Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Научный Семинар

Ненаблюдаемая экономика

29.11.2004

Темой научного семинара под руководством Е.Г. Ясина стала ненаблюдаемая экономика и ее составляющая. На семинаре был представлен доклад, подготовленный по заказу Всемирного банка. Основными докладчиками выступили Владимир Дребенцов, Ростислав Капелюшников, Вадим Радаев. В дискуссии приняли участие Марина Баскакова, Ирина Герасимова, Игорь Гурков, Владимир Гутник, Андрей Катковский, Антон Олейник, Иван Стариков, Светлана Утинова, Зоя Хоткина, Ксения Юдаева. Вел дискуссию Евгений Ясин.


Стенограмма дискуссии

Стенограмма дискуссии

Евгений ЯСИН (научный руководитель Высшей школы экономики, президент Фонда «Либеральная миссия»):
Теневая, неформальная экономика – одна из важнейших проблем для экономики России. Директор научных программ Независимого института социальной политики Лилия Овчарова оценивает количество самозанятых в 22 млн человек, которые сами не платят налоги, и ни одна организация не платит за них налоги в Пенсионный и прочие социальные фонды. Они составляют не меньше трети всех занятых, и эта ситуация должна привлечь к себе внимание. В то же время Владимир Гимпельсон называет другую цифру – 17 млн человек. Эта проблема достаточно серьезная. Она связана с проблемами, которые поднимались правительством незадолго до своей отставки, – снижение единого социального налога и увеличение пенсионных отчислений на 4%. Поэтому сегодня на обсуждение в рамках семинара выносится доклад, подготовленный группой исследователей по заказу Всемирного банка о ненаблюдаемой экономике в России.


Владимир ДРЕБЕНЦОВ (старший экономический советник отдела экономики и политики Всемирного банка): «Ненаблюдаемая экономика складывается из теневой экономики, которая сознательно прячется, и неформальной экономики, которую никто не хочет учитывать»
В рамках подготовки Меморандума Мирового банка об экономике России – стандартного документа, который время от времени готовится в любой стране, являющейся клиентом банка, – мы решили подготовить доклад о так называемой ненаблюдаемой экономике в России. Его авторы – группа Бюро экономического анализа, возглавляемая Андреем Косаревым; Владимир Гимпельсон и Ростислав Капелюшников, специализирующиеся на неформальном секторе экономики; Вадим Радаев, который взял на себя обязанность осветить институциональные аспекты неформальных отношений в России.

Что такое ненаблюдаемая экономика и почему она нас заинтересовала? Сам термин «ненаблюдаемая» – двусмыслен. Ненаблюдаемая кем? Население наблюдает ее каждый день – начиная от продажи какой-нибудь бабушкой сигарет и кончая косвенным узнаванием об уводимом из страны капитале или о расходах олигархов. Можно предположить, что ее не наблюдает государство. Но в любом регионе руководитель какого-нибудь фонда поддержки малого предпринимательства с гордостью расскажет вам, где у них находилось первое нелегальное предприятие, где был нелегальный табачный цех, с кем они договаривались и т. д.

Ненаблюдаемая экономика на самом деле – вполне реальная экономика. Можно даже вернуться к термину «виртуальная экономика», популярному в России во времена господства неденежных расчетов. Так что не наблюдается эта экономика только одним-единственным институтом, а именно официальной статистикой. Без учета этого мы не поймем вес и место реальной экономики в России.

Что бросается в глаза прежде всего? Те, кто видел последний экономический обзор по России, знакомы с нашей попыткой дать новую оценку структуре российского ВВП. Если взять национальные счета России, то получается, что, во-первых, Россия – это постиндустриальная страна, где преобладают услуги, во-вторых, экономику России в первую очередь составляет торговля: от четверти до трети ВВП производится именно в секторе торговли, половина прибыли, производимой в экономике, приходится также на этот сектор.

Если сравнить Россию со странами, сопоставимыми с нею по уровню развития, то очевидным становится тот факт, что в России в сельском хозяйстве гораздо меньшая занятость, чем должна быть.

Если изучить официальные данные статистики о бедности и распределении бедности по регионам России, а потом в эти регионы съездить, то картина получится прямо противоположная. Можно приехать в «бедный» регион, где до 70% доходов в местный бюджет составляют трансферты из федерального бюджета, но при этом те, кто считаются бедными, живут лучше, чем в тех регионах, которые официальная статистика причисляет к гораздо более благополучным. Все это – реальная экономика, ненаблюдаемая регулярной статистикой. Она и потребовала своего объяснения, и прежде всего объяснения ограничений экономического роста, проведения институциональных реформ в стране, методов взаимодействия с формальными институтами.

Прежде чем я познакомлю вас с результатами наших исследований, мы должны договориться о терминах. Ненаблюдаемая экономика складывается из двух принципиально разных частей. Первая часть – это теневая экономика, экономика, которая сознательно прячется. И вторая – неформальная экономика, которая на самом деле не только занимается разрешенными видами бизнеса, как и теневая экономика, но в принципе ни от кого даже не прячется – просто никто не хочет ее учитывать. Цифры, приведенные Лилией Овчаровой, в основном отражают именно эту часть. К сожалению, оценки ненаблюдаемой экономики, а также ее составных частей, как теневой, так и неформальной, еще не окончательны и не точны. Владимир Гимпельсон назвал одну цифру, отражающую количество в России неформально занятых. По его же данным, в России в неформальном секторе по основной работе занято 11% рабочей силы, а по вторичной занятости – 85%. Это те, кто нашел вторую работу именно в рамках неформального сектора.

Если взять национальные счета России, то так называемая скрытая оплата труда составляет примерно 19% от зарегистрированных доходов домохозяйств. На самом деле, то, что там называется зарегистрированной оплатой труда, является просто скрытым доходом, потому что в национальных счетах эта цифра высчитывается балансовым методом – из всех расходов домохозяйств вычитаются зарегистрированные доходы и разница приписывается к скрытой оплате труда. Тем не менее, 19% – это одна пятая, вроде бы не очень много. Но если отрешиться от тех доходов домохозяйств, которые не являются заработанными, т. е. связанными с трудом, а именно социальных и других видов трансфертов, то цифра получается другая – уже 30%. А если сравнить эту цифру с оплатой труда, то показатель незарегистрированных доходов возрастает до 47% в среднем.

Повторю, что оценки ненаблюдаемой экономики не точны, и я могу это проиллюстрировать. Попытки оценить ее размеры предпринимались в рамках нашего проекта. С одной стороны, это делалось на основе анализа макростатистики, а с другой – на основе опросов предпринимателей. Полученные результаты отличаются друг от друга. По опросам предпринимателей, обрабатывающая промышленность скрывает 27% выпуска, а по подсчетам макростатистики, в промышленности скрывается порядка 5–7% добавленной стоимости. Согласно же Государственному комитету по статистике (Госкомстату) РФ, ненаблюдаемая экономика дает 23% валового внутреннего продукта. Мы получили цифру – 26%. Принципиальной разницы нет, но мне кажется, что и эта цифра занижена. Я думаю, она все же ближе к 30%.

Но даже не абсолютные размеры скрываемой добавленной стоимости здесь важны, а два других обстоятельства.

Первое – уровень сокрытия различен по секторам. Если взять отраслевую структуру скрываемой экономики, то там совершенно очевидны три сектора: топливно-энергетический (от 27% до 37% всего теневого промышленного выпуска); пищевая промышленность (23–28% выпуска); цветная металлургия (12–16%). Грубо говоря, две трети всего теневого выпуска приходится на три сектора.

В других промышленных секторах ситуация более нормальная, т. е. менее теневая. Чего нельзя сказать о секторе услуг, где цифры различаются между собой в несколько раз. Абсолютным лидером здесь является сектор торговли, где согласно макроподсчетам скрывается 55% добавленной стоимости. Неожиданным образом эта цифра на уровне примитивных расчетов почти совпадает с той оценкой изменения структуры ВВП, которая получена при подготовке Меморандума по экономике России. В Меморандуме указано, что примерно 12% ВВП, которые по статистике национальных счетов России числятся за сектором торговли, на самом деле принадлежат нефтегазовому сектору.

Сложившаяся практика позволяет предположить, что все это обязано своим происхождением использованию трансфертных цен, в том числе и для ухода от налогообложения не только в рамках разрешенных схем, которых становится все меньше, но и в рамках известной практики создания маленьких фирм, которые вскоре исчезают, не уплатив налоги. Ясно, что они – всего лишь «зонтичные» институты, которые эту часть ВВП уводят в тень. Это – одна из составляющих ненаблюдаемой экономики.

Второе – неформальный сектор. Если теневая экономика – это экономика скрытых прибылей, основа незаконного благосостояния достаточно узкого круга людей, то неформальный сектор – это стратегия выживания, стратегия приспособления рабочей силы, домохозяйств к изменяющимся условиям экономической жизни. Ростислав Капелюшников расскажет, на мой взгляд, о наиболее интересной части неформального сектора, а именно о неформальной занятости, связанной с сельскохозяйственным производством на собственных участках земли.

Результаты, полученные нами в рамках исследования, позволяют изменить взгляд не только на занятость в сельском хозяйстве, но и вообще на вопросы занятости в России.


Ростислав КАПЕЛЮШНИКОВ (ведущий научный сотрудник Института мировой экономики и международных отношений РАН, заместитель директора Центра трудовых исследований Высшей школы экономики): «В постиндустриальном обществе миллионы людей занимаются примитивным ручным трудом, и этот труд обеспечивает более половины всей производимой в стране сельскохозяйственной продукции»
Какова сегодня доля работников, которые не платят единый социальный налог (ЕСН) со своих заработков? Точного ответа на этот вопрос дать нельзя. Существуют два основных источника данных о занятости в России. Первый – традиционный, унаследованный еще с советских времен. Это так называемый баланс трудовых ресурсов (БТР). В рамках БТР сводится воедино вся информация, получаемая по разным каналам – от предприятий, от налоговых органов, от миграционной службы и т. д. Второй источник – обследования населения по проблемам занятости (ОНПЗ), которые проводятся с 1992 года и строятся в соответствии с международными методологическими стандартами. В рамках ОНПЗ классификация типов занятости основывается на ответах респондентов: работают они по найму или самостоятельно, на предприятии или нет и т. п.

Совмещение данных БТР и ОНПЗ позволяет представить примерные масштабы занятости вне корпорированного сектора, т. е. вне сектора предприятий. Согласно обоим источникам всего в России заняты почти 66 млн человек. Из них примерно 40 млн – сконцентрированы на средних и крупных предприятиях, которые обязаны ежемесячно представлять в органы статистики информацию о численности своего персонала.

К этому нужно добавить еще примерно 10 млн человек, занятых на совместных и малых предприятиях, в организациях, которые в силу «закрытого» характера своей деятельности отчитываются централизованно, а также в мелких организациях, отчитывающихся раз в год. В сумме получается, что «институционализированный» сегмент экономики охватывает приблизительно 50 млн человек. Остается еще 16 млн. Это примерная оценка занятости в «серой зоне», в «неинституционализированном» сегменте экономики. Ее составляют: самозанятые; работающие на предприятиях без образования юридического лица; работающие в фермерских хозяйствах и т. п. Но все это, повторяю, очень условно и приблизительно. Дело в том, что далеко не все работающие в «институционализированном» сегменте (на предприятиях) обязательно платят ЕСН, тогда как многие работающие в «неинституционализированном» сегменте (не на предприятиях) могут быть абсолютно законопослушными гражданами и перечислять все необходимые взносы.

Тема моего выступления – «Экономическая деятельность в хозяйствах населения». Речь пойдет о весьма своеобразном секторе, размеры которого в России велики. Наличие в российской экономике гигантского анклава самообеспечения – это, пожалуй, одна из самых удивительных ее черт. Для краткости я буду называть его сектором ЛПХ (личное подсобное хозяйство), хотя терминологически это не совсем корректно. До недавнего времени о масштабах данного сектора можно было судить только по цифрам выпуска и ресурсной обеспеченности, тогда как сведения о занятости и затратах рабочего времени в хозяйствах населения отсутствовали. В 1999 году Госкомстат России впервые включил в анкеты ОНПЗ специальный блок вопросов, посвященный занятости в ЛПХ. Сразу же оговорюсь, что показатели занятости в неформальном секторе, которые можно встретить в официальных публикациях Госкомстата России, включают в себя лишь небольшую часть всех, кто работает в ЛПХ.

Обратимся к данным за 2002 год. Согласно ОНПЗ на протяжении этого года 27 млн человек трудились на своих приусадебных и дачных участках. Из них примерно 4 млн человек реализовывали часть полученной продукции на рынке: назовем этот сегмент рыночным сегментом ЛПХ. Для 23 млн человек садово-огородническая деятельность носила нерыночный характер, и вся производимая ими продукция поступала «на стол». Таким образом, 86% занятых в ЛПХ производили сельскохозяйственную продукцию не для продажи, а исключительно для собственного потребления. Другая важная классификация – деление занятости в ЛПХ на первичную (те, у кого нет никакой другой работы) и вторичную (те, кто трудится где-то еще). В 2002 году первично занятых насчитывалось свыше 12 млн человек, а занятых вторично – около 15 млн. Соответственно пропорции первичной и вторичной занятости в ЛПХ были близки – 45% и 55%.

Работа на приусадебных и дачных участках имеет явно выраженный сезонный характер. В летний период число людей, занятых этой деятельностью, увеличивается до 40 млн человек. Это означает, что в пик аграрного сезона в садово-огородническую деятельность оказываются вовлечены почти 40% взрослого населения страны!

Результат более чем парадоксальный. Невозможно было представить, что в такой индустриализованной и урбанизированной стране, располагающей высокообразованной рабочей силой и развитой сферой услуг (в настоящее время здесь сконцентрировано примерно 60% всех занятых), какой является сегодняшняя Россия, почти половина населения будет заниматься примитивным ручным трудом по выращиванию картошки и овощей. Этому трудно подыскать аналоги в каких-либо других экономиках мира. Получается, что с точки зрения структуры занятости Россия все еще остается страной с сильной аграрной ориентацией! Причем было бы ошибкой считать такое положение дел просто пережитком прошлого. Старт вторичной рурализации населения был дан в 60-х годах XX столетия, когда началась массовая раздача дачных участков. Позднее, на рубеже 1980–1990-х годов, этот процесс приобрел взрывной характер.

Данные по ЛПХ заставляют также скорректировать привычные представления об общих масштабах занятости в России. По официальным оценкам, уровень занятости составляет сегодня примерно 60%. Однако при этом не учитываются первично занятые в нерыночном сегменте ЛПХ (их относят либо к безработным, либо к неактивным). Если мы будем классифицировать как занятых тех, кто не производит сельскохозяйственную продукцию для собственного потребления и при этом не имеет никакой другой работы, то уровень занятости в России поднимется до 70%.

К этому следует добавить, что при определении уровней экономической активности, занятости и безработицы Госкомстат России использует возрастной интервал 15–72 года, в то время как многие страны мира используют более усеченный интервал – 15–64 года. При пересчете на него скорректированный уровень занятости в России становится равен 73% и оказывается одним из самых высоких в мире! Сопоставимые показатели трудовой активности имеют только США и Скандинавские страны. Россия, таким образом, входит в число самых «работящих» стран мира! В этом отношении она оставляет далеко позади другие страны с переходной экономикой.

Не менее интересный вопрос – профиль занятости в секторе ЛПХ. Каковы показатели участия в нем для различных социально-демографических групп? Из данных ОНПЗ следует, что охват этой деятельностью у мужчин и женщин примерно одинаков. В нее вовлечено около 15% городского населения и около 60% – сельского. Самые низкие показатели участия в ЛПХ имеет молодежь; эти показатели существенно выше для лиц среднего возраста и достигают максимума для лиц пенсионного возраста, где каждый третий трудится на приусадебных и дачных участках.

По уровню образования результаты вполне ожидаемые: чем выше этот уровень, тем слабее участие его носителя в ЛПХ. Для лиц, не имеющих среднего образования, коэффициент охвата приближается к 40%, тогда как для лиц с высшим образованием он составляет 16%. Интересно, что степень вовлеченности в садово-огородническую деятельность практически не зависит от статуса человека на рынке труда: она одинакова и у занятых, и у безработных, и у неактивных – примерно 25%. И если бы мы переквалифицировали безработных, что-то выращивающих на своих приусадебных и дачных участках, в занятых, то это привело бы к снижению уровня безработицы в России более чем на четверть – до 6% (сегодня уровень безработицы составляет около 8%). В этом случае Россия оказалась бы абсолютным чемпионом среди стран с переходной экономикой, имеющих самые низкие показатели безработицы.

Серьезный недостаток данных ОНПЗ я вижу в том, что они не дают возможности проследить динамику занятости в ЛПХ в течение переходного периода (напомню, сбор необходимой информации начался лишь в 1999 году). Для того чтобы реконструировать изменения в численности занятых в этом секторе за 90-е годы, приходится обращаться к альтернативным источникам данных. Так, из результатов микропереписи 1994 года следует, что примерно у 60% российских домохозяйств есть земля. Среди городского населения земельные участки имеет примерно каждая вторая семья, а среди сельского – практически все. Мне неизвестна международная статистика по этому вопросу, но подозреваю, что мы наблюдаем в России один из самых высоких уровней «землевладения» в мире.

Другой источник – данные Комитета Российской Федерации по земельным ресурсам и землеустройству (Роскомзем) – позволяет увидеть, как менялась численность семей с земельными участками в переходный период. Резкий скачок в уровне «землевладения» пришелся на 1990–1994 годы. По сравнению с серединой 80-х годов численность семей, имеющих приусадебные участки, возросла на 20%; имеющих огороды – вдвое; имеющих дачные участки – в три раза.

Здесь особенно интересна динамика численности семей, имеющих огороды. Дело в том, что огороды – это тот ресурс, который, с одной стороны, нельзя использовать в рекреационных целях (в отличие от дачных участков), и с другой – очень часто находится вдали от дома (в отличие от приусадебных участков). Так что «популярность» огородов служит неплохим индикатором, по которому можно судить о страхах населения перед угрозой массового голода, о его представлениях, насколько велик риск физического исчезновения продуктов питания. Пик владения огородами был отмечен в 1993–1994 годах. Потом от них начали отказываться, и сейчас число семей с огородными участками примерно такое же, как и до начала реформ. Можно сделать вывод, что страхи перед массовым голодом, которые были сильны в начале 90-х годов, практически полностью отступили.

Объем выпуска продукции в ЛПХ по сравнению с дореформенным периодом вырос на 35% (в реальном измерении). Одновременно происходило резкое сокращение объемов производства в «формальном» секторе сельского хозяйства, и поэтому на данный момент свыше половины всей сельскохозяйственной продукции в России обеспечивают ЛПХ. Российскую организацию сельского хозяйства, когда ведущими агропроизводителями выступают не сельскохозяйственные предприятия и не крестьянские фермерские хозяйства, а подсобные хозяйства населения, для которых эта деятельность является дополнительной (по отношению к другим формам занятости их членов) или вспомогательной (по отношению к другим источникам доходов), следует признать необычной, а возможно, и уникальной. Парадоксальность ситуации трудно переоценить: в обществе, которое по многим признакам приближается к постиндустриальному, миллионы людей занимаются примитивным ручным трудом, практически без применения машин и оборудования, и этот труд обеспечивает более половины всей производимой сельскохозяйственной продукции!

Насколько деятельность в ЛПХ важна с точки зрения обеспечения материального благосостояния домохозяйств? Бюджетные обследования показывают, что поступления натуральных продуктов от ЛПХ составляют 7% от располагаемых ресурсов среднего российского домохозяйства, 7% – от его расходов на конечное потребление, и 14% – от общей стоимости питания. В городских семьях вклад ЛПХ в потребление – в два раза ниже, а в сельских – доходит до 20%. Как и ожидалось, продукция ЛПХ наиболее важна для бедных семей. Самые бедные семьи из нижнего дециля покрывают за счет этого источника примерно 11% своих потребительских расходов, тогда как самые богатые из верхнего дециля – менее 5%. У первых это составляет 17% от общей стоимости питания, а у вторых – 12%.

Обнаруживается любопытный парадокс. Если оценивать поступления от ЛПХ в абсолютных цифрах, то оказывается, что богатые семьи получают в несколько раз больше. Так, среди богатых семей из верхнего дециля поступления от ЛПХ в расчете на одного члена семьи составляют 260 рублей, а среди бедных из нижнего дециля – только 80 рублей. В результате примерно 30% всей продукции ЛПХ достается домохозяйствам из двух верхних децилей, тогда как домохозяйства из двух нижних децилей получают только 10%. Это наглядно демонстрирует односторонность традиционной трактовки, согласно которой работа в ЛПХ – участь самых бедных семей. Для них она является важнейшим элементом стратегии выживания в условиях переходного периода. Широкая вовлеченность в садово-огородническую деятельность даже вполне состоятельных домохозяйств показывает, что перед нами своего рода национальный спорт. Им захвачены абсолютно все: мужчины и женщины, городское население и сельское, богатые и бедные.

Каков вклад поступлений от ЛПХ в ВВП? Как ни странно, всего лишь 4%. Налицо явное несоответствие. Огромные массы трудоспособного населения работают на своих приусадебных и дачных участках, но это обеспечивает мизерную долю валового внутреннего продукта. Перед нами – наглядная иллюстрация того, насколько неэффективен труд в столь уникальном секторе российской экономики.


Вадим РАДАЕВ (первый проректор Высшей школы экономики, заведующий кафедрой экономической социологии): «Как только в России принимается новый закон, он тут же становится объектом разного рода надстроек, адаптаций, приспособлений»
Я не считаю работу в ЛПХ неэффективной. Да, тратятся огромные человеческие ресурсы, а в результате всего этого мы получаем 4% ВВП. Но нельзя же все мерить экономическими мерками. ЛПХ – это мощнейший институт социального политического контроля. Что было бы, если бы все эти семьи, эти еще трудоспособные мужчины и женщины оставались бы на субботу и воскресенье в городах без денег и без развитой инфраструктуры досуга? ЛПХ – это очень дешевое средство социального контроля. Люди получают по шесть соток земли, в свое свободное время они трудятся, тем самым сбрасывая социальную и политическую энергию и консолидируя первичные ячейки, которые называются семьями.

Существуют как минимум два подхода к неформальной экономике. Первый подход можно условно назвать структурным. С точки зрения этого подхода неформальная, или ненаблюдаемая, экономика представлена совокупностью секторов или сегментов. Здесь возникает вопрос, какие именно сектора включать в эту экономику, а также опасения по поводу, может быть, непроизвольного смешения «формальной» экономики и «неформальной» и вдобавок – криминальной. Если к тому же начинают мерить в человеко-единицах или в предприятиях, то в эти сегменты попадает все подряд: самозанятые и пр. В этой ситуации под неформальным сектором понимаются маргинальные уклады хозяйства. Если мерить по продукции, что является более распространенным подходом, которая, во-первых, не учитывается, во-вторых, скрывается, то получается более широкая картина, несводимая только к маргинальным хозяйственным укладам.

Тем не менее речь все равно идет о совокупности некоторых сегментов, которые мы хотим отделить от формальной экономики. Присутствует во всем этом и негативная коннотация: есть нечто, что надо если не убрать, то, по крайней мере, ограничить.

Второй подход можно условно назвать институциональным. Здесь понимание неформальной экономики совершенно другое. Речь идет о совокупности действий, которые регулируются неформальными правилами. Собственно этими действиями пронизаны практически все хозяйственные действия, и не только в маргинальных, но вообще в любых укладах. Ибо, скажем, неконтрактные элементы в контрактных отношениях, как известно, существовали всегда и не могут не существовать. С этой точки зрения, действительно, то, что мы называем неформальной экономикой, является реальной экономикой. И если, кроме нее, существует еще какая-то экономика, то она оказывается маргинальной.

Второй подход мне кажется более интересным и сложным. Здесь также возможны свои измерения, но они еще менее понятны и зачастую искажены. Когда пытаются измерить неформальную деятельность, то обращаются к неким квазиколичественным показателям, формулируя вопросы следующим образом: как часто вы делаете то-то в противовес тому-то? как часто вы в таких-то ситуациях обращаетесь к «правильным пацанам», а не в милицию? Как будто обращение в милицию автоматически переносит нас в поле формальной экономики, как и обращение к «правильным пацанам» не ввергает в поле криминала. Здесь есть много сложностей, и многие вещи в данной институциональной сфере даются скорее описательно.

В нашей стране формальные правила соблюдаются благодаря их неисполнению. Для меня принципиально важно то, что в России сложилось специфическое отношение к закону и формальным правилам. И не потому, что законы плохие или противоречивые и соблюдать их невозможно. Здесь чувствуется что-то другое, более интересное, показывающее, что отношение к закону и формальным правилам у нас в стране не нормативное, а инструментальное. Строго говоря, закон – это некое обязательное правило. А некоторые российские бизнесмены относятся к нему не как к обязательному предписанию, а как к материалу для работы, как к объекту для особого рода деятельности. Я ни в коей мере не хочу сказать, что закон для них не существует. Но как только вводится новое формальное правило, оно тут же берется в работу и становится объектом разного рода надстроек, адаптаций, приспособлений. И без такого рода «бизнес-схем» бизнес существовать не может. Делается это на абсолютно рутинном уровне, т. е. это стало объектом рутинной профессиональной деятельности. Есть даже специалисты, которые за отдельную плату выдумывают данные схемы и затем реализовывают их.

Это означает, что фактически все здесь строится на так называемом институциональном компромиссе. Что такое институциональный компромисс? Это некое соглашение между участниками рынка, а также их контролерами о частичном нарушении правила, благодаря которому данное правило вообще можно выполнить. Например: таможня, как это делалось в начале 2001 года, пытается по тем или иным заказам строго соблюсти некое формальное правило, и потоки тут же останавливаются. Их движение начинается снова в тот момент, когда находятся какие-то возможности частично не соблюсти имеющееся правило. И это оказывается на руку обеим сторонам, потому что ни одна из них не заинтересована в том, чтобы поток стоял. И только благодаря этому явлению формальные правила существуют и реализуются.

Более того, в России существуют параллельные институциональные режимы. Один и тот же объект, одни и те же операции оформляются или регулируются разными институциональными порядками, т. е. они различаются по степени легальности, но при этом замечательно сосуществуют. Это не означает, что есть свободный рынок выбора правил, он сегментирован с точки зрения этих правил. Крупная западная компания многие вещи не может себе позволить и честно платит налоги. Но и солидная отечественная компания с некоторых пор тоже не может использовать столь рисковые схемы.

Сами же участники рынка и воспроизводят эти разные институциональные режимы. Иногда это выглядит довольно забавно. Ведущие участники рынка искренне заявляют, что они заинтересованы в наличии единых правил игры, т. е. в уничтожении институциональных режимов. Как они воплощают в жизнь свое заявление? Проводят через ГТК так называемые белые списки «добросовестных» компаний, которые в рамках эксперимента получают приоритет в своей деятельности. Из этого логически вытекает, что остальные компании должны быть уничтожены. При этом органично сплетаются и первое заявление – о единых правилах, и второе – о продвижении именно добросовестных компаний.

Получается, что в данных условиях легализация может быть выгодной даже при ее запретительных издержках. Это довольно странно. Издержки легализации высоки, на момент нашего исследования они по многим параметрам превышали издержки нормальной деятельности, т. е. «серой», в три раза. Тем не менее с начала 2000-х годов появилась устойчивая тенденция к повышению спроса на формальные правила – тенденция к легализации.

Существуют разные причины для такого рода движения. Во-первых, возрастают относительные издержки «черных» и «серых» схем, во-вторых, возрастают риски и не всем это нравится. Почему именно розничные компании становятся одним из форпостов легализации? Потому что они на виду, у них есть свои бренды и они уже не хотят их терять. Следовательно, они вынуждены менять эти схемы, по крайней мере, в конце цепочки товародвижения. Наконец, это может быть реальная заинтересованность в переделе рынка, потому что при ужесточении правил с помощью государства можно вытеснить с рынка всяких беспредельщиков, «черносливщиков» и т. п. И через какое-то время часть этого рынка захватить.

Может развиваться и совершенно другая тенденция. Некоторые розничные компании уже сегодня, достигнув какого-то предела в своем развитии, продаются компаниям-монстрам. Понятно, что теневой бизнес продать нельзя, а если и можно, то за копейки.

В какой-то момент мне приходила в голову предательская мысль, что все эти причины можно отбросить и оставить одну – давление государственных органов. В действительности так и получается. Где-нибудь закручивают гайки и сразу же появляется желание легализоваться, по крайней мере частично. Но у государственных органов стремление к легализации тоже непоследовательное, т. е. хочется одновременно и налоги собирать и черные потоки иметь. Так что тенденция есть, но не очень отчетливая.

Можно ли ускорить движение к легализации? Предлагаются некие стандартные решения, рецепты, есть среди них и правовые способы. Одни предлагают импортировать чужие, хорошие, правильные, правила и имплантировать их в российскую почву. А другие советуют легализовать то, что есть. Года два назад на семинаре, посвященном проблеме легализации, один из выступающих совершенно серьезно предложил следующий рецепт импорта институтов. Для того чтобы на таможне не воровали, нужно ввести предтаможенную инспекцию и пригласить участвовать в ней швейцарские фирмы по той причине, что они не воруют. Получается своего рода импорт институтов одновременно с импортом швейцарцев. В России уже имеется и практика в этой области, например легализация коррупции. Она означает не импорт швейцарцев, а экспорт московских чиновников. Вместе с тем остается и институциональная инерция, такое отношение к закону, которое не позволяет действовать слишком поспешно в этой области.

Второй предложенный метод легализации – скорее экономический, но очень популярный. Предлагается снизить налоги, что позволит всем компаниям выйти из тени. Я поддерживаю этот метод, но я не верю в него. Налоги никогда не снизят. Министерству финансов даже в страшном сне такое не приснится. Но даже если это и произойдет, люди не начнут платить. Поэтому нужно постепенно снижать налоги, а потом уже силовыми методами добиться обратного движения. Это и есть основа социального договора между властью и бизнесом. Единственный способ движения вперед – институциональный компромисс, частичное неисполнение обеими сторонами взятых на себя обязательств.


Андрей КАТКОВСКИЙ (главный редактор журнала «Вопросы экономики»):
Сложные нетривиальные статистические исследования могут завораживать и становиться самодостаточными. А ценность любого статистического исследования заключается в последующем обобщении. Как вы решали проблему повторного счета?


Владимир ДРЕБЕНЦОВ:
Этот вопрос нужно задавать Владимиру Гимпельсону, который занимается неформальной занятостью в экономике, исключая ЛПХ. Там расчеты производятся отдельно по основной занятости в неформальном секторе и по вторичной занятости. И никакого двойного, повторного счета там нет, потому что все считается отдельно.

Существование теневой экономики часто объясняют необязательностью исполнения закона. На мой взгляд, у теневой экономики есть объективные экономические стимулы, например характер межбюджетных отношений в России. Все региональные власти заинтересованы в существовании неформальной экономики. Они неформальным налогообложением повышают доходы региона, которые затем используются на нужды края. А предприятия берут средства на уплату этих налогов из неформальных доходов.


Ростислав КАПЕЛЮШНИКОВ:
При подсчетах к официальной численности занятых добавляются только те, кто имеет первичную занятость в «нерыночном» сегменте ЛПХ (т. е. те, кто при стандартном подходе из числа занятых исключаются). При такой корректировке никакого повторного счета, как легко убедиться, не возникает.


Марина БАСКАКОВА (эксперт Всемирного банка):
Вы учитываете занятость в неформальной экономике только россиян или нелегальных мигрантов тоже?


Владимир ДРЕБЕНЦОВ:
Все ограничено выборкой обследования по вопросам занятости, нелегальная миграция там отсутствует.


Светлана УТИНОВА (кандидат экономических наук, Институт экономики РАН):
В последней переписи населения число занятых только в ЛПХ составляет 18 млн человек. Как это сообразуется с вашей концепцией и вашими расчетами?


Ростислав КАПЕЛЮШНИКОВ:
Эти данные представлены Госкомстатом России. Следует учитывать существенные различия в формулировке вопросов в анкетах переписи и в анкетах выборочных обследований рабочей силы. Хотя количественные расхождения не так уж и велики: по данным ОНПЗ, в среднем за год деятельность в ЛПХ являлась единственной формой трудовой активности для примерно 12,5 млн человек. В пик аграрного сезона эта цифра доходила до 18 млн.

Хочу подчеркнуть, что количественные расхождения между результатами переписей и результатами обследований рабочей силы неизбежны и существуют повсеместно. В Финляндии, например, в начале 90-х годов перепись населения выявила на четверть больше безработных, чем показывали выборочные обследования рабочей силы. Однако на Западе никто из экспертов не сомневается, что из двух этих источников данных более надежным являются именно обследования рабочей силы, поскольку они специально сосредоточены на проблемах занятости и включают в себя целую серию контрольных и уточняющих вопросов.


Игорь ГУРКОВ (профессор Высшей школы экономики):
Если работу на ЛПХ мы представляем как национальный спорт, то какие затраты несет население на данный вид спорта?


Ростислав КАПЕЛЮШНИКОВ:
Если говорить о затратах рабочего времени, то средняя продолжительность работы в ЛПХ составляет 17 часов в неделю. Если же говорить об окупаемости «домашнего» сельскохозяйственного производства, то, как показывают микроэкономические исследования, стоимость получаемой продукции, как правило, даже не компенсирует всех понесенных затрат.


Вопрос из зала:
Как можно решить проблему неэффективности работы в ЛПХ в части вклада в ВВП? Оставить все, как есть, и предоставить другим секторам приносить эти дополнительные проценты либо заставить людей, которые работают на своих подсобных участках, производить не для себя, а на продажу? Какое решение будет наиболее эффективным?


Ростислав КАПЕЛЮШНИКОВ:
Следует разграничивать два подсектора ЛПХ. Первый – приусадебные участки сельского населения, второй – дачные участки городских жителей. Перед нами два разных типа сельскохозяйственного производства, с разной структурой выпуска, разной интенсивностью и эффективностью. И будущее у них тоже может быть различным. Будущее ЛПХ на селе зависит, по-видимому, от того, куда двинется формальный сектор сельского хозяйства, что будет происходить с крупными аграрными предприятиями, начнут они вытеснять хозяйства населения из занятых ими ниш или нет. Шансы же на преобразование ЛПХ в полноценные фермерские хозяйства, я думаю, невелики.

Что касается дачного производства, то здесь многое будет зависеть, во-первых, от темпов роста доходов населения, занятых в формальном секторе экономики, и, во-вторых, от скорости развития альтернативных, более эффективных форм досуга. Ведь ЛПХ – это не только не слишком эффективный вид производства, но и не слишком эффективный вид рекреации. И все же укорененность этого явления в российском обществе настолько сильна, что я не ожидаю сколько-нибудь существенного уменьшения масштабов садово-огороднической деятельности ни в краткосрочной, ни даже в среднесрочной перспективе.


Вадим РАДАЕВ:
Исследования проводились и прежде. Исследования СИТО, например, показали, что занятость в личном подсобном хозяйстве неэффективна не только сама по себе, с точки зрения соотношения затрат и выпуска, но и с точки зрения доли в доходах домохозяйства. Я еще раз повторяю, что разговор о неэффективности или эффективности этой институции не корректен. Ее функции совершенно иные.


Зоя ХОТКИНА (сотрудник Московского центра гендерных исследований, старший научный сотрудник Института социально-экономических проблем народонаселения РАН):
Я изучаю гендерный аспект неформальной экономики. Здесь много было сказано о различных аспектах этого сектора, о правилах игры, принятых в нем. Но правила игры бывают разными для тех, кто их устанавливает, для работодателя, например, и для тех, кто работает по найму. Поэтому и ведут они себя по-разному, и разный доход имеют. По данным Госкомстата России, на одного частного, неформального, предпринимателя приходится в среднем три наемных работника. Так что наемных работников гораздо больше, чем работодателей. Однако сегодняшняя наша дискуссия шла в основном о самозанятых и о тех, кого скорее можно назвать предпринимателями и работодателями, т. е. о тех людях, которые устанавливают правила игры. Но если ввести еще и гендерный аспект, а среди наемных работников – большинство женщины, то можно увидеть несколько иную картину.


Иван СТАРИКОВ (научный руководитель «Школы экономики земельных рынков» Академии народного хозяйства Правительства РФ): «Легализацию доходов нужно сделать федеральным законом»
Золотое время плоской шкалы подоходного налога уходит в историю. В связи с этим вопрос о легализации доходов физических лиц становится наиболее актуальным. Поинтересуйтесь, как обстоят дела с депозитами в Сбербанке. Их невозможно снять – очереди. Этот момент упускать нельзя, легализацию доходов нужно сделать федеральным законом. В подаваемых декларациях нужно подтвердить, что легализованные доходы не получены от преступной деятельности, чтобы у государства в будущем не было возможности заниматься политическими спекуляциями. Сейчас многие хотят начать проверку всех сделок, связанных с недвижимостью. Вы видите, что происходит сегодня на рынке жилья: и нового и вторичного. Мы, кстати, с профессором Высшей школы экономики Евгением Гавриленковым подготовили проект такого федерального закона. И дело даже не в предполагаемых дополнительных доходах, составляющих примерно четыре миллиарда долларов. Дело в другом – в проявлении силы государства в институциональном плане.

Работу населения в ЛПХ здесь остроумно назвали национальным видом спорта. Как сделать этот любительский спорт спортом профессиональных любителей? Ростислав Капелюшников достаточно долго прожил в деревне, и он чувствует ее, он видит там перспективы развития. Сегодня они работают на личных земельных участках для того, чтобы прокормить себя и свою семью. Средняя российская деревня пронизана родственными и дружественными связями. Идет, допустим, человек утром мимо типового коровника на 200 голов, с крыши которого снят шифер, вытащены рамы, и вспоминает, что когда-то он работал здесь слесарем по трудоемким процессам. Мысль начинает работать. Ведь у него есть сват, брат, кум, деверь. Если его соответствующим образом подтолкнуть, предложить ему туда своих коров поставить и помочь ему в этом, я вас уверяю, в таком коровнике никто никогда ни одну раму не вытащит.

Я только что вернулся из Нюрнберга с очередной выставки экологически чистых продуктов. В той же Германии площадь этого экстенсивного сельского хозяйства увеличилась с 40 тысяч квадратных метров до 110 тысяч квадратных метров. Подобные тенденции наметились в последние годы и в нашей стране. И если мы воспользуемся этой возможностью выхода России на рынки с особым видом продукции, то здесь я вижу чрезвычайно перспективное направление развития.


Антон ОЛЕЙНИК (доцент Высшей школы экономики): «Если предприниматель не рассматривает закон как средство для достижения своих целей, то в этом случае речь идет не компромиссе, а о сделке»
Цифры, представленные нам в докладе, происходят из двух источников: это либо данные Госкомстата России, либо результаты опросов населения. Что касается данных Госкомстата, то все помнят, как проводилась, например, всесоюзная перепись населения. Здесь, естественно, возникает вопрос, как опрашивались эти люди, кто отвечал, насколько корректны были их ответы, особенно если речь идет о самой богатой группе населения. Я не думаю, что люди, которые имеют самый высокий доход, будут отвечать на вопросы, касающиеся их занятости на огородах.

Что касается опросов, то здесь мы сталкиваемся с другой проблемой, унаследованной еще от советского периода, – проблемой двоемыслия. Ответы на вопросы могут иметь мало общего с тем, что происходит в действительности. Причем эта тенденция проявляется тем сильнее, чем ближе мы подходим к неформальному сектору экономики. На Западе такие опросы тоже проводятся, но там опрашивают тех, кто уже наказан за свое преступление, и к тому же данные, полученные из этого источника, сравниваются с данными других объективных источников. Я бы очень осторожно относился к представленным здесь цифрам. Хотя решение проблемы наверняка есть, и оно может быть связано с косвенными вопросами.

Некоторые мои замечания касаются терминов, прежде всего различия между компромиссом и сделкой. Вадим Радаев рассказал, как достигается компромисс между теми, кто наблюдает за исполнением закона, и теми, кто вынужден ему подчиняться. Чтобы говорить о компромиссе в данном случае, нужно прежде доказать, что существует совокупный интерес двух сторон в выполнении закона, в том, что предприниматель рассматривает его как инструмент для достижения своих целей. А бизнес-схемы – это скорее обход закона, они используются там, где закон не удобен. Поэтому здесь, на мой взгляд, речь должна идти о сделке.


Ирина ГЕРАСИМОВА (сотрудник Центрального экономико-математического института РАН): «Нужно менять отношение к личному подсобному хозяйству»
В самом названии «личное подсобное хозяйство» заложено содержание, что это – личное дело семьи. В домашнем хозяйстве производятся не только картофель, огурцы, мясо, но еще и услуги: пошив одежды, ремонт помещений, строительство дома и т. д. Не является ли это откликом старой идеологии, когда личное подсобное хозяйство вычленялось из общей экономической деятельности домашнего хозяйства и из той части национального дохода, которая в домашнем хозяйстве создается? В российском национальном счетоводстве это богатство не учитывается, в то время как в развитых странах товары и услуги, произведенные в домашнем хозяйстве, включаются в национальный доход.

Мне кажется, отношение к личному подсобному хозяйству нужно менять. Сегодня уже можно рассматривать в целом то, что создается в условиях домашнего хозяйства. И тогда доля того, что создают малообеспеченные семьи в результате своей деятельности, будет гораздо выше тех оценок, которые здесь прозвучали.


Ксения ЮДАЕВА (член научного совета Московского центра Карнеги): «В России никто закон в грош не ставит, но все требуют исполнения закона по отношению к себе»
Я не очень уверена в корректности сравнения России с другими странами в обсуждаемой нами области. Во всяком случае, нужно всегда оговаривать, с подобными ли обследованиями мы сравниваем величину занятости или с официальной статистикой. Потому что и на Западе официальная статистика может быть неточной, и тогда сравнение будет не очень корректным.

Когда мы говорим, сколько продукции производится в богатых семьях, а сколько – в бедных, на мой взгляд, корректнее было бы посмотреть на добавленную стоимость. Сегодня многие отказываются от выращивания продукции на приусадебных участках, говоря, что это стало невыгодным. Мне кажется, что если из продукции, выращенной в богатых семействах, вычленить издержки, то, может быть, и отрицательная стоимость будет меньшей, чем в бедных.

Отношение к закону, к проблеме легализации в последнее время меня очень сильно пугает. Потому что, во-первых, развитие идет циклично, а во-вторых, отношение к этому у всех участников процесса – и у государства, и у бизнеса – непонятное. К тому же в России никто закон в грош не ставит, но все требуют исполнения закона по отношению к себе.

И самый главный вопрос, на который я еще не нашла ответа – что такое 13-процентный «плоский» налог, снижение ЕСН до 20% и налоговые программы в системе, где центром этой системы становится социальная ответственность бизнеса?


Владимир ГУТНИК (руководитель Центра европейских исследований Института мировой экономики и международных отношений РАН): «Силовые методы к нужному результату не приведут, потому что всегда будет найден способ, как от них уклониться»
Исследования теневой экономики в странах Организации экономического сотрудничества (ОЭС) показывают, что лидерами там являются Греция и Италия, соответственно у них – 27% и 28%, но даже в Скандинавских странах показатели теневой экономики составляют 19–22%. Откуда же в России взялась эта цифра – 25%, я понять не могу. Какие методики применялись при подсчетах?

Трудно поверить в то, что доля теневого сектора высока в торговле и промышленности, а в строительстве она маленькая. Я помню советские времена, свое «стройотрядовское» прошлое, я знаю, что приписки тогда в строительстве составляли 70% от объема освоенных капиталовложений. Завышенная стоимость и ее объяснение необходимостью таких больших издержек и сейчас сохраняются.

Теневая экономика в Германии с 1994-го по 2002 год выросла с 220 до 370 миллиардов евро. При этом издержки на борьбу с теневой экономикой выросли со 100 до 320 миллионов евро. Прогрессия налицо. А количество штрафов, уплачиваемых по результатам исследований, уменьшается. Поэтому, я думаю, что силовые методы, даже при низких налогах, к нужному нам результату не приведут, потому что всегда будет найден способ, как от них уклониться.

К тому же возникает вопрос: учитывался ли при исследовании личных подсобных хозяйств такой фактор деятельности, как собирательство, охота и рыболовство? Я могу совершенно точно сказать, что собирательство теперь играет более важную роль, чем выращивание картофеля, потому что килограмм черники на рынке стоит 100 рублей, а килограмм картошки – 8 рублей.


Ростислав КАПЕЛЮШНИКОВ:
Да, занятия собирательством, охотой, рыболовством и даже самогоновареним учитывались. По данным Госкомстата России, 25% взрослого населения заняты только производством сельскохозяйственной продукции в домашнем хозяйстве; 0,5% – только домашними заготовками; 1,5% – и сельскохозяйственным производством и заготовками.


Евгений ЯСИН:
Я считаю существование неформальной экономики естественным явлением, а формальной – неестественным, особенно когда в этот процесс начинает вмешиваться государство.

Серьезная проблема, стоящая сегодня перед страной, – единый социальный налог. Дело в том, что привязанность России к неформальным, теневым практикам может сыграть с нею злую шутку. Сейчас много говорят о том, что если снизить ставку подоходного налога, то и так называемая собираемость возрастет, а что, мол, будет, если снизить ставку ЕСН? А вдруг кто-то из тех, кого называют самозанятыми, тоже начнет платить? Специалисты в этой области в большинстве своем говорят, что платить не начнут. Поэтому снижение ставки ЕСН не приведет к тому, что количество денег, которые будут поступать в различные фонды, возрастет. И ситуация может оказаться тупиковой.

Много разговоров сегодня идет и о дополнительных 4% пенсионных отчислений. Это плохо потому, что у основной части населения очень низкие доходы, причем низкие формальные доходы. В принципе Россия, по-моему, является единственной из более или менее цивилизованных стран, в которой граждане ничего не вкладывают в ее экономику. Даже тот 1%, который существовал до введения плоской шкалы единого социального налога, теперь ликвидирован и отнесен к налогам. Но, видимо, с этим придется что-то делать, так же, как и с пенсионным возрастом. В экономике должна быть некая внутренняя гармония, в том числе и по части налогов, пенсий и прочих вещей.

На сегодняшний день в России сложилась специфическая ситуация. Сравнение нашей страны с другими странами в каком-то смысле корректно, но при этом, на мой взгляд, должно учитываться одно важное обстоятельство. В России действует своеобразная переходно-адаптационная модель, основанная на использовании предоставленной экономической свободы и на отсутствии привычки к соблюдению законов. В последнее время, особенно в связи с событиями вокруг ЮКОСа, резко возросло то, что руководитель лаборатории институционального анализа на экономическом факультете МГУ Виталий Тамбовцев называет вымогательством участия. Это те поборы, которые власти легально или нелегально вымогают. По оценкам президента Фонда прикладных политических исследований «ИНДЕМ» Георгия Сатарова, за последние месяцы их объем увеличился в несколько раз.

И последнее – к вопросу о силовых методах, о чем говорил Вадим Радаев. Я не против использования силовых методов, потому что я, как и все, хочу спокойно ходить по улицам, не хочу, чтобы меня ограбили и прочее. Есть такие ситуации, когда силовые методы необходимы. Но я хочу напомнить об имеющейся уже практике действий Генеральной прокуратуры, о «басманном правосудии», об истории не только с ЮКОСом, но и с «ВымпелКомом». У меня нет доказательств, но я чувствую, что это было использование прокуратуры в конкурентной борьбе, причем одна из сторон этой борьбы сидела во властных структурах.

Сегодня много говорят о том, что справиться с этой переходно-адаптационной моделью можно лишь с помощью силы. Действительно, если мы с ней не справимся, то в России никогда не будет процветающей экономики. Потому что процветают только те экономики, в которых есть доверие к общественным институтам. Это принципиально важно, в нашей стране этого доверия не хватает. Но я глубоко убежден, и в этом заключается драматическая природа того момента, который мы сейчас переживаем, что нельзя перейти в некое другое качество посредством полицейских мер. Здесь нужна эволюция, то, что Вадим Радаев назвал компромиссом, социальным договором. Именно это может вывести страну из сложившейся ситуации. А силовые методы не помогут справиться с неформальной занятостью.


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика