отрицает, либо, наоборот, исключить таких людей из сферы своего действия. Именно поэтому рано или поздно, когда кончается эйфория революции, либерализм должен быть заменен другой идеей, более свойственной слабому человеку, - например, идеей референции с какой-то сильной группой.

То, что происходит сейчас у нас, происходило во всех странах. Пугаться этого не стоит. Надо просто, чтобы писатели писали хорошие книжки, а критики их разбирали как с эстетической, так и с идеологической точки зрения.


Роман Арбитман (литературный критик, прозаик»): «Современная массовая литература носит исподволь или сознательно антилиберальный характер»
Мне кажется, что в дискуссии поднята достаточно серьезная проблема. Если бы речь шла об антилиберализме в литературе, которую традиционно принято считать «большой литературой», то к нему, наверное, можно было бы относиться более или менее спокойно. Серьезные прозаики, будь они либералы или антилибералы, достаточно вменяемые люди, и читатели их, соответственно, тоже достаточно вменяемы. Однако, к великому сожалению, Россия перестала быть самой читающей страной, и потому влияние серьезной прозы на массового читателя значительно уменьшилось.

Тут было названо имя Александра Бушкова, откровенного представителя настораживающей тенденции - когда антилиберальная тематика вторгается в массовое сознание посредством массовой же литературы. Вот это уже гораздо серьезнее, чем антилиберализм «большой литературы».

Прошли те времена, когда читатель интересовался политическими проблемами путем чтения газет или просмотра теленовостей вкупе с политическими ток-шоу. Сегодня, к сожалению, один из способов включения массового читателя в политику - это чтение массовой литературы. И если массовая литература носит исподволь или сознательно антилиберальный характер, то мы получаем соответствующую аудиторию, которая принципиально отличается от той, например, что присутствует здесь.

Эти аудитории все более отдаляются друг от друга. И что бы мы сейчас ни говорили, страна, увы, читает Бушкова и «черные романы», читает «литературу», в которой главные положительные персонажи — это адепты сильной руки и закручивания гаек. А поскольку, по традиции, для многих наших сограждан то, что написано пером, является истиной в последней инстанции, то идеи, которые продуцируются через массовую литературу, постепенно становятся руководящей силой.

Мне кажется, проблема заключается в том, что серьезные критики не замечают или почти не замечают эту литературу. А ведь такие книги, повторю, суть трансляторы, которые влияют на умы. По-моему, стоит наконец обратить на них самое пристальное внимание.


Елена Иваницкая (журналист, критик): «Существуя без критического отклика, без профессиональной оценки, масслит давно и настойчиво воплощает антилиберальный проект»
У детективно-фантазийного масслита специфические отношения с механизмами памяти. Автор, название, череда событий тут же забываются, стоит только перевернуть последнюю страницу... Однако какая-то гадкая ложь оседает на душе, тем более едкая, что читатель вскоре уже и не вспомнит, откуда эти бредовые сведения и впечатления в его сознание просочились. Тут я абсолютно солидарна с Р. Арбитманом. Попробую конкретизировать то, о чем он говорил, опираясь на некоторые мотивы масслита.

Среди массовых продуктов можно выделить собственно пропагандистские сочинения – целенаправленно антилиберальные, и такие, в которых пропагандистские антилиберальные мотивы присутствуют частично, поскольку это опознавательный знак современного масслита вообще.

Жесткий «порядок», наведенный преступными руками, представляется желанным путем развития России, ибо, настаивают авторы, в «понятиях» справедливость есть, а в свободе и демократии - нет.

Лица «нерусской национальности» под стеклом масслита – патологические убийцы, ненавидящие «эту страну». «Русские – Божьи внуки, все остальные – рабы» (Сергей Алексеев). Или: «Едва ли не все чеченцы (по крайней мере подавляющее их большинство) одержимы дьяволом» (Илья Деревянко, «Перевернутый крест»). А вот сочинитель-кинолог пишет истории «про собаку». Уж казалось бы… Кстати, там, где «про собаку», вполне даже интересно, но и в таких детективах появляется обязательный мотив – инородцы губят Россию (Константин Уткин, «Таежный потрошитель»).

Перестроечную и постперестроечную реальность, по утверждению авторов масслита, сотряпало ЦРУ. Типичный пример - Илья Рясной, «Белый легион». Патриоты из КГБ предлагали меры для спасения, однако «приняты они не были, и шанс предотвратить большую беду оказался упущен». Но все же удалось создать секретную структуру (этот самый «Белый легион»), которая сегодня спасает Россию. «Положение в стране расписывать надо? Что идет холодная оккупация? Что идет геноцид русского народа, и мы стоим перед перспективой цивилизационного уничтожения? Главная задача «Белого легиона» – реванш. Опыт развала не прошел даром. Мы теперь знаем, что надо, где друзья и где враги».

То, что в России существует глубоко законспирированная, стоящая над законом «спасительная» организация патриотов-реваншистов («Группа», «Контора», «Молния», «Белый легион», «Орден», «Русский орден», «Военный орден полярного орла») – один из главных мифов сегодняшнего «мужского» масслита. Кроме Ильи Рясного, об этом пишут Александр Афанасьев, Сергей Алексеев, Андрей Ильин, Олег Маркеев, Владимир Трапезников, Владимир Угрюмов и многие другие.

Впрочем, надежда на тайный орден не отменяет надежды и на КГБ / ФСБ. Спасители России из тайных орденов и ФСБ либо оказываются православными фундаменталистами, либо исповедуют некое специфическое язычество в той или иной пропорции с православием.

В тех продуктах, которые не относятся к пропагандистским, все равно так или иначе названные мотивы присутствуют. Колоссально тиражируемая Татьяна Устинова, не умеющая элементарно соотнести улики с преступлением, пишет, в сущности, не детектив, а лав-стори («Мой генерал»), в которой тем не менее герой оказывается сотрудником КГБ / ФСБ, оправдывающим и практикующим бессудные расправы при восхищенном одобрении героини и сочинительницы.

По своей второй профессии социального журналиста я много занималась проблемами людей с ограниченными возможностями и не могла не обратить внимания на то, что масслит поражен инвалидофобией. Так, преступниками оказываются все 100 процентов изображенных инвалидов: если не убивал самолично, значит, помогал и способствовал («Живописец» Натальи Орбениной, «Рукотворный ад» Юрия Кривоногова, «Влажные призраки» Александра Духнова, «Гусарская рулетка» Дили Еникеевой, «Игра на чужом поле» Александры Марининой и многое другое).

Пропагандистские антилиберальные сочинения - не самые тиражные, но авторов, производящих этот продукт, очень и очень много. В самых же тиражных тот или иной мотив из вышеперечисленных обязательно выскочит. Подводя итог, можно с уверенность сказать: существуя без критического отклика, без профессиональной оценки, масслит давно и настойчиво воплощает антилиберальный проект.


Анатолий Курчаткин (писатель): «Либерализм - это идеология буржуазии, и после того как эта идеология получила столь широкое распространение, появилась и тенденция отрицания либерализма»
Мне кажется, что тема нынешнего разговора очень важна, и прежде всего в социофилософском плане. Об этом интересно говорить, потому что слов «либеральные реформы», «либерал» в конце 1980-х годов в нашем лексиконе просто не существовало. Существовало понятие «демократические реформы», потом слово «демократ» заменилось словом «либерал». При этом, что очень существенно, практически никто не давал определения, что такое либерализм, не вспоминал, каково происхождение самого этого понятия.

А если вспомнить, то окажется, что либерализм как течение мысли, как понятие и как практика связан с тем, что народившейся буржуазии стало тесно в рамках монархии и она потребовала представительства, экономической свободы, а также свободы вероисповедания и передвижения. Все. О других важнейших понятиях, на которых зиждется человеческая жизнь, человеческое общество, таких как милосердие, сострадание, речи не идет.

Либерализм - это идеология буржуазии, и совершенно естественным образом в 1990-е годы, после того как эта идеология получила столь широкое распространение, появилась и тенденция отрицания либерализма. Потому что либерализм в чистом виде, сам по себе не может принести процветание обществу. Либерализм чреват пролетарской революцией - вспомним XIX век. И этим же чревата нынешняя ситуация в России. Если мы сейчас говорим, что никакая пролетарская революция, революция низов и вообще революция у нас невозможна, то мы глубоко заблуждаемся.

Все экономисты, безусловно, знают Фредерика Бастиа. Этот современник Маркса был убежден, что предприниматель заинтересован в том, чтобы хорошо платить своему рабочему и хорошо обращаться с другим предпринимателем, не ставить ему подножек. Фредерик Бастиа исходил из определенных фундаментальных представлений о человеческой личности, которые, как оказалось, совершенно не работают в классическом либеральном обществе.

Однако либеральных обществ в чистом виде на Западе, в странах «первого мира», нет, и все это прекрасно понимают. Есть общества либерально-демократические. И ратовать за чисто либеральное общество - значит ратовать за нищету в стране при том, что в ней будет жирующая и абсолютно не заинтересованная в процветании страны верхушка, что мы и наблюдаем сейчас. А самое главное — это значит вести страну к пролетарской революции, которая обязательно произойдет, если мы не будем отдавать себе отчет (и внедрять в сознание общества) в том, что случилось в стране, а в стране уже случилась настоящая либеральная революция, и у нас существует либерализм в его классическом виде. И, следовательно, Маркс скоро будет снова актуален и востребован.


Инга Михайловская (главный научный сотрудник Института государства и права РАН): «Не надо преувеличивать опасность потока дешевой литературы»
Я согласна с предыдущим оратором в том, что у нас действительно произошла революция, изменились, если оперировать марксистской терминологией, отношения собственности, отношения власти. И эти изменения заставляют людей расходиться, становиться, так сказать, по разные стороны баррикад. Иными словами, если произошла революция, то возможна и контрреволюция, возможна реакция. Интересно, можно ли провести параллель между «либерализмом - антилиберализмом» и «революцией - контрреволюцией» или эти понятия находятся все же в разных плоскостях?

Я тоже считаю, что принятие или неприятие нового социального порядка в значительной мере зависит от степени адаптации человека к нему. Но вот что любопытно: бывает, народ уже адаптировался, а над интеллигенцией дамоклов меч висит - ведь у нас, в нашей традиции, интеллигент всегда должен быть против власти.

Наверное, не надо преувеличивать опасность потока дешевой литературы. Что бы ни говорили и ни писали, экономическое и политическое поведение широких масс остается прежним. Вернее, экономическое поведение меняется, а в политическом смысле мы наблюдаем в основном апатию. Но, может быть, эта апатия и нужна в данный период? Три поколения дефицита, голода, страха, боязни… Может быть, какое-то время надо отдохнуть, немного отойти от всего этого?


Илья Кормильцев (переводчик, главный редактор издательства «Ультра.Культура»):
Факты общения с конкретными скинхедами, которые сами являются писателями, показывают, что эту литературу очень даже читают, более того - передают из рук в руки.


Олег Витте (ведущий эксперт Фонда эффективной политики):
Меня чрезвычайно потрясла в нашем разговоре одна фраза, произнесенная бегло, мимоходом, но тем не менее как нечто само собой разумеющееся. Еще больше меня потрясло, что никто этой фразы не заметил, не возразил и не взбунтовался. В самом начале дискуссии Е.Г. Ясин, формулируя ее задачи, выразил сомнение в том, что, мол, сохранилась ли русская литература как таковая, осталось ли что-нибудь от культуры в результате реформ. Поскольку сказано это было действительно мимоходом, я подозреваю, что это свидетельство некоего глубинного, фундаментального неверия нашего российского либерала в то, что от реформ может быть хоть какая-то польза. Я также утверждаю, что это - бессознательное ощущение огромного количества людей, которые провозглашают себя либералами. Поэтому и вся пропаганда либеральных ценностей выглядит не очень убедительной. На мой взгляд, разумнее было бы задать другой вопрос: прошли какие-то годы, а что нового возникло в культуре?


Алла Латынина (критик): «Либеральный проект в обществе включает в себя в том числе и антилиберальную литературу»
Меня всегда занимал парадокс: почему русская литература, будучи вполне свободолюбивой, так не жаловала либералов? Не могу согласиться с замечанием Анатолия Курчаткина насчет того, что либерализм – идеология буржуазии. Во-первых, либерализм - не идеология. Во-вторых, у него происхождение аристократическое, а не буржуазное. Родословная свобод в либеральном понимании восходит к аристократическим привилегиям, к Великой хартии вольностей, а не к формуле «свобода, равенство, братство» Французской революции, попытка осуществления которой подвигла к изобретению гильотины. Другое дело, что либерализм изменчив и, защищая в современных условиях принципы неприкосновенности личности и частной собственности, он действительно защищает буржуазный строй. Не социализм же ему защищать.

Кстати, о социализме. Если был в истории литературы период, когда писатели ценили либерализм, так это поздние годы советской власти, начиная с 1960-х годов. Поскольку именно свобода подавлялась в обществе, а равенство декларировалось и выставлялось как идеал, хоть и труднодостижимый, поскольку личность ни во что не ставилась, а частная собственность была отменена, защищать либеральные ценности было и смело, и опасно, и, наконец, модно.

Как только либеральные ценности можно стало защищать публично, либерализм начал казаться пресным, тривиальным, плоским. Свободы было уже навалом, и литераторы затосковали по справедливости, по равенству, по революции, дерзости и новизне. Литература никогда не хочет быть мерой. А либерализм – это мера, он не любит крайностей ни справа, ни слева.

Либерализм сегодня не моден. Молодая литература играет с радикализмом, и либеральные ценности в ней невысоко ставятся. Здесь говорили об идеологии скинхедов. Два года назад премию «Дебют» получили два автора, пишущих под псевдонимом Собакка и Спайкер, за повестушку, в которой описывается, как два молодых подонка шляются по Англии, ненавидя все установления этой страны победившего либерализма, - им бы негров избить да покой обывателей взорвать. Жюри пришло в восторг от свежести авторского взгляда и дерзости молодых проходимцев, и ксенофобию фашиствующих юнцов легко простило.

Присутствующий здесь Илья Кормильцев издал книгу Лимонова «Другая Россия» – критика не удостоила ее своим вниманием, а зря, потому что аудитория у нее немалая и очень молодая, и читает она своего гуру внимательно. В этой книге предлагаются рецепты замечательного будущего: города разрушить, население их рассредоточить, образование отменить, одеть всех в одинаковую одежду, жить в кочевых коммунах героической жизнью, а тех, кто не захочет - уничтожать.

Как согласовываются подобные вызывающе антилиберальные книги с либерализмом?

Парадокс либерального проекта заключается в том, что он адаптирует и Собакку со Спайкером, и Лимонова, и Сорокина, и Проханова. Потому что либеральный проект в обществе включает в себя в том числе и антилиберальную литературу. Лимонов говорит: мы будем всех либералов вешать и отстреливать. А мы говорим: мы тебя, Лимонов, расстреливать не будем, мы у тебя рукопись возьмем и издадим, и еще в газете о тебе доброжелательно напишем, и подписи в защиту собирать будем, и литературную премию дадим. Это все входит в либеральную идею. Но надо все же озаботиться тем, чтобы либеральная идея не была подорвана антилиберальным проектом.


Илья Кормильцев: «Впервые за двести лет, антилиберальный проект в России является частью мирового антилиберального проекта»
Мне хотелось бы остановиться на особенностях нынешнего варианта антилиберального проекта, и в частности на том, как он сказывается на развитии литературы.

Если и самоопределял себя как либерала, то в том смысле, который не очень популярен в российской среде, - в смысле антигосударственном, анархическом по своей природе. Это тот вариант либерализма, который не очень «дружит» с толстовско-гандианским вариантом, столь популярным в России, а особенно в Москве. Таким образом, я на проблему либерализма смотрю с другой колокольни, и для меня либерализм - это не литературный стиль. Я с трудом себе представляю либеральный роман. Это, наверное, что-то очень скучное…


Наталья Иванова:
Это Тургенев.


Илья Кормильцев:
Кстати, на мой взгляд, Тургенев в большинстве своих проявлений весьма плохой писатель - именно по причине вышесказанного. Либерализм - это некие социальные условия, которые предоставляют максимальную свободу личности для ее самовыражения. Я всегда считал это аксиомой и никогда не видел проблемы в антилиберальном дискурсе как таковом, если он не является господствующем и не требует от меня подчинения на уровне моего социального бытования.

Хочу подчеркнуть, что многие не замечают существенных особенностей нынешнего антилиберального проекта, сводя его к реставрации сталинизма, реставрации империи, к новым песням о главном и т. д. На самом же деле внимание следует обратить на то, что впервые со времен Священного союза, т. е. впервые за двести лет, антилиберальный проект в России является частью мирового антилиберального проекта. Именно это позволяет сегодня противоположным, казалось бы, сторонам оказаться по одну сторону баррикад, хотя, возможно, сами они этого не понимают.

Итак, каковы особенности нынешнего антилиберального проекта? Прежде всего, он не менее постмодерен, чем предшествовавшая ему либеральная провокация начала 1990-х годов. За ним не стоит ни «глубокая метафизика», ни «последняя истина», ни «единственно верное учение», ни вообще хоть сколько-нибудь продуманная миросистема. Он пользуется всем чем угодно и раскидывает карты в зависимости от требований момента: сегодня, например, нужно рассказать про свободу предпринимательства, а завтра — про исключительность русского народа.

И в этом смысле противостояние по той линии, которая существовала в традиционном либерально-диссидентском дискурсе в России в доперестроечные времена, просто невозможно, потому что для выражения совершенно противоположных идей часто используются одни и те же приемы, одни и те же жанровые характеристики, одни и те же образы.

Нынешний этап антилиберального проекта, повторю, не поддается осмыслению вне глобальных рамок. Но, поскольку в советское время очень многое в либеральном проекте было ориентировано на поддержку Запада, причем в форме, как правило, государственнической, т. е. это была апелляция к врагу моего врага, сегодня, к сожалению, трудно осознать, что линия раскола в мире уже проходит не по географическим границам. Это и есть источник внутренней слабости либерального проекта в России, который готов выступать с критикой по поводу Путина, но гораздо в меньшей степени — по поводу Буша и уж тем более Шарона.

Я не думаю, что антилиберальный проект лишен идеологии. Просто пока он не готов ее заявить, потому что даже при нынешнем уровне моральной деградации социума не только в России, но и в мире, она может отпугнуть подавляющее большинство человечества. За либеральным проектом, безусловно, стоит криптоидеология, о которой можно судить только косвенно, по определенным признакам. На этой криптоидеологии, которая есть абсолютная противоположность свободе, только и может строиться любой нынешний либеральный проект. Поэтому, для того чтобы удержаться на том уровне значения русской литературы, который всегда был ей присущ, нынешний либеральный проект должен ставить вопросы космического характера, возможно религиозно-философские. А продолжать разбирать обломки вечного спора славянофилов и западников — это значит обрекать себя на аудиторию лишь в две тысячи дипломированных филологов.


Петр Мостовой (председатель «Круглого стола бизнеса России»):
Начну с небольшой зарисовки. 1980 год, Свердловск, ДК «Автомобилист», вручение единственной в то время негосударственной премии в области литературы. Я — член жюри. В память об этом событии у меня осталась примечательная фотография, на которой изображен Аркадий Стругацкий, стоящий на трибуне на фоне лозунга «Ум, честь и совесть нашей эпохи».

Эта фотография, которую я бережно храню, является для меня определенным символом той роли, которую в то время литература играла в формировании сознания самого широкого круга людей, молодых и не только. Почему? Потому что она предъявляла этим людям картину будущего, которое им хотелось бы создать, т. е., по существу, выполняла ту миссию, какую литература в России выполняла всегда.

Для того чтобы осознанно пройти все фазы самоопределения, человеку, вообще говоря, многое нужно: он должен обладать культурой мышления, волевой культурой и т. д. Очень многим этот процесс самоопределения как раз и облегчала литература, предлагающая определенные образцы и цели.

Что мы наблюдаем сегодня? Мы видим, что количество грамотных, профессиональных инженеров не очень сильно сократилось, но количество читающих сократилось фатально. Я, разумеется, имею в виду — читающих то, что хочется. Возможно, это отчасти следствие произошедшей в России революции и резкого уменьшения количества свободного времени у людей. Но я скорее склонен думать, что резко уменьшилось количество той литературы, которая помогает людям самоопределяться.

Раньше писателей называли «властителями дум». Не все читали их произведения, но то, что они писали, так или иначе обсуждалось, циркулировало в умах и формировало общественное мнение, это было важно для отдельных людей и тех слоев, с которыми они себя отождествляли. Мне кажется, что сегодня мы утратили этот тип деятеля культуры.

Это просто констатация. Я пока не способен, без должного анализа, увязать произошедшее с социально-политическими, экономическими изменениями в стране. Но я точно не буду это увязывать с так называемым либеральным проектом в России. Более того, я утверждаю, что не было никакого кризиса либерального проекта в России по той простой причине, что не было и самого либерального проекта. Было течение, порыв, но никто при этом не думал, что строить, зачем строить и какие цели следует ставить перед нацией, страной и каждым гражданином в отдельности.

Это печальное обстоятельство обнажает реальную проблему, актуальную и для культуры, и для политики, и для власти в России, а именно проблему дефицита целеполагания и рефлексии по поводу того, что сделано, делается и должно быть сделано. Никто, повторяю, про это не думает. А ведь литература может влиять, и весьма эффективно, на процессы, происходящие в обществе, в массовом сознании и т. д., только тогда, когда она так или иначе высказывается по этому поводу.

И Проханова, между прочим, читают потому, что он, в отличие от многих, об этом думает и об этом говорит. И потому же читают Акунина, который предлагает по-своему блестяще исполненную консервативную и глубоко антилиберальную утопию. Заявлен некий идеал, являющийся источником цели, и поэтому людям хочется этому идеалу следовать. А то, что нам предлагается ретроспектива, так, извините, понятно, что великий полицейский может быть только в великой стране, а поскольку величие нашей страны в прошлом, то и действие вынесено в прошлое. Так что вопрос о том, что писать и что издавать, чрезвычайно актуален именно с точки зрения возможного будущего нашей страны.


Лев Гудков (ведущий социолог Аналитического центра Ю. Левады):
Я почти полностью согласен со всем, что сказал Петр Мостовой. Это очень важно. Действительно, ничего из сферы анализа человеческого материала, целеполагания практически не делается, никто не озабочен точностью формулировок. Это не интересует ни литераторов, ни критиков. Критики мне вообще напоминают этаких литературных канареек, которые столбят свой кормовой участок и заняты только звуком собственного голоса.

Сегодня спор идет о словах, о символах, не более того. О флажках. Проблемы-то никто не разбирает. Я бы хотел предложить совершенно другой угол зрения.

Если судить по тому, как распространяется литература, то вектор силы, которая влияет на литературный процесс, направлен от массы к интеллигенции. Тон задает именно масса. А интеллигенция продолжает рассуждать о словах, символах, флажках...

Когда книжки передают из рук в руки — это другой тип распространения литературы, это другой тип культурного процесса. Сегодня речь идет не просто о сокращении тиражей и сокращении аудитории, а о падении авторитета интеллигенции. Она не в состоянии ни интерпретировать настоящее, ни предложить новые моральные авторитеты, ценности, ни даже проанализировать то, что происходит.




Владимир Маканин (писатель): «Либеральная идея не нуждается в ограждении»
Так много произносилось слов «либеральный», «антилиберальный», что с какого-то момента они у меня стали путаться. Мне представилось, что если бы мы собрались как антилибералы и говорили об антилиберальном проекте, то, по всей вероятности, говорили бы то же самое. Я пришел чуть раньше и попал на какое-то заседание, перепутал двери. Постоял послушал. Когда все-таки спросил: «Это "Либеральный проект"?», то услышал: «Что-о-о?» А между тем разговоры были те же самые.

Редактор одного маленького журнальчика недавно очень серьезно говорил мне, что он отклонил рукопись одного молодого человека, потому что тот процитировал Маяковского. Можно ли такое отношение назвать либеральным? Наталья Иванова, всеми уважаемый критик, тоже как-то мне сказала, что они печатают только «наших». Либерал, как я понимаю, допускает и одно и другое, а есть еще и третье, и десятое. Вместо этого мы занимаемся поиском отступников. Боремся за чистоту идей и отсеиваем тех, кто не вполне соответствует. Однако при этом не замечаем, что вытаптываем свое собственное поле. Я как раз считаю, что либеральная идея не нуждается в ограждении. И когда ты говоришь, что он «не наш», это антилиберально.


Наталья Иванова:
Это совершенно не моя терминология: наши – не наши. Это идеология (и терминология) шестидесятников, Аллы Гербер например.


Владимир Маканин:
Но то же самое и в большой политике. Не так давно Явлинский говорил, что не хочет объединяться, потому что ему «там» что-то не нравится. На мой взгляд, это тоже было отступничество — очень характерная черта нашей демократии, нашего либерализма. И я тогда подумал: что нас ждет?

Увидеть рядом с собой талант, признать его, на деле, а не на словах, — вот что трудно. Но если этого не произойдет, то я скажу вам, что случится через четыре года. Через четыре года, как только будет объявлен новый президент, партия власти тут же разделится на две большие группы: на тех, кто стоит ближе к креслу, и на тех, кто дальше от него. И они тоже будут друг другу противостоять. В российской либеральной идее есть очень ценный заряд, жаль, если он окажется пустым.


Марк Урнов (президент фонда «Экспертиза»): «Кризис либерализма в стране налицо»
Кризис либерализма в нашей стране, с моей точки зрения, есть. Не вдаваясь в рассуждения о том, что такое либерализм (это дискуссия не для сегодняшнего круглого стола), скажу лишь, что такое для меня либерал. Это человек незлобный, человек, который больше любит свободу, чем отсутствие рисков, наконец, это человек, который больше любит свободу, чем демократию.

Так вот, кризис либерализма для меня налицо. В обществе нарастают национализм, ксенофобия, нетерпимость, пафос агрессивной державности и государственного регулирования экономики. Обусловлено это, по-моему, тремя основными причинами.

Первая причина – в России на момент крушения коммунизма не существовало слоя, являющегося носителем либеральных ценностей. И взяться ему было неоткуда. Помню, как в 1986 году я провел социологическое исследование ценностных ориентаций и политических предпочтений. Полученные результаты меня, мягко говоря, очень опечалили. Потому что столичная научная интеллигенция, которую тогда считали живым воплощением свободы и демократии, оказалась заражена глубочайшим и мощным авторитарным синдромом. Тогда я написал, что при отсутствии социального носителя либеральных ценностей дорога России к свободе будет долгой, извилистой и мучительной.

Вторая причина – разочарование населения в несостоявшемся чуде. В начале реформ люди действительно страстно ждали чуда. Считалось, что достаточно прогнать коммунистов, и года через три в стране наступит политическая и экономическая благодать. Чуда, понятное дело, не произошло. И, как говорится, «остался осадок».

Третья причина в том, что заработал хорошо известный социологам и политологам закон Токвиля. Почему в период дефолта вспышки авторитаризма и агрессии не было, а сейчас есть? Потому что сейчас, благодаря стабильности и высоким ценам на нефть, жизненный уровень начинает постепенно повышаться. Но ожидания и претензии растут быстрее. В результате рост агрессии и поиск виновных в том, что дела обстоят не так, как хотелось бы.

А теперь, что делать, чтобы общество не отторгло окончательно «либеральную прививку»? Потому что без такой прививки оно просто не выживет. Здесь два возможных направления действий. Одно касается массового сознания, другое – элит.

Сначала о массовом сознании. Серьезнейшей ошибкой либералов, достаточно долго находившихся во власти, было игнорирование моральных аспектов либерализма. Очень рад, что сейчас в среде творческой, пишущей интеллигенции эта тема начинает обсуждаться. Чтобы «зарядить» общество либеральными ценностями, либеральной нравственностью, можно и нужно работать и в публицистическом жанре, и в высокой литературе. Речь, разумеется, не о том, чтобы писатель бил себя в грудь и говорил, что он проповедую либерализм. Распространение либерализма с помощью литературы будет успешным только в том случае, если писатель сам будет носителем либеральных ценностей настолько, чтобы из всего, что он пишет, это «сочилось». Но таких писателей у нас, к сожалению, очень мало. Да и читают сейчас мало.

Теперь об элите. Совершенно необходимо, чтобы либералы-интеллектуалы выработали ответы на вызовы XXI века. Таких вызовов очень много: от войны с терроризмом до экологических проблем. Как, например, выживать либерализму в условиях войны – долгой войны с терроризмом, условия которой диктуют необходимость усиления роли спецслужб, контроля за передвижением и потоками частной информации? Ответов у либерализма – не только российского, но и мирового – сегодня нет. Однако их необходимо найти и дать, иначе либерализм может оказаться на идейной обочине. А это, как я уже говорил, было бы губительно для общества.


Даниил Дондурей (социолог, культуролог, главный редактор журнала «Искусство кино»): «Общество согласно идти под патриотическими знаменами на либеральные реформы»
Создание сценариев — это особый тип производства историй, производства мифов, производства реальности. Мне кажется, те, кто создает идеи, заказывает и пишет сценарии, авторы текстов для населения — это люди, обладающие колоссальной властью, и они вот уже десять лет занимаются реализацией антилиберального проекта. Они работают с абсолютно другими аудиториями. Журналы наши все вместе могут охватить 50–60 тысяч человек, а, например, чемпион последнего полугодия, телесериал «Участок» собирал 62 миллиона человек каждый вечер. Это принципиально другой масштаб воздействия.

Результат этого воздействия известен. Все социологические исследования последнего года говорят просто о чудовищном (я бы назвал его аморальным) состоянии умов населения. Либеральные реформы — это же не только экономика, не только некоторые семиотические знаки, которые подают авторы, это реальное умонастроение населения. Я могу привести некоторые цифры: 77% выступают за цензуру, 57% одобряют Сталина, 76% ратуют за пересмотр приватизации, 66% считают, что бизнес всегда преступен.

Откуда берутся эти гигантские цифры? За ответом далеко ходить не надо — помотрите передачи Караулова, посмотрите «Бригаду», почитайте интервью с авторами сериалов, где слово «буржуй» употребляется исключительно в крайне негативном смысле (я имею в виду Сидорова, Балабанова, авторов «Антикиллера» и т. д.).

Повторяю, это очень мощный проект. Он так же не оформлен, как и либеральный экономический проект начала 1990 годов. У него тоже нет таких текстов, где было бы сказано, что самое главное — не допустить позитивной информации. Это чистая технология, и она замечательно работает. «Интеллигенция» (редакторы новостей, ток-шоу, сериалов и т. д.) контролирует повестку дня, задействованы мощнейшие ресурсы по формированию общественного сознания. И никто ничего из Кремля не заказывает, по крайней мере сериалы. Это все делается по собственной воле.

Результат — колоссальная криминализация зрителя (до 75 боевиков в неделю), трансформация аналитики в развлечение «от Парфенова». Абсолютные чемпионы эфира — «Кривое зеркало», «Аншлаг» и иже с ними, входящие даже не в десятку, а в пятерку еженедельно.

Наши предприниматели в этом смысле тоже абсолютно антилиберальны. Хоть одна организация возразила против внедрения в общество в течение двенадцати лет (!) идеи преступности бизнеса в России? В то, что деньги — преступление, верит вся страна.

Что касается политической власти, то у нее свои интересы. Все исследования показывают, что общество согласно идти под патриотическими знаменами на либеральные реформы. В этом смысле одна из основных драм заключается в том, что экономические движения — либеральные, а общество тем не менее готово к самым серьезным леворадикальным и фашистским переворотам.

В заключение скажу, что тексты для масс-медиа вообще никогда не становятся предметом какого-либо анализа. Таким образом, реальное изучение самого важного института по управлению страной отсутствует. И это тоже не случайно.


Наталья Иванова:
Любопытно, что автор сценария «Участка» — это Алексей Слаповский, роман которого «Адаптатор» только что напечатан в третьем номере «Знамени». Кстати, это роман, разоблачающий телевидение, адаптирующее реальность.


Даниил Дондурей:
Мне кажется, что мы коснулись одной из самых важных сегодня идеологем в развитии нашей страны. Топ-менеджеры телеканалов реально управляют страной, утверждая, что такие сериалы востребованы населением. В подтверждение они придумали два показателя — рейтинг и долю, — на которых и строят свою гигантскую, примерно трех-четырехмиллиардную империю с определенной политикой, с соответствующими результатами, постоянно ссылаясь на народ. В то же время в огромном количестве работ убедительно доказывается, что народ любит и хочет то, что ему показывают чаще всего.

И последнее. Когда возникают кризисы, топ-менеджеры ТВ ставят в сетку советские фильмы и никогда — вот это «сериальное» чтиво. Все прекрасно все понимают. Так что не надо думать и говорить, что народ у нас чудовищный.


Владимир Новиков (критик): «Либеральный дискурс преподавания литературы наиболее эффективен»
Я с большим интересом слушал выступления Владимира Маканина и Марка Урнова. Владимир Маканин, как писатель, обладает редким ощущением духа времени. Например, «Кавказский пленник» он написал еще до начала первой чеченской войны. Так что к его словам о 2008 годе я прислушивался внимательно. А Марк Урнов хорошо передал эмоциональный пафос либерализма.

Как говорил Вениамин Каверин, «у меня не политическая голова, у меня литературная голова». Тем не менее, в ответственных ситуациях, когда возникал выбор — вести себя либерально или нелиберально, он действовал как либерал. Однако надо думать о либерализме массовом, т. е. о представителях массовых интеллигентных профессий. Не случайно, что мы собрались в стенах высшего учебного заведения, а я к тому же пришел сюда с Моховой, с факультета журналистики МГУ. И больше всего либералом я себя ощущаю, работая со студентами.

Надо сказать, что чем больше человек соприкасается с молодежью, тем больше у него поводов для оптимизма, тем нагляднее формирование новой интеллигенции, которая читает книги и читает, надо сказать, на большем количестве языков, чем ее либеральные предшественники.

Давайте теперь посмотрим, как преподается литература в высшей школе. Точнее, кто ее преподает. Это может быть зюгановец, который борется за то, чтобы не очернять историю литературы и снова вернуть Фадеева вместо Мандельштама. Другой тип – православный доктринер, который преподает духовную поэзию и считает, что роман «Мастер и Маргарита» глубоко порочен, поскольку не соответствует православному канону. Третий тип — преподаватель, в чьем словаре самое простое слово «хронотоп», студенты его не понимают, и его метода тоже становится своего рода мракобесием.

И наконец, преподаватель-либерал, которому очень трудно защитить диссертацию, которого тормозят, но который может вполне компетентно поспорить с М.Л. Гаспаровым по поводу того, в какой степени Мандельштам был сталинистом, поспорить уважительно и в тоже время убедительно. Он рискует говорить студентам, что и Сорокин все-таки неплохо, что это не похабщина, а художественный прием. Он включает в программу русской поэзии Окуджаву, Высоцкого и Галича. Если на кафедре такого преподавателя не будет, то студенты будут читать только Донцову и не будут знать о существовании толстых журналов, которые этот же либерал им приносит на лекции. Либеральный дискурс преподавания литературы наиболее эффективен со всех точек зрения. Все другое есть разные формы мракобесия. Таким образом, либерализм фактически — это антитеза мракобесию.


Анатолий Вишневский (руководитель Центра демографии и экологии человека): «Меня удивляют твердая убежденность в понимании истинной цены либерализма и явный и нарастающий перевес антилиберальных симпатий»
Прежде всего хочу сделать комплимент журналу «Знамя». Прочел недавно напечатанные там «Дикополь» и «Быть Босхом», которые меня приятно удивили. Но будьте осторожны: печатая такие вещи, вы поднимаете планку, и очень многое, в том числе и в вашем журнале, оказывается ниже нее.

Чтобы критиковать Донцову и Ко, большого ума не надо, вопрос в другом: предлагает ли убедительную альтернативу Донцовой то, что числится сейчас по ведомству серьезной литературы и публикуется в таких уважаемых журналах, как «Знамя». Не слишком ли много и там того же скольжения по поверхности, той же псевдожизни, разве что срезы жизни берутся другие? Судя по тому, что здесь говорилось, серьезные литераторы так не думают. Они недовольны дешевой дамской литературой, равно как и читательским народом, который весь переключился на эту литературу, а то и вовсе на сканворды, но сами они, серьезные литераторы, конечно, безупречны. Нет ли здесь опасного заблуждения?

К какому читателю обращается сегодня серьезная литература и с каким посланием? Я не думаю, конечно, что читатель, открывающий свежий журнал или новую книгу, обязательно ищет на их страницах разрешения или хотя бы продолжения спора либерализма с антилиберализмом. Однако я не уверен и в том, что за пределами этого спора остается так уж много интересного. Потому что отношение к либерализму – это очень важная часть нашей сегодняшней картины мира, непрерывно меняющейся. Так какие же новые штрихи вносит в эту картину пишущий народ, обращаясь к народу читающему?

Две вещи удивляют меня, когда я задумываюсь над этим вопросом, когда читаю современную литературу или принимаю участие в обсуждениях, подобных сегодняшнему. Во-первых, это твердая убежденность в понимании истинной цены либерализма – идет ли речь о его одобрении или, напротив, отрицании. А во-вторых — явный и нарастающий перевес антилиберальных симпатий. Скажу сначала о втором.

Когда я слушал А. Курчаткина, опасающегося новой революции, мне вспомнились слова М.О. Гершензона в «Вехах» о том, что надо бояться народа «пуще всех казней власти и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной». Я бы с удовольствием подписался и под тем, что писал сто лет назад Гершензон, и под тем, что сказал сегодня Курчаткин, — мне тоже не нужна еще одна «пролетарская» революция.

Но я пока воздерживаюсь ставить свою подпись и все жду, что же мне предложат взамен либерализма, — как мне кажется, эта альтернатива не была обозначена. А альтернативы, о которых я знаю: альтернатива Ленина, клеймившего «бесхарактерность и подлость либерализма», или альтернатива Муссолини, разъяснявшего, что «либерализм отрицает государство в интересах индивида; фашизм снова утверждает государство как истинную реальность индивида», не кажутся мне настоящими альтернативами. Для себя я давно уже понял, что все эти «закручивания гаек», которые обычно в той или иной форме противопоставляются либерализму, – пустые хлопоты. Никаких проблем они не решают, а приход очередной «сильной руки» приводит обычно совсем не к тем – далеко не тем – результатам, на которые рассчитывают некоторые критики либерализма.

И я не могу понять, почему даже среди нескольких десятков человек, собравшихся в этом зале: писателей, журналистов, социологов, издателей, вообще представителей нашей, простите за выражение, «интеллектуальной элиты», так мало тех, кого настораживает трагический опыт воинствующего антилиберализма. Разве вы забыли, что создание духовной атмосферы, подготовившей приход нацизма в Германии, было во многом делом рук высоколобых интеллектуалов, настаивавших на несовместимости либерализма с германской традицией и «прусской идеей»? «В Германии есть ненавистные и обесславленные принципы, но презрение в Германии вызывает только либерализм», — утверждал Шпенглер. Эта истина сгодилась в 1933 году, но вот уже больше полувека Германия живет в условиях экономического и политического либерализма и, кажется, не так уж от этого страдает. Зато у нас все чаще вспоминают о российской традиции и «русской идее», якобы не приемлющих ничего либерального. Самостоятельность ли мысли к этому подталкивает или тот же соглашательский инстинкт, который ведет Донцову к заранее любящему ее читателю?

Денис Драгунский полагает, что либерализм – вещь временная. Сейчас многие хоронят российский либерализм, как мне кажется, с излишней поспешностью. Тот же Муссолини, помнится, утверждал не без самодовольства, что «ныне либерализму остается лишь закрыть двери своих пустынных храмов». Но двери храмов европейского либерализма по-прежнему открыты, в том числе и на Аппенинском полуострове. Чем же объяснить такое упрямое самодовольство наших антилибералов?

Отчасти, я думаю, ответ на этот вопрос содержался в выступлении И. Кормильцева, заметившего, что антилиберальный проект в России существует не сам по себе, а вписан в мировой антилиберальный проект. Не в смысле, конечно, мирового заговора (я не очень понял его намек на «криптоидеологию»), а в том смысле, что в мире у антилиберального проекта очень много естественных сторонников. Как демограф, я это очень хорошо понимаю.

Четыре пятых населения сегодняшнего мира – представители допромышленных или раннепромышленных, слабо урбанизированных обществ. Естественная для них картина социального мира – сужающаяся кверху пирамида, изначально построенная по единому замыслу. На ее вершине сидит «первое лицо»: Бог, помазанник Божий, местный начальник – и управляет всем из единого центра. В этом мире либерализм как мировоззрение либо вовсе отсутствует, либо очень слаб. В эпоху глобальной модернизации, угрожающей самому существованию извечной незыблемой социальной пирамиды, антилиберальный дискурс становится стержнем, вокруг которого объединяются все традиционалистские, контрмодернизационные силы.

Либерализм же соответствует картине мира промышленных, городских, конкурентных обществ. Этот мир растет снизу вверх, как лес, управлять им из одного центра нельзя в принципе, он для этого слишком сложен. У старых, испытанных и, безусловно, имеющих большие заслуги перед историей социальных механизмов, которые продолжают отстаивать противники либерализма, просто нет той степени разнообразия, которая позволяет управлять этим намного усложнившимся миром. Отсюда и круг либеральных идей, переносящих центр тяжести с механизмов централизованного управления на более эффективные в новых условиях механизмы социальной самоорганизации.

Но пока таких «сложных» обществ на Земле не так уж много, и они все явственнее оказываются в положении обороняющегося меньшинства. Конечно, мировая динамика противоречива. Во многих традиционных, «долиберальных» обществах нарастают модернизационные перемены, в них появляются основания для своего собственного либерализма, так что его глобальное будущее уже не кажется столь безнадежным. Только когда его семена прорастут по всему миру? Если либеральная картина мира не вполне вызрела даже в России, когда же придет ее черед в Китае, или в Индии, или в Африке? Пока мировая статистика явно не в пользу либерализма, почему бы не переметнуться на сторону большинства? И нельзя исключать того, что «перевес антилиберальных симпатий» почти в любой аудитории есть просто отражение этой самой мировой статистики. Тут уж ничего не поделаешь.

Но остается второе недоумение. Меня, как я уже сказал, очень смущает чрезмерная определенность некоторых, в том числе и здесь прозвучавших, высказываний. Что стоящего может сказать читателю писатель, который точно знает, что либерализм – это хорошо? Или наоборот – плохо? Если бы вопрос был простым, он давно был бы решен и перестал бы мучить наше общество. А коль скоро этого не происходит, значит, есть там какая-то глубина, до которой надо дойти. Глубокая же мысль, как было однажды сказано, это такая мысль, противоположная которой – тоже глубокая. Если же ты, критикуя противоположную твоей точку зрения, не видишь в ней никакой глубины, ничего, кроме объекта для высокомерного поношения и язвительных насмешек, то будь уверен: и твоя точка зрения – не более чем банальность.

Ставшая неотвязной в последние годы суетливая, в духе Бобчинского и Добчинского, поспешность в оценке того, что происходит сейчас в нашей литературе, а тем более в стране, не украшает ни сторонников либерализма, ни его противников. Но у «либералов» в России есть сейчас неоценимое преимущество: они – в меньшинстве. А правда часто не там, где сила.


Александр Мелихов (писатель): «Хотелось бы выявить чарующий потенциал слова "либерализм"»
Литература и либеральный проект? Мне кажется, что ни один крупный писатель никогда не был увлечен никаким практическим проектом. Крупные писатели всегда увлекались утопиями: монархической, теократической, крестьянской. Или, скажем, отказывались вообще от мысли о возможности какой бы то ни было гармонии мира. Так или иначе, их всегда увлекала какая-нибудь тотальная греза, которая давала бы ответы на все вопросы бытия, в том числе и глубоко пессимистические, но честные. Мне кажется, что людей чарует только греза. И писатели, как творцы грез, являют собой просто человека в чистом виде, которого от животного отличает способность относиться к плодам своей фантазии гораздо более серьезно, чем к реальным предметам.

Недостаток либеральной идеи в России — это отсутствие чарующей грезы. Почему так феноменально победил марксизм? Потому что это была греза, явившаяся под маской науки. Какие-то прибавочные стоимости, какие-то сюртуки, но там, внутри — братство людей, исчезновение эксплуатации, всеобщая гармония. А что предлагает миру либерализм? Он говорит, что все по своему правы, никого нельзя осудить, так сказать, поклон влево, поклон вправо… Это, наверное, очень хороший практический распорядок, но это не может стать предметом литературы. Потому что «предметом» у большинства писателей все-таки является совершенство.

Мне хотелось бы выявить чарующий потенциал слова «либерализм». Вот если бы присутствующие здесь писатели ответили коротко, в чем для них заключается именно обаяние либерализма, а не инструментальное его понимание, может быть, выяснилось бы, что чарует как раз аристократизм, а не всеобщность. Так что же обаятельного и чарующего в слове «либерализм» для писателя? Если оно чарует, значит в нем есть потенциал для литературы, если не чарует, тогда литература в либерализм не пойдет.


Анна Кузнецова (критик): «Либеральный проект в литературе – это свободное творчество, и сам автор – его воплощение»
Обращает на себя внимание расфокусированность нашего разговора из-за того, что наполнение термина «либеральная идея» осуществляется в огромном диапазоне: от архаического и исторического значений до самых произвольных. Поэтому создается ощущение, что предмета разговора нет.

Тем не менее, либеральная идея и антилиберальный проект – это реальное противостояние. Проект – это действенное воплощение идеи, поэтому либеральный проект вычленить труднее, чем антилиберальный, поскольку скорость конституирования этих идей в проекты разная.

Кризис либерализма часто ошибочно принимается за конец либеральной идеи, а это только ее начало. С глубокого кризиса всего общества такая идея и должна начинаться, поруганное ожидание чуда в сознании масс лежит в самом начале ее развития, дальше все зависит от того, насколько мы способны не поддаваться на провокации, требующие решительных действий: либеральная идея, повторю вслед за Аллой Латыниной, не должна быть подорвана антилиберальным проектом.

Наш разговор начинался с выступления Бориса Дубина, который сказал, что не знает, что такое либеральный проект в литературе. Мне кажется, я знаю — это автор. Поэтому я не согласна с Натальей Ивановой, которая считает, что Дмитрий Пригов – это либеральный проект. Я думаю, что любой «проект» в литературе по сути антилиберален. Потому что либеральный проект в литературе – это свободное творчество, и сам автор – его воплощение.

Но нас сейчас интересуют массовые явления, а, бытуя в массе, любая сложная идея обкатывается до самых общих очертаний. Это называется «пошло в народ». Вот почему либеральная символика в массах непопулярна. Популярна она может быть только там, где есть развитая личность. В массе идея свободы не отличается от идеи безграничной вольности, потому что сложное понятие «ответственность», выражающее это отличие, может найти отклик только, повторю, у развитой личности.

В результате мы имеем жесткое общество, где давно никого не шокирует вид бабушки, роющейся в мусорном бачке. Общество с резким имущественным расслоением, с безразличием сильных к «чужим проблемам» и – в ответ – с крепнущей идеей справедливости. А мы на своей шкуре, на своей истории знаем, чем идея справедливости чревата, когда она «пошла в народ».

Антилиберальный проект – это тоталитарный проект в том или ином приближении. Третье, может быть, дано, а может, и нет. Это нам еще предстоит узнать. Так или иначе, приближение к третьему начнется через гуманизацию общества. А гуманизация в русском обществе испокон века происходит через литературу. Если вспомнить политическую и тесно связанную с ней литературную ситуацию 60-х годов XIX века – это расцвет демократизации, радикальная постановка женского вопроса и нигилистический роман, в полемике с которым возник антинигилистический роман, гуманизирующий перехлесты эпохи: «Отцы и дети» Тургенева, «Преступление и наказание», потом «Бесы» Достоевского...

Как ни в каком другом обществе, в России литература очень важна. Это философия в образах, как выразился Белинский. Это тот покер, который не может учесть статистика, когда пророчит закат, например, толстых журналов – традиционная для России толстожурнальная культура возникла не вчера и не завтра погибнет. Вот почему я после окончания института пошла работать не в глянцевый журнал, как большинство моих сокурсников, а в не слишком процветающее «Знамя», которое к тому времени уже покинул Сорос.

Либеральная идея – интеллигентская идея развитой личности. Это проект «на вырост», на всю историю развития этой самой личности, пока она пройдет через возрастные поветрия и достигнет сознательного бытия. Провести либеральную идею в массы — долгосрочный проект, поэтому опираться здесь надо не на те СМИ, которые обычно выбирают политики, не на газеты. Газеты — тактическое оружие, а стратегическое, рассчитанное на время, — литература. Которая в такие времена, как нынешнее, уходит с открытой сцены и теплится, но не гаснет – слишком традиция велика.

Наша литература — это потенциал гуманизации, либерализации нашего общества. Никакая идея, никакая публицистика, никакая наука этого не сделает. Художественная форма обладает таким потенциалом, каким не обладает прямое высказывание. Она воздействует на ум через сердце, вот в чем дело. Язык художественной литературы — романа, рассказа, стихотворения — доносит идею личной свободы, ограниченной личной ответственностью, потому что автор, создавший сложное и стройное произведение, — сам воплощение такой идеи. Язык художественной литературы доносит любую идею во всей ее многогранности, не опошлив, до любого читателя, даже не слишком умного, — в отличие от языка публицистической или научной статьи, который рассчитан на умных.

Поскольку художественный текст — это многоуровневый текст, читатель, воспринимая идею на том уровне, который ему внятен, ощущает присутствие всех остальных уровней, и они заставляют его расти. Это очень важно. Научный текст апеллирует к людям умным, публицистический – к эмоциональным, а художественный – ко всем. Поэтому литература – это мощное средство либерализации общества, которое мы недооцениваем. Подача материала в образах, а не понятиях, поворачивает идею таким образом, что воздействие на ум идет через сердце. У либеральной идеи нет другого хода к человеку – иначе она не будет отличаться от идеи тоталитарной.

Либеральный проект – это конституирование личности, поскольку личность объективируется только в измерении сопричастности – вне общности с другими людьми личность не достигает себя. И литературу как средство солидаризации нельзя потерять в демагогической полемике, что, мол, литература не должна поучать, а должна развлекать, что за хорошую литературу читатель голосует деньгами. В сегодняшнем море разливанном издательской продукции читателю может помочь только профессиональный навигатор, и такую функцию исполняют литературная премия и толстый журнал как собеседник, который доносит все эти сложные смыслы и информирует, что стоит читать, но не имеет средств рекламировать себя в этом качестве.

Литературный мэйнстрим, который поддерживает и опекает ассоциация критиков (АРСС), и толстые журналы либерального толка нуждаются в поддержке либеральных политиков, которые о существовании журналов с подзаголовками «литературно-художественный и общественно-политический» часто не знают или не помнят. Коль скоро вы хотите неуклонно продвигать либеральную идею в жизнь через все препятствия, коль скоро вы хотите поднимать политическую культуру населения – поддерживайте эти институты, в каком-то смысле они действеннее газет.

Антилиберальные силы это чувствуют гораздо лучше нас. Посмотрите на тиражи «Нового современника» — они огромны. Нацбестселлер — это тоже антилиберальный проект: национальная идея поднимает народ на какие-то третьи цели быстрее всех остальных, а либерализм не имеет таких средств очень быстрого воздействия.

Повторяю: настоящая литература, в отличие от развлекательного чтива, — мощное средство солидаризации. То, что мы называем литературой, а не чтивом, производится личностью и конституирует личность, воспринимающую этот целостный пучок смыслов.


Борис Дубин:
Можно реплику? К вопросу об авторе как либеральном проекте. Увы, именно в современную эпоху, «открывшую» автора как самостоятельную фигуру, явно разошлись искусство и благо, в том числе социальное. Трудно отказать Луи-Фердинанду Селину, фашисту и антисемиту, в том, что он, как ни противно это говорить, большой писатель. Думаю, этот факт придется признать. Но мы, к счастью, имеем право выбора. Так, может быть, выбирать в ориентиры не Селина или Эволу, Д’Аннунцио или Дрие ла Рошеля, а все-таки Германа Броха и Роберта Музиля, Джорджа Оруэлла или Томаса Манна?

Мне всегда было странно, что лучшим и, кажется, самым серьезным откликом, который был в России на главное событие ХХ века, осталась поэма Твардовского. Это поразительно. Катастрофа такого масштаба вызвала вот эту вещь — и все. Где отклик на мировую войну, кроме нынешних патриотических слюней? Где отклик на Шоа? Где отклик на изничтожение целых народов? Нынешняя словесность, нынешняя публичная культура вытесняет все это, серьезное и принципиальное — настойчиво, цинично, при нашем, между прочим, с вами попустительстве.

Если уж говорить о либерале, то для меня воплощение либерала — сэр Исайя Берлин, тот самый, который не аристократ, поскольку либерал «по крови», рижский еврей. Берлин, который написал «Четыре эссе о свободе», но всю свою жизнь отдал тому, что занимался изучением двух вещей, со свободой несовместимых и свободе угрожающих, – коммунизма и национализма. Так может быть, возьмемся за такие вещи или опять будем соль в стакане разводить и имитировать бурю?


Анна Кузнецова:
А может быть, главным событием века стало не это? А, например, подавляющий процент в человеческой массе законченных эгоистов, которым нет дела до изничтожения народов? И не задача ли обществоведов изучать эти вещи, а не поражаться им, исходя из априорных постулатов, что важно, а что ерунда? А русская литература и публичная словесность – вещи абсолютно разные.

Еще с полным риторическим успехом можно сказать, что главным событием XIX века была Крымская война, а отклик в литературе – три рассказа Толстого. Потом главным был кризис абсолютной монархии – а в литературе писалось о ерунде какой-то, о проблемах дворянских семей...


Владимир Маканин:
Сегодня нет отклика потому, что мы живем в такое время, когда средства массовой информации обратились не к человеку, а к статистике. И никуда от этого не деться. Вы находитесь в поле статистики, а не в поле человеческой жертвы. Упавший на голову кирпич — это не трагедия, это статистика, в этом весь ужас современных СМИ. Это наше время, что поделаешь.


Борис Дубин:
Не соглашусь. Возьмите последних двух нобелевских лауреатов. Абсолютно современные писатели, оба пишут на современном материале. Имре Кертес, который пишет про Холокост и не только про Холокост, несмотря на то, что и телевизор смотрит, и статистику читает. И Джон Кутзее, герои-одиночки которого всегда внутри огромных масс, застигнутых общими катастрофами, когда и живут, и гибнут оптом.


Петр Мостовой:
Я с сожалением услышал из уст не одного выступающего, что отрицается возможность существования произведений, которые могут быть оценены в модальности «либеральный — антилиберальный». Я могу, к счастью, привести один совсем свежий пример — произведение абсолютно либеральное не только по своему духу, но и по тексту, написанное на русском языке, изданное в российском издательстве. Есть только одно «но»: к сожалению, авторы этого произведения — не русские писатели, а украинские.

Я имею в виду изданный в прошлом году роман Марины и Сергея Дьяченко «Пандем». Это развернутое размышление о том, что происходит, когда из самых благих побуждений свобода человека постепенно все больше и больше ограничивается. И как человечество сопротивляется этому и к чему оно в результате приходит — к восстановлению совсем другой степени свободы, нежели та, которая была исходно ограничена. Это по-настоящему хорошая литература.


Александр Иванов (директор издательства «Ad marginem»): «И либералы, и антилибералы проиграли третьей, новой силе – массовой литературе»
Мне бы хотелось привести цитату одного либерального мыслителя XIX века, поскольку слово «либерализм», понятие «либерализм» в основном связано именно с этим временем. Карл Маркс в «Немецкой идеологии» говорит о духовной, интеллектуальной ситуации после победы буржуазной революции. В такой же ситуации фактически находимся и мы последние десять–двенадцать лет. Маркс пишет, что буржуазия берет на себя функцию объединяющего универсального лидера всех социальных слоев или групп, которые протестуют против старого феодального режима. И дальше очень важный момент. Маркс говорит, что буржуазии в этот момент на достаточно долгое время удается создать то, что он называет иллюзией общих интересов, когда, например, пролетаризованные, модернизованные слои населения начинают поддерживать буржуазию в борьбе против феодализма.

Мне кажется, что это справедливо и по отношению к нам. Вообще, советский либерализм связан для меня с особым антропологическим типом, вызревшим в 1960-е годы, который я называю «метро “Аэропорт”». Этот особый социоантропологический тип, с очень объемными интересными характеристиками (на них я не хотел бы сейчас останавливаться), который подготовил, революционизировал общественное сознание в 1960-е — 1970-е — 1980-е годы и к которому я во многом сам принадлежу, подарил стране то, что можно называть иллюзией общих интересов. И революционные события 1991—1993 годов тоже были связаны именно с этой иллюзией.

Мне кажется, что примерно с конца 1990-х годов иллюзия общих интересов начинает постепенно утрачиваться, а советский либерализм — испытывать моральный, эстетический и духовный кризис. При этом проблема либерализма заключается в том, что в нашем российском контексте существующей на сегодняшний день степени этого кризиса еще недостаточно для выздоровления. То есть болезнь еще не проявила себя во всей своей полноте. Я полагаю, что в ближайшем будущем нас ожидают довольно фантастические, вульгарные проявления кризиса либерального сознания, либеральной политики, которую мы наблюдали в последние полгода реформ.

Для меня, например, совершенно невозможными представляются такие эстетические и этические компромиссы, связанные с советским либерализмом, как, с одной стороны, Куршевель, а с другой — песни Окуджавы, как полное отсутствие гуманитарного, этического измерения в либеральной риторике последних десяти лет. При этом я не считаю, что у антилиберальных сил есть какие-то преимущества. Я думаю, что скорее всего выиграет третья сила, которая уже на наших глазах побеждает.

В заключение хочу вспомнить главный русский роман о либерализме — «Отцы и дети», точнее, его эпилог, в котором Тургенев рассказывает, что стало с его героями. Базаров умер, братья Кирсановы доживают последние годы, но самый интересный герой — их слуга. Оказывается, этот незаметный персонаж завел свое дело, разбогател и в разговоре вместо слова обеспечен произносит обеспючен.

Вот я и думаю, что и либералы, и антилибералы проиграли третьей, новой силе – массовой культуре. Это чудовищный вызов и для либерального, и для антилиберального культурного ареала со стороны таких фигур, как Дарья Донцова, как Акунин. Чего стоит один только факт: весьма снобистское, интеллектуальное немецкое издательство пять месяцев назад заплатило Татьяне Устиновой за один ее роман аванс в 80 тысяч евро. Такого беспрецедентного аванса никогда ни один русский писатель на западном рынке не получал. Наши коллеги в Германии, в Англии и в Америке прекрасно понимают, где искать самые горячие темы.


Андрей Кузьмичев (профессор Государственного университета – Высшей школы экономики): «Современный деловой человек как читатель гораздо либеральнее многих россиян»
Мне, как автору колонки «Новинки книжных развалов» газеты «Ведомости», хочется поговорить о деловой литературе и о типе читающего делового человека. Ведь современный деловой человек, если он не работает на государство, как читатель гораздо либеральнее многих россиян. Но не потому, что может себе позволить себе купить практически любую книгу. Он либерал как экономист, потому что именно свобода позволила ему не только заняться любимым делом — бизнесом, но и реализовать свои возможности в новой России.

Возвращаясь к русской классике, я хотел бы вспомнить о том, как сто с лишним лет назад наглый русский мужик рубил вишневый сад. Эта тема всколыхнула общество, но она же потом повела за собой многих, в том числе известных писателей и ученых. Глубина этой темы просто поразительна – она прошла через две революции и осталась ведущей при советской власти. Я вспоминаю такой эпизод: на юбилее Московского Художественного театра (это был исход нэпа) в Большом театре все зрители, включая руководство Страны Советов, встали, когда один из основателей МХАТа предложил почтить память ушедшего из жизни Саввы Морозова.

Я помню период «МММ» с такими его новинками деловой литературы, как «Думай и богатей». Книга Наполеона Хилла выходила огромными тиражами. И многие люди, которые читали и читают такие книжки, до сих пор в теме. Те, кто реально в бизнесе, пятнадцать лет назад знали из книги Ли Якокку, как он поднял из пучины концерн «Крайслер». Сейчас они читают Энди Гроува и других авторов, в том числе книгу «Новейшая новинка» о Силиконовой долине. Бизнесмены очень точно чувствуют все изменения этого рынка.

Не далее как сегодня я анонсировал книгу двух шведских авторов «Нетократия». Книга по названию очень интересна, по переводу — ужасна, но там есть выражение «гражданин сети». Это выражение в ходу уже не только в Европе, но и у нас в России. Я недавно спросил одного молодого успешного человека, которому тридцать с хвостиком, что он читает, где берет книги. Он ответил, что скачивает с портала себе в ноутбук, в магазине перестал покупать, работает только в сети. Значит, он уже стал гражданином сети. Это очень интересная тенденция, которую мы пока не замечаем.


Галина Козлова (координатор программы «Россия и страны СНГ» Московского бюро Фонда Фридриха Науманна):
Можно я за Устинову заступлюсь? Я правда считаю, что если кому-то надо было давать премию, то именно ей. В ее романах действительно в обязательном порядке присутствует либо позитивный олигарх, который крутился, крутился и заработал деньги, либо честный правитель…


Дмитрий Бак (профессор РГГУ): «Либеральная мысль должна стать проектом»
Мне кажется, разговор напрасно вращается только вокруг кризиса либерализма как такового. В этой связи я припоминаю историю, услышанную от Александра Жолковского. В пору разгрома «машинного перевода» всех диссидентствующих лингвистов собрали в одной конторе (кажется, «Информлектро»), чтобы удобнее было наблюдать. Больше никуда на работу не брали. И вот герой приходит к кадровику и подает заполненный «личный листок по учету кадров», в котором все прелести налицо: родственники за границей, пятый пункт и т. д. И тогда кадровик изрекает бессмертный логический парадокс: «Ну да, позвонили, сказали всех брать… Но ведь не только же всех

Вот и мы говорим о кризисе либерализма, а речь должна идти о процессах, за последние годы исказивших все без исключения прежние культурные ориентации, типы самоидентификации — политические, литературные, просто поведенческие. Ведь посмотрите, были «коммунисты», «диссиденты», «верующие христиане», «прозаики-деревенщики», представители андерграунда, писатели-эмигранты, и где они теперь? Все преобразились неузнаваемо, и это не беда их и не вина, а какой-то объективный процесс.

Андерграундный Д.А. Пригов входит в мейнстрим, Гребенщиков поет во МХАТе, честный деревенщик печатает роман «Все впереди», эмигранты ММ и NN ездят из России на Запад и обратно, диссидент Л. на первых Мандельштамовских чтениях говорит, что отказывается от доклада, потому что поэзия Мандельштама больше не «ворованный воздух».

Тотальная реидеологизация, резко и непропорционально быстро сменившаяся постмодернистской деидеологизацией, сделала невозможными все традиционные способы культурной идентификации – не только либеральный. Я говорю именно о связи теории и практики, например «либеральной мысли» и «либерального проекта». Почему-то сейчас нельзя быть в прежнем смысле слова ни диссидентом, ни верноподданным, ни маргиналом, ни либералом – вот в чем надо разбираться!

Далее. Александр Иванов дельно говорил о приходе третьей силы. Так всегда бывает в культуре. Например, в 1880-е годы спорили, устоит ли русская классика (Тургенев-Гончаров-Достоевский) перед бешеным натиском новой, массовой, ничтожной, тенденциозной литературы (Салиас, Окрейц, Авсеенко, Мещерский). А тут берет и побеждает третья сила – Чехов и предсимволисты, которым в недалеком будущем предстоит создать новую парадигму. Они уже печатаются (Минский, Мережковский, Брюсов), а их не замечают, все выбирают между Тургеневым и Достоевским, с одной стороны, и князем Мещерским и Гейнце – с другой…

Но речь, собственно, даже не об исторических аналогиях. В формулировке темы сегодняшнего круглого стола специально подчеркнуто, что антилиберализм сознательно оформляется в виде проекта, а вот либеральная мысль остается мыслью и не более – в проект она превращаться не желает. Так вот, если допустить, что наша с вами, надеюсь, общая либеральная мысль желает выжить, то она должна создавать информационные поводы, должна стать проектом. Необходимо говорить не между собой в нашем интеллигентском гетто, а освоить другие, чужие языки, не гнушаться ими. Иначе – продолжение падения, опускание на дно, полный уход со сцены.

Мне кажутся странными рассуждения по поводу того, дозрела Россия до чего-то хорошего или еще не дозрела? Это все равно, что победа революции в одной отдельно взятой стране: победим пока в отдельной, раз другие страны еще не созрели. Беседы промеж себя напоминают то ли споры в пионерлагере на тему «может ли мальчик дружить с девочкой», то ли атеистические пропагандистские лекции в среде и без того неверующих. Вы попробуйте верующего убедить, что Бога нет (простите за каламбур — не дай Бог)!

Посмотрите, сколько информационных поводов создали авторы антилиберального проекта: «Консерватор», «Господин Гексоген», эскапады Дмитрия Ольшанского, процессы «Идущих вместе». Скажете, скандалы? Нет, информационные поводы! А где динамика в стане либералов? Что нового предложено? Да это политически самое косное воззрение (достаточно вспомнить косноязычие «яблочных» лидеров). Нельзя вернуть себе популярность эпохи Попова и Собчака. Попытка вернуть прежнее в неизменном виде всегда приводила только к Ватерлоо. Нужно меняться.

Ценнее в нынешней культурной палитре «креолизация», пересечение границ, новые альянсы, нормальные сдвиги политики и поэтики (вот я, как положено, и вспомнил о литературе!). Посмотрите на наших оппонентов: по крайней мере, два информационных повода, две коррекции курса, два альянса с бывшими оппонентами.

Первый — коммуно-патриотический альянс начала 1990-х годов. Каким он казался сюрпризом (коммунисты, возрождающие РПЦ, и т.д.)! А ведь стерпелось-слюбилось, оказалось так естественно.

И второй сильный ход уже в конце 1990-х: альянс коммуно-патриотов с маргиналами-авангардистами, который тоже до поры невозможно было вообразить, а вскоре и он стал казаться совершенно естественным и привлек к себе новых поклонников. В советское время каждый из этих трех персонажей гулял сам по себе: обкомовский инструктор, истово верующий и стиляга-маргинал. Теперь эта бодрая трехглавая гидра широко гуляет и по садам российской словесности, и по политической авансцене.

А мы тем временем продолжаем толковать о либеральных ценностях. Кому – разочарованному и не готовому к нашей мудрости народу? Так другого-то у нас нет. Когда-то Лотман провозгласил, что «литературоведение должно стать наукой». Так вот — либеральная мысль должна стать проектом. Пора!


Наталья Иванова:
Я всем благодарна за то, что мы смогли обсудить, как мне кажется, массу интересных и важных вещей. Провокативно поставленный вопрос вызвал ответы, которые нуждаются в дальнейшем осмыслении. Проблема «либеральный — антилиберальный» существует, как существуют и проблемы, связанные с ней, на очень разных уровнях, включая массовую литературу, так называемую элитарную литературу и систему ее продвижения.

Как-то, лет десять назад, встретившись в Нью-Йорке с одним очень известным издателем, я рассказала ему, что у нас есть замечательный писатель, Маканин. И о чем же меня спрашивает этот издатель? Он спрашивает: «Сотрудничал с КГБ?» Я говорю: «Нет». Он: «Может быть, бабушку свою убил?» — «Нет». — «Вы что, хотите сказать, что он просто хороший писатель?» — «Да». — «Ну, тогда нет никакого смысла дальше это обсуждать».

И все-таки, несмотря на происходящее, мы должны и будем делать свое дело. Несет ли автор ответственность за то, что создает? Приведу в заключение нашей беседы слова, сказанные в 1919 году Михаилом Бахтиным о том, что человек искусства ответствен за общество, в котором он живет, а общество ответственно за человека искусства. Это взаимная ответственность, и она существует.

Вот, например, слушала я сегодня на радиостанции «Свобода» беседу с Борисом Дубиным и другими такими же умными людьми — называется «Встреча в ОГИ». Речь шла о герое в литературе и в жизни. И один из участников беседы, настоящий интеллектуал, говорит: «Герой и негодяй… это одно и то же». Если интеллектуалы согласятся с тем, что герой и негодяй — одно и то же, если они согласятся с тем, что между либеральным и антилиберальным тоже никакой разницы нет, то, может, книга, которую напишет такой интеллектуал, будет интересной, а вот наша жизнь — точно нет.


Евгений Ясин:
Я принимал участие в передаче Николая Сванидзе накануне принятия нового гимна России. Илья Резник зачитал прекрасный текст, сочиненный на мотив «Патриотической песни» Глинки, которая до этого была нашим гимном. Еще было около 120 вариантов — есть из чего выбирать. Но просто одному человеку хотелось другого гимна и других слов. И в этом все дело.

Помню, в 1993 году состоялся у меня разговор с Фазилем Искандером. Он говорил мне тогда, что не знает, что писать, не понимает, что происходит. А я ему сказал, что, по-моему, не его дело понимать, что происходит, его дело — писать. Писатель по-другому осмысливает жизнь, и талантливый писатель все равно сильнее (талантливее!) тех идей, которые он хочет выразить. Разделяет писатель либеральную идею — хорошо. Но важно, чтобы это была литература.

Я согласен, что либерализм — прежде всего свобода творчества. Вообще, свобода нужна только людям творческим. Об этом писал еще Джон Локк: свобода нужна немногим, но требуется убедить общество, что она нужна всем, потому что потом это окупится, потому что свобода создает богатство, обеспечивает развитие. В этом смысле, я думаю, даже Проханов в душе либерал и рад тому, что может писать по-своему.

Но я бы хотел развести два момента. Один — то, о чем я только что сказал: либерализм как свобода для людей творческих делать то, что они считают нужным. И другой, о чем говорил Локк, — проповедь свободы, безусловно, нужна. Сейчас, на мой взгляд, наступило время перелома. Мы прошли определенный революционный этап, потом — этап стабилизации и подошли к той границе, за которой то, что мы принимали за свободу, и то, что мы принимали за демократию, у нас могут отнять.

Я глубоко убежден, что все недавнее время мы жили в обстановке этакого революционного хаоса, в условиях протодемократии, которая еще не была усвоена народом, никем не ценилась, просто потому, что не была впитана с молоком матери. Спрос на свободу и на демократию появляется только сейчас.

По большому счету, неважно, какая у нас литература. Я с уважением отношусь к писателям, которых не читаю. Потому что глубоко убежден: большинство людей представление о хорошем и плохом, о должном и не должном получает из источников, которые не относятся к большой литературе. Добрые истины, в том числе и осознание ценности свободы, могут произрасти из любого материала — из сериалов, если они сняты на соответствующие темы, из книг Дашковой и Марининой, если они об этом пишут. Другое дело, что мало кто об этом пишет и снимает, чему я получил сегодня яркое подтверждение.

Конечно, писатель выбирает темы, которые, как ему кажется, будут интересны сегодняшнему читателю. Коммерциализация литературы — в некотором смысле процесс неизбежный. Однако если пишут о благородных бандитах или достоинствах КГБ, то это не только способ заработать — это обращение к темным инстинктам толпы, что, я думаю, недостойно настоящего литератора. И это уже вопрос ответственности писателя перед обществом.

Сейчас опять возникла ситуация, когда нужно оказывать сопротивление власти для того, чтобы начали расти свобода и демократия. Нужно создавать ту питательную почву, на которой может возрождаться литература и обращаться с посланием к обществу.


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика