Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Научный Семинар

Другая политология Динамика электоральных предпочтений в регионах России

21.03.2005

В последние годы профессия политолога тесно связана с политтехнологиями и избирательными кампаниями. Однако существует и другая политология, основы которой представили на очередном заседании научного семинара под руководством Евгения Ясина Фуад Алескеров, Святослав Каспэ и Федор Шелов-Коведяев в докладе «Динамика электоральных предпочтений». В дискуссии приняли участие Нина Беляева, Юрий Благовещенский, Светлана Васильева, Владимир Гимпельсон, Сергей Жаворонков, Дмитрий Катаев, Аркадий Любарев, Борис Надеждин, Владимир Римский, Владислав Подиновский, Алексей Скопин, Ирина Толмачева, Иван Стариков,Алексей Чупов, Константин Яновский. Вел дискуссию Евгений Ясин.


Стенограмма семинара

Стенограмма семинара

Федор ШЕЛОВ-КОВЕДЯЕВ (профессор кафедры прикладной политологии Высшей школы экономики):
«Российская политология главным образом комментирует информацию, поступающую от властных структур»

Задумывая тему сегодняшнего семинара и обсуждая ее с коллегами, я руководствовался желанием показать другую политологию, отличающуюся от той, которая в значительной степени представлена пока в нашем отечестве.

В пользу постановки такого вопроса говорят несколько обстоятельств. В развитых странах политологи давно научились измерять и прогнозировать настроения общества не только по социологическим опросам, но и прибегая к иным расчетным механизмам и моделированию ситуаций. Российская же политология до сих пор обсуждает главным образом слухи и сплетни и комментирует информацию, в том числе ложную, поступающую от властных структур. Иными словами, занимается либо беллетристикой, либо приснопамятной «кремлинологией». К тому же она практически не предъявляет доказательств в пользу демократии как таковой.

Между тем экономика, и мы это постоянно ощущаем, сама по себе не порождает демократию, так же, как и не предполагает свободы. Данное утверждение особенно актуально применительно к новой русской экономике постсоветского образца. Ведь она как была номенклатурной в советское время, так и остается в значительной степени таковой сейчас, ибо «гранды» и в политике и в экономике – все имеют номенклатурное происхождение.

Естественно, номенклатура не заинтересована в содержательной демократии. Для достижения своих целей ей достаточно формальных сторон. С ними, как известно, пусть и в другом виде, и при коммунистах все было в порядке. И в экономике номенклатура в этом смысле ведет себя абсолютно конкурентно и рыночно – как любая монополия, не поставленная под контроль специальными мерами, ограничивающими ее аппетиты на захват всего окружающего пространства. Она подавляет экономическую активность всех, кто не принадлежит к ней самой, включая мелкий и средний бизнес, который не имеет с ней непосредственной связи. Наконец, одно из оснований того, почему так уязвлен сейчас Михаил Ходорковский, заключается в том, что он попытался очиститься от своего номенклатурного прошлого. Возомнил себя свободным от обязательств перед номенклатурой, обеспечившей его взлет материально и организационно, чего, естественно, номенклатура ему не простила.

Обсуждаемой сегодня теме придают актуальность и те инициативы, которые вбрасывались в общество в последнее время. Они укрепляли нас в мысли о своевременности предполагаемого обсуждения. Я имею в виду прежде всего обсуждение проекта двухпартийного парламента, который, по «гениальной» задумке его авторов, якобы будет представлять весь спектр настроений в обществе. Тем самым проведенные нами исследования на эту тему приобретают все более существенное значение, поскольку доказывают заведомое лукавство тех, кто лелеет подобные политические планы.

Фуад Алескеров расскажет о введенном им для анализа электорального поведения индексе поляризации и о соответствующей методике оценки представительности парламента.


Фуад АЛЕСКЕРОВ (заведующий отделом Аппарата Президента РФ по работе правоохранительных органов):
«На парламентских выборах 2003 года имела место откровенная деформация представительности за счет правых»

В стране происходят удивительные изменения, в прессе обсуждаются самые разные темы. Одна из статей меня особенно поразила. Условия, которые сложились в нашей стране сегодня и которые сейчас меняются в сторону большей концентрации власти, в ней обосновывались теоремой Эрроу, предписывающей существование диктатора. Это абсолютно неправильный вывод. Теорема Эрроу не имеет никакого отношения к тому, что происходит в России и к заключению о том, что страна непременно должна «свалиться» в некую централизованную систему.

Я не хочу повторять прописные истины, но Амартия Сен в своей книге «Развитие как свободы» четко доказал, что ограничение политических свобод ведет к эрозии экономического развития. Всякий монополизм, как известно, приводит к стагнации, в том числе и монополизм в политике. Свидетелями этого мы были на протяжении 70 лет.

То, о чем я буду говорить, имеет смысл при развитой демократии, в условиях, когда управление политическими процессами осуществляется на основании более глубоких моделей, чем просто «грязные» политтехнологии, «черный пиар». Для меня политология – почти такая же наука, как алгебра, она крайне обусловлена, и если знать действующие в ней модели, то можно увидеть, что там очень мало места для колебаний.

Что касается двухпартийного парламента, то, с одной стороны, ведется много разговоров о том, что нужно переходить к выборам на пропорциональной основе, а с другой – мы все хотим, чтобы парламент был малопартийным, в идеале двухпартийным. В книге «Выбор. Голосования. Партии» мы с моим соавтором Питером Ортешуком показали, что это прямо противоположные требования. Не бывает двухпартийных парламентов при пропорциональных системах! Если мы хотим иметь двухпартийный парламент, то нужно переходить на мажоритарную систему. Это – алгебра политики. Самолеты поручают строить авиаконструкторам, атомный реактор – физикам, а когда речь идет о политологии, то почему-то каждый считает, что можно выдвинуть любую фантастическую идею и она будет реализована.

Рассматривая пропорциональную систему, мы должны понять, за счет чего представительство в парламенте будет отличаться от структуры политических предпочтений населения? Есть три фундаментальных основания. Первое – установление порога. Прежде был порог 5%, сейчас его подняли до 7%. Второе – искажения предпочтений могут возникать и за счет того, что какое-то количество избирателей не голосуют. И, наконец, третье основание – это сама система, процедура распределения мест. Как известно, существует примерно 18 процедур. Мы с моим студентом Платоновым проанализировали систему пропорционального представительства и предложили два новых индекса для того, чтобы понять, как можно количественно описать диспропорциональность заполнения парламента.

Первый индекс, который называется индексом относительного представительства, показывает, сколько процентов мест в парламенте получит партия за 1% полученных голосов. Идеальная система должна за каждый процент голосов давать 1% мест. Если она дает меньше мест, то налицо деформация. Второй индекс – индекс диспропорциональности – показывает уровень отклонения от процента голосов, полученных этой партией, по сравнению с процентом полученных ею мест в парламенте. Этот индекс учитывает число людей, не пришедших на выборы. Я продемонстрирую вам некоторые цифры.

Первый индекс R – это индекс относительного представительства, чем он ближе к единице, тем лучше. В Финляндии с 1945 года он почти всегда равен единице, в Литве – 1,31, в Швеции – 1,02–1,04, в Турции – 1,75 благодаря 10-процентному порогу. В 1993 году в России значение этого индекса составляло 1,15. В 1993 году система более точно отражала предпочтения, чем в 1995 году, когда значение индекса равнялось 1,98 – это очень большое число. Потом индекс опять понизился до 1,23. И на последних выборах мы наблюдаем новый взлет – до 1,42. Мой прогноз: на предстоящих в 2007 году выборах Россия приблизится к величине 2.

А вот для индекса пропорциональности чем выше значение, тем лучше. В Финляндии этот индекс равнялся 0,71, потом – 0,65, но все время его значение колеблется где-то около 0,7. В Швеции, если округлить, этот индекс равен 0,8. А в России опять очень низкое значение индекса пропорциональности. Что означают эти числа? За ними стоят следующие реалии: часть населения страны в парламенте не представлена. Если мы проанализируем, кто и как не представлен, то получим неутешительные выводы.

Нами разработаны новые и, к сожалению, очень тяжелые алгоритмы, сделаны расчеты за все эти годы по территориальным избирательным комиссиям – это 2800 единиц. Мы проанализировали стабильность электоральных предпочтений по годам и пришли к такому выводу, что на последних выборах имела место откровенная деформация представительности за счет правых.

Здесь уже вступает в действие индекс поляризованности. Что это такое? Представим себе, что общество поделено на две части, скажем, на фашистов и коммунистов, и ровно половина голосует за фашистов, а ровно половина – за коммунистов. Иными словами, существуют радикально левая и радикально правая партии. И тогда становится понятно, что если ровно половина избирателей голосуют за тех и ровно половина – за других, то поляризация в такой ситуации должна быть максимальной. Если ее нормировать между нулем и единицей, она будет равняться единице. В случае, когда 100% населения голосуют за одну партию или за коалицию партий, то понятно, что поляризации в обществе нет, общество монолитно в своих предпочтениях.

Я и моя студентка Голубенко вывели следующий индекс. В данном случае мы провели чистую аналогию с механикой. Недавно наш студент Бородин доказал, что этот индекс подпадает под хороший класс индексов, которые описывались в журнале «Эконометрика» в 1991 году в статье Дж. Эстебана и Д. Рея, требуется только одну из аксиом слегка модифицировать. Похоже, что этот индекс – самый простой в данном классе индексов.

Краткий анализ показывает, где возникает поляризация в регионах России. Там, где была, скажем, тяжелая зима, где есть серьезные экономические проблемы, в так называемом «красном поясе» и т. д.


Святослав КАСПЭ (руководитель информационно-аналитической службы Фонда «Российский общественно-политический центр»):
«Следующей политической темой, структурирующей политический процесс, может стать тема природы российской нации»

Для того чтобы точнее понять смысл нашей работы, нужно обязательно отметить, что искажения, которые избирательная система вносит в волеизъявления граждан, не являются основанием для предъявления к ним претензий, потому что эти искажения существуют абсолютно при любой избирательной системе. Более того, даже размер этих искажений не так много говорит о качестве демократии в той или иной стране. Оценка искажений возможна с учетом того политического контекста, в котором все это происходит, и тех конкретных последствий, к которым они приводят. Иными словами, кто от конкретного вида избирательной системы выигрывает, а кто проигрывает?

Мы с разных сторон рассматривали индексы поляризации и пытались определить, что в них есть интересного и как это можно интерпретировать. Сами по себе расчеты не были нашей целью, мы искали физический смысл происходящих явлений. Для меня наиболее интересным оказался тот факт, что за истекшее десятилетие тренды индекса поляризации отсутствуют. Наблюдаются какие-то колебания, но в целом поляризация составляет примерно 0,3, при имеющейся у нас шкале от 0,0 до 0,6. Мы можем догадываться о причине тех или иных колебаний, но для нас важнее всего тот факт, что этот индекс практически стабилен. Это при том, что в последние годы в стране не прекращаются разговоры о том, что и без того шаткая партийно-политическая идентичность граждан России размывается. Но если бы это было так, то, по крайней мере в 1999–2003 годах, наблюдалось бы снижение индекса поляризации электоральных предпочтений. А этого нет.

Подобный факт заставляет нас усомниться в реалистичности сценария возникновения доминантной партии, который сейчас активно муссируется. Степень поляризации электоральных предпочтений пока не снизилась и не собирается снижаться в достаточной для этого сценария мере. Она остается примерно на том же уровне, что и в бурные 1990-е годы. И если что-то внешне напоминающее доминантную партию появится, а это может произойти только по причине смазанности политических ориентаций элит, ослабленности прямой и обратной связи между элитами и электоратом, но ни в коем случае не по причине слабой контрастности идеологических предпочтений граждан. Такая гиперстимулированная доминантная партия, может быть, и возможна, но это будет совсем не та доминантная партия, какой была, например, институционно-революционная партия в Мексике.

Данные, с которыми мы работаем, показывают, что в принципе не закрыта возможность изменений ни в сторону плюралистической многопартийной системы без доминирующей силы, ни в сторону становления классической доминантной партии. Но ни один из этих исходов не предрешен.

Я должен вернуться к некоторым методологическим основаниям нашего исследования. Каждый раз, когда мы говорим о партийном спектре, мы представляем его именно как спектр, предполагая, что электоральные игроки ранжированы по определенному критерию. Это одна из базовых метафор любого политического языка. Но при этом метафора крайне опасная, потому что обращение к ней неизбежно носит волюнтаристский характер. Партии распределяются слева направо на некой шкале не объективно, это всегда волюнтаристский акт исследователя. Разумеется, нельзя вовсе отказаться от этой шкалы, как нельзя отказаться от базовых бинарных оппозиций.

Несколько лет назад мы провели некий эксперимент: предположили, что шкала «левые–правые» не может быть применена к одной-единственной оси, которая структурирует политическое пространство, но что этих осей может быть сколько угодно (их, наверное, действительно сколько угодно). Мы решили ограничиться тремя осями, чтобы можно было представить политическое пространство, и выдвинули предположение, что в 1990-е годы пространство российской политики, по крайней мере электоральное, было структурировано вопросом о свободе, о ее должных и допустимых пределах, о том, сколько свободы должно быть в стране.

Мы предположили далее, что свобода представлена в разных ипостасях, в разных измерениях, и за точку отсчета взяли три таких измерения свободы и соответственно три оси. Это – социально-экономическая ось в диапазоне, условно говоря, от государственной опеки до рыночной самостоятельности, далее – политическая свобода со шкалой «авторитарность–демократизм», и культурная свобода: открытость и закрытость общества и страны. И затем мы начали измерение всех этих показателей. В результате появилась целая серия наших с Алексеем Салминым статей. Разработанная нами методология легла в основу и настоящего исследования.

Здесь важно, что может смениться тема, структурирующая политический процесс, могут утратить политическую референтность отдельные измерения свободы. Вопрос свободы не должен оставаться центральным. Возникает ощущение, что смена политического дискурса, которую мы наблюдали на парламентских выборах 2003 года, в значительной мере свидетельствовала о том, что тема свободы начала постепенно утрачивать политическую референтность и актуальность. Возможно, выдвигаются другие темы, у меня даже есть гипотеза, что скорее всего этой другой темой может стать тема природы российской нации.

На парламентских выборах победу одержали только те партии, которые хотя бы на интуитивном уровне предложили проекты нации. Не детализированный, не отрефлексированный, воспринимаемый на интуитивном уровне, но проект нации, предложенный «Единой Россией», есть: все поголовно смотрят выступления Петросяна и Путина. Воображаемое сообщество тех, кто это делает, и есть российская нация. Есть проект нации КПРФ – «Наша Родина – СССР». Есть проект нации ЛДПР – «Мы за бедных, мы за русских». И «Родина», которая очень удачно совместила элементы риторики своих конкурентов: все помнят их эмблему и лозунги – поприжать небедных и нерусских, после чего остается опять же смотреть Петросяна и, возможно, Путина.

Пока эта смена не произошла окончательно, мы считали себя вправе использовать старые шкалы свободы в своих исследованиях: именно так ранжированы политические субъекты в нашей работе. Но смена может произойти, возможно, она уже происходит, и к этому нужно быть готовым. Политические темы, которые структурируют процесс, возникают и сменяют друг друга в результате двойного действия. С одной стороны, они вызревают в самом обществе – в полуосознанном, неотрефлексированном виде; с другой стороны, в более четком виде они формулируются и внедряются в общество элитами. Причем результат взаимодействия того, что идет сверху и что идет снизу, не всегда и не легко прогнозируется. Но в любом случае это означает, что всякая политическая сила, в том числе интересующие нас сейчас правые, либералы, должна внимательно прислушиваться к сдвигам, происходящим в массовом сознании, а с другой – не идти на поводу у этих сдвигов, но предлагать свои версии, свои трактовки политических и референтных тем и проблем. Пока это происходит как исключение и производит, прямо скажем, дикое впечатление.

Все помнят идею Анатолия Чубайса о либеральной империи. Можно смеяться над этой формулой, но тут же было проведено исследование Фонда «Общественное мнение». Задавался вопрос «Как вы считаете, что такое либеральная империя»? Поразительно не то, что 82% опрошенных вообще не поняли, что это такое. Это как раз понятно, Чубайс не прилагал особых усилий, чтобы объяснить свое заявление. Важно то, что из оставшихся 18% респондентов лишь 2% отнеслись к этому явлению отрицательно, а 16% – положительно. Вот это действительно интересный феномен. Разговор о либеральной империи остался единичным высказыванием Чубайса, выстрелом в глухую ночь.

Между тем главная задача всех политических сил, включая и тех, для кого ценности свободы не являются пустым звуком, состоит в том, чтобы формулировать адекватные предложения на политическом рынке, а не продолжать давно закончившиеся битвы и не повторять одни и те же речи. Если этого не будет, если не будет продолжен поиск нового языка, новых слоганов, символов, лидеров, то все те печальные тенденции, о которых мы здесь упоминали, могут одержать победу.


Федор ШЕЛОВ-КОВЕДЯЕВ:
«В России появляется возможность утвердить правильное соотношение между политологией и политтехнологиями и вывести на первый план изучение реальных предпочтений общества»

Я хотел бы вернуться к выдвинутому Анатолием Чубайсом на парламентских выборах лозунгу о «либеральной империи». Мне кажется, он сам не совсем понимал, насколько его пафос выглядел благоглупостью. Всем давно известно, что любая империя по определению более либеральна, чем возникающее на ее обломках национальное государство.

Обсуждение результатов исследования наших коллег я бы начал с того, что я считаю глубоко неправомерным алармизм, свойственный части представителей правого (консервативного или либерального) спектра в последнее время. Я имею в виду прежде всего высказывание Сергея Дубинина на одном из заседаний Фонда «Либеральная миссия»: он заявил, что в ближайшее десятилетие, а, может быть, всегда, в России будут действовать не идеологии, не партии, а политтехнологии. Представленные здесь исследования показывают, что так может случиться, если мы сами, общество, этого захотим, согласимся с навязываемой нам позицией «руки вверх» и не будем ничего не предпринимать.

Такие пораженческие настроения неправомерны по нескольким причинам. Во-первых, во всем мире развитых экономик и демократий, на который мы ориентируемся, место политтехнологии сугубо обслуживающее. Всем понятно, какие узкие задачи нужно решать ее специальными методами. В России, к сожалению, политология, в частности, во многом идет за политтехнологиями или воспроизводит «кремлинологию», т. е. транслирует, часто некритически, информацию из коридоров власти. Но представленные сегодня подходы должны в корне изменить ситуацию. С их помощью и в нашей стране появляется возможность утвердить правильное соотношение между политологией и политтехнологиями и вывести на первый план настоящую политологию, т. е. изучение реальных предпочтений общества. Я убежден в том, что необходимо внедрять корректные технологии, не имеющие ничего общего с манипулированием.

Во-вторых, на смену старым подходам, продемонстрированным, в частности, на последних парламентских выборах близкими мне правыми и либералами, которые сводились к рекламным технологиям и личным договоренностям и которые исчерпали себя, могут прийти новые методики, позволяющие выделять созвучный либералам реальный интерес электората. И строить на этом свою работу.

В-третьих, представленное здесь исследование допускает понимание путей и способов формирования среднего класса, о котором много говорят, но который до сих пор не проявился и не осознал себя как класс.

В-четвертых, методики, которые были здесь показаны, дают основу для выработки правильных управленческих решений, в том числе инструмент для консолидации электората и сил праволиберального спектра, т. е. для взаимной адаптации доминирующих экономических интересов – от олигархического до мелкого бизнеса – и массовых настроений.

На мой взгляд, выстраивая партийную систему, мы недооцениваем внешнюю среду, в которой она существует. Мы все время действуем так, как будто за последнее столетие ничего в данном аспекте в мире не произошло. Классические правые (накапливавшие общенациональное богатство) и левые (тратившие его на дорогие социальные программы) партии в развитых демократиях исчезли, полностью исчезли и различия в отношении ответственного обращения с бюджетом между правыми и левыми. В этом заключаются и феномен Г. Шредера, и феномен Т. Блэра, которые в иных обстоятельствах уже сошли бы со сцены.

В таких условиях борьба за электорат ведется на уровне микроразличий: скажем, по вопросам отношения к абортам, религии, ранним бракам, одинокому материнству, сексуальным меньшинствам, экологии, национальным группам, общеевропейским и региональным приоритетам и т. д. Соответственно с социальными группами ведется работа не глобального, а локального масштаба.

Думаю, что не учитывать такое состояние внешней среды, в которой будут «жить» наши партии, невозможно. Это не значит, что мы должны механически переносить на нашу почву те же проблемы, которые волнуют западные общества. Но в России есть свои маркеры, которые делят партии на тех, кто попал в Думу, и тех, кто в нее не попал. Это и дедовщина, и реформа армии в целом, и предприимчивость, и природная рента, и война в Чечне, и олигархи, и вопросы безопасности, и многое другое. Пора понимать, что те элементы, которые проводят различия между партиями, лежат в иной области, чем та, к которой мы привыкли.

Отсюда и неудачи разного рода партийных экспериментов: в нашей стране все время пытаются построить партии классического типа, которые нигде в том мире, который мы берем за образец, уже не существуют. А Россия не живет в безвоздушном пространстве. Значит, внешняя среда оказывает свое воздействие на то, что происходит в ее пределах.

Наконец, то, что представлено сегодня, позволяет решать и последнюю задачу с ювелирной точностью. Если продолжать действовать по-прежнему, то Россия очень скоро потерпит крах.


Евгений ЯСИН:
Я прошу вас акцентировать внимание на тех моментах, о которых здесь говорилось. Это, во-первых, российская избирательная система, слабо отражающая настроения избирателей, во-вторых, высокая степень поляризованности российского общества, в силу чего все маневры с партийным строительством, которые предпринимаются, имеют под собой сомнительную основу.


Владимир РИМСКИЙ (заведующий отделом социологии Фонда прикладных политических исследований «ИНДЕМ»):
«Доминирование бюрократии приводит к тому, что выборы не решают кардинальных проблем нашей страны»

В нашей политологии, к сожалению, доминирует гуманитарный подход, который на Западе уже давно считается недостаточным. Там нормой являются конкретные социологические исследования, математические модели. Политолог, не умеющий работать с математическими моделями и не знающий, что такое многомерное пространство, на Западе работать не сможет. На мой взгляд, необходимо сказать несколько слов об этих моделях. Здесь уже говорилось о позитивном моменте их внедрения в российскую политологическую практику.

Но есть еще проблема ограниченности моделей, поскольку все модели связаны с неким расположением политических партий, политических акторов или политических агентов на одной оси. Причины этой ограниченности нужно искать в том, что более адекватной является многомерная модель, когда все акторы имеют много показателей, каждый из которых измеряется по своей оси.

Что такое одномерная модель? Это проекция из многомерного пространства, которая может содержать десятки, а то и сотни таких показателей на одну прямую. В зависимости от расположения этой прямой будут располагаться и партии. Поэтому те партии, которые в России считаются правыми, в США будут консервативными, а те, которые мы называем либеральными партиями, вообще не имеют места на западноевропейской шкале. К сожалению, мы видим, что понятия свободы, нации и некоторые другие используются для того, чтобы показать расположение этой оси в многомерном пространстве. К рассмотрению этой тематики нужно подходить очень осторожно по той причине, что в силу определенной отчужденности граждан от политики она формируется политической элитой и как раз именно теми, кто занимается политическими технологиями. Это вовсе не предпочтения и не распространенные в обществе формулировки.

Данные модели не позволяют анализировать существенный фактор российских выборов, если рассматривать выборы как развитие некоего демократического института. Это – стремление российской демократии полностью доминировать в публичной политике, т. е. полностью определять все политические решения, а отсюда и все государственные решения.

Вспомним 1989–1990 годы. Демократические силы проявляли некоторую растерянность. В 1993 году у них наконец появилась идея партии власти. Но до тех пор, пока партия власти комбинировалась с определенными либеральными идеями, ничего не получалось. Вот здесь при ответе на вопрос пригодились бы количественные методы: почему не получалось, в чем причина? 1999 год, когда либеральная идея была отброшена, был почти успешным. Партия «Единство» заняла второе место на выборах, хотя могла занять и первое. А в 2003 году эта идея реализовалась в полном объеме. И теперь в российской публичной политике доминируют интересы российской бюрократии.

Обратите внимание на то, какие изменения вносятся в закон об образовании. Это не либеральные и не социалистические изменения, а чисто бюрократические. Иными словами, принимается то, что выгодно бюрократам, чиновникам от образования. Вполне возможно, что и для анализа этой тенденции пригодились бы количественные методы, которые представили бы ее в виде неких идеологических предпочтений, измеренных с помощью индексов.

Несколько слов о преимуществах демократии. Демократия – это очень сложная форма правления, и сложность здесь заключается именно в преимуществах данного способа правления. Демократия предоставляет достаточные возможности для творчества и конкурентности в принятии и исполнении решений на всех уровнях. И я согласен с тем, что непосредственно из экономики демократия не вырастает, но если есть демократия, то экономика получает определенные конкурентные преимущества, которые заметны практически во всех странах.

Вся беда в том, что творчество требуется на всех уровнях. А как только его начинают ограничивать, как только начинают ограничивать свободную конкуренцию идей, предложений, альтернатив развития, все прекращается. По форме это демократия, а в действительности демократии нет. К сожалению, Россия движется именно в этом направлении. Доминирование бюрократии приводит к тому, что выборы не решают кардинальных проблем нашей страны. Альтернативы негде обсуждать, они даже не появляются. Формируется только некая нормативная система управления, которая, к сожалению, является бюрократической.


Владислав ПОДИНОВСКИЙ (профессор, заместитель заведующего кафедрой высшей математики экономического факультета Высшей школы экономики):

Если в представленной нам здесь формуле вместо модуля поставить квадрат, то получится дисперсия. А если вместо С поставить медиану, а не ту штуку, которая называется математическим ожиданием в теории вероятности, то получится совсем другая характеристика. Подобное наблюдение приводит к некоторым выводам. В частности в статистике эти показатели используются не для того, чтобы характеризовать поляризацию данных, а для характеристики их разброса или размытости.

Здесь говорилось о том, что если будет половина в нуле, половина в единице, то из-за этого множителя получается величина, равная единице. Теперь представим такую ситуацию: треть людей находится в нуле, треть в 1/2 и треть в единице, т. е. налицо полная размытость. Величина этого коэффициента получается 0,6. Располагается все это на оси от 0 до 0,6. Я посчитал: 0 – это 1/3, 0,3 – это 1/3, 0,6 – это 1/3, получается 0,4. Я не вижу здесь поляризации, получается некоторая однородность.

Далее. Если в формуле берется модуль, то вместо величины С нужно брать не математическое ожидание от центра тяжести, а обычную медиану. А математическое ожидание от центра тяжести берется тогда, когда есть квадрат. Представим себе, что число С мы не знаем, и начинаем его искать. В этом случае показатель меняется. При каком значении числа С данный показатель будет наименьшим? Выясняется, что для модуля это будет медиана, а вот для квадрата – математическое ожидание. Тут есть над чем подумать. Но с другой стороны, этот индекс удовлетворяет некой системе аксиом, которая сама по себе интересна.

И последнее замечание. Индекс, если его рассматривать как статический показатель, наверное, мало интересен, потому что его трудно интерпретировать. Он нужен в основном для изучения динамики. Тот факт, что он не меняется в динамике, очень важен. И я думаю, что если перейти к другому индексу, числа, может быть, поменяются, но динамика останется прежней. С этой точки зрения, полученные результаты очень интересны, но их оправдание, как всякой простой модели, лежит в практическом использовании.


Фуад АЛЕСКЕРОВ:
Сегодня предпринимается немало попыток перейти к многомерным моделям. Лев Ландау, великий физик, когда-то говорил: «Дайте мне функцию четырех переменных, и я объясню вам все на свете». Мы часто можем наблюдать попытки взять 80 переменных и объяснить все на свете. Всегда надо находить разумные компромиссы. На мой взгляд, использование трехмерного пространства не так плохо.

Мне хочется также возразить Владиславу Подиновскому. Все-таки я говорил об индексе поляризации, потому что если все партии получают 1/N голосов и позиционируются в N равноотстоящих точках, N стремится к бесконечности, это дает значение индекса 0, т. е. индекса поляризации. А то, что одна треть при распределении по одной трети дает 0,6, я считаю вполне разумным.


Алексей СКОПИН (профессор Высшей школы экономики):
Что мы обсуждаем – заявленную тему или тему методики оценки динамики электоральных предпочтений? Я не услышал здесь оценки того, что происходило в регионах.


Фуад АЛЕСКЕРОВ:
Был проведен серьезный динамический анализ голосований по регионам, но я решил не говорить здесь об этом. Более того, анализ проводился не просто по регионам, а по территориальным избирательным комиссиям – 2800 комиссий на трех последних выборах. Полученные результаты показали, что имеются некоторые колебания. По Москве были выявлены колебания влево, по ряду регионов – вправо. При этом использовались сложные математические методы, проводился тщательный анализ со всей техникой, выводами и т. д.

В Москве колебание влево наблюдалось на протяжении трех выборов. В Питере был несколько другой показатель. Но в целом страна качнулась влево.


Святослав КАСПЭ:
Я приведу несколько конкретных результатов в качестве примера того, что можно обнаружить с помощью индекса поляризации. Так, мы поднимаемся с уровня территориальных избирательных комиссий на уровень регионов и считаем раздельно степень поляризации для каждого региона. Далее мы рассматриваем такой фактор, как амплитуда колебаний индекса поляризации. Выявляем для каждого года регион с наименьшим и наивысшим уровнями поляризации, т. е. определяем дисперсию регионов по критерию поляризации. А дальше смотрим, как меняется с течением времени эта амплитуда.

Если говорить об оси социально-экономической свободы, то к 1999 году различие поляризации политических мнений между регионами значительно возрастает. С 1995-го по 1999 год наблюдается рост 0,13–0,31. К 2003 году происходит падение этого показателя ниже исходного уровня, различие между регионами по этому критерию сокращается. По оси политической свободы мы видим то же самое. По культурной оси выстраивается несколько иная картина.

Мы рассматривали группы регионов, для которых характерны экстремально высокий и экстремально низкий уровни поляризации. Какие регионы попадают в каждую из этих групп? В группу наименьшей поляризации по всем трем осям свободы и за все годы наблюдений попадают национальные республики и автономные округа. И в этих же регионах наблюдается самый высокий уровень явки по стране.


Юрий БЛАГОВЕЩЕНСКИЙ (специалист регионального общественного фонда прикладных политических исследований «ИНДЕМ»):

Каким будет коэффициент представительности в тоталитарном режиме, где все голосуют «за»? Разве он будет равняться нулю?


Святослав КАСПЭ:
В этом утверждении я вижу некоторое противоречие, потому что если говорят о тоталитарном режиме, то, видимо, подразумевают наличие одного-единственного политического субъекта, который выходит на псевдовыборы. Мы же рассматриваем совершенно иную ситуацию с разными содержательно различающимися политическими субъектами, выходящими на выборы более или менее демократические. К тоталитарным режимам то, о чем здесь говорилось, не имеет никакого отношения, поскольку при таком режиме существует одна партия.


Борис НАДЕЖДИН (член Комитета-2008, член федерального политсовета СПС):

Есть отдельная методологическая проблема: наложить координаты реального выбора на те, которые теоретически существуют в государствах с демократией, т. е. левые–правые, свобода–тоталитаризм и т. д. На выборах 2003 года, например, наблюдались две оси, ничего не имеющие общего с распределением партий на левые и правые. Первая – «Вы за бедных или за богатых», и вторая, еще более важная, фундаментальная, – «Вы любите Путина или нет». И обе эти оси причудливо наложились на представления о демократии.

Необходимо сказать, что представленная здесь методология абсолютно правильная, но для того, чтобы полученные с ее помощью прикладные выводы действовали каким-то образом на политиков, нужно учитывать виртуальную российскую политику, когда ставятся конкретные задачи, которые затем в обязательном порядке реализуются в регионах. Если, например, Кремль даст задание получить такие же коэффициенты, как в Швеции, то в Татарстане они будут даже лучше.


Аркадий ЛЮБАРЕВ (эксперт по вопросам избирательного законодательства):

Вы считали коэффициент поляризации по трем осям? Этот показатель остался одинаковым на всех трех осях?


Святослав КАСПЭ:
Мы считали по всем трем осям, а потом выводили усредненный индекс. Социально-экономическая ось – 1995 год – 1999 год – 2003 год – 0,22, 0,25, 0,22; политическая ось – соответственно 0,3, 0,35, 0,34, культурная ось – 0,29, 0,26, 0,26.


Ирина ТОЛМАЧЕВА (студентка Высшей школы экономики):
Вы сказали, что в настоящее время возникла новая идея – природа русского народа. Как Вы думаете, сколько она проживет и каковы причины возникновения именно такой идеи?


Святослав КАСПЭ:
Я говорил не о русском народе, а о российской нации. Не может существовать и не существует в природе устойчивое политическое сообщество, которое не ответило бы на вопрос, откуда оно, зачем оно, где оно кончается, от кого происходит, куда идет. Это то, что называется самоопределением нации. Российская гражданская нация, я не имею в виду какие-либо этнические компоненты, возникла в результате хода истории прежде, чем были даны ответы на эти вопросы. Рано или поздно отвечать на них придется, причем если мы будем продолжать уклоняться от ответа, то ответ будет дан не тот, который нас устраивает.


Сергей ЖАВОРОНКОВ (научный сотрудник Института экономики переходного периода):

Ближайшие несколько лет, наверное, дадут богатый статистический материал, но уже в марте 2004 года во многих регионах региональные выборы проходили по партийным спискам, и там наблюдался чрезвычайно высокий индекс поляризации. Скажем, «Единая Россия» – 39–40% в Свердловске, до 25% в Ярославле, еще меньше на Алтае. «Родина» – от 20% в Ярославле до 7% в Красноярске. Как Вы прокомментируете такую тенденцию, что на федеральных выборах происходит одно, а на региональных – совсем другое?


Фуад АЛЕСКЕРОВ:
Существует общая теория о том, что большие (федеральные) и малые (региональные) выборы имеют разное целеполагание. Классический пример: в Соединенных Штатах Америки, в Лос-Анджелесе, один из мэров в течение многих лет придерживался левацких убеждений, в то время как пригород был очень консервативный и богатый. Почему так долго мэр сохранял за собой свой пост? Да потому, что он следил за порядком. В нашем случае уже нужно анализировать программы, с которыми кандидаты шли на выборы.


Владимир ГИМПЕЛЬСОН (директор Центра трудовых исследований Высшей школы экономики):

Считаете ли вы, что голосование за некую партию является исчерпывающей, всеобъемлющей, надежной характеристикой избирательных предпочтений населения? Считаете ли вы, что избиратели, которые голосуют за одну и ту же партию, но одни – в Красноярском крае, а другие – в Смоленской области, имеют сходные предпочтения?


Фуад АЛЕСКЕРОВ:
Есть исследования, показывающие, что люди в России голосуют, следуя неким паттернам поведения. В Соединенных Штатах Америки насчитываются 50 демократических партий и 50 республиканских партий. Насколько сильное расслоение в партиях существует в России, трудно сказать. Мы анализировали влияние фракций и групп в российском парламенте. Сначала мы использовали интегральные показатели и обнаружили, что даже в те годы, когда коммунистическая партия имела чуть ли не 40% мест, ее влиятельность была почти всегда нулевой из-за своеобразной «зашоренности» или нежелания входить в коалиции.


Святослав КАСПЭ:
Мы не считаем, что измерение температуры больного дает исчерпывающую информацию о его состоянии. Мы не думаем, что все больные с одинаковой температурой больны одним и тем же. Но если раз в четыре года всей стране меряют температуру, то глупо было бы не использовать эти данные.


Евгений ЯСИН:
Обратите внимание, как коэффициент представительности реагирует на административный ресурс. Можно сказать, что российские выборы отдают предпочтение партии власти и любимому президенту. Но можно из этого сделать и другие выводы. Настроение избирателей зависит от работы пропагандистской машины гораздо больше, чем мы полагаем. И это отражается на результатах выборов. Почему происходит такой сдвиг в сторону национализма, клерикализма или чего-то еще? Да потому что все смотрят, как президент стоит со свечой, как он крестится, смотрят то, что показывает телевидение, читают то, что пишут газеты. На самом деле это очень важно, какие именно факторы воздействуют и что нужно менять для того, чтобы действительно обеспечить представительность.


Иван СТАРИКОВ (научный руководитель «Школы экономических земельных рынков» Академии народного хозяйства Правительства РФ, член федерального совета СПС):
«Бюрократия в России получила монопольное право на все»

Я считаю, что идея «либеральной империи» была самой лучшей находкой всей избирательной кампании правых. Анатолий Чубайс не похож на человека, который может говорить не думая. Тоска о социальном выравнивании в обществе явно наметилась, как и лозунги компенсаторного содержания. И то и другое можно было плодотворно использовать. Это, если хотите, великодержавные лозунги, которые реализовались в конкретных делах.

Выдвигается идея, что за деньги богатых нужно собрать голоса бедных для того, чтобы защищать одних от других. Что получилось на самом деле в нашем парламенте? За деньги богатых собрали голоса бедных, но не защитили ни тех, ни других. Потому что на авансцену вышла бюрократия, она получила монопольное право на все. Я согласен с тем, что эрозия в политике – это эрозия в экономике. И монополия в политике не менее опасна, чем монополия в экономике.

Я прогнозирую дальнейшее увеличение числа разбитых надежд и несостоявшихся ожиданий. Кремль каждый раз повторяет трюк с одноразовыми партиями, потому что воспринимает электорат как одноразовый народ. Поэтому, на мой взгляд, реальной партией, которая будет выступать в массовом общественном сознании как партия, способная противостоять бюрократии, станет правая партия.


Дмитрий КАТАЕВ (депутат Московской городской думы, член Политсовета Московского отделения партии СПС):

Мы с Аркадием Любаревым проводили исследование корреляции между разными территориальными избирательными комиссиями в Москве, Санкт-Петербурге, Краснодарском крае, Нижнем Новгороде и, сообща, в девяти городах-миллионниках России, потому что в каждом из них в отдельности мало территориальных комиссий. Посмотрели также корреляцию между результатами голосования за партии. Сначала мы исходили из объективной реальности, а потом уже рассматривали способы ее интерпретации. В Москве корреляция между голосованиями за «Яблоко» и СПС равняется 0,85%, т. е. мы видим совершенно очевидную гарантированную связь. Корреляция голосования за СПС и «Родину» тоже очень высокая – 0,65; за СПС и КПРФ – 0,68. И высокая отрицательная корреляция голосования за «Единую Россию» и ЛДПР.

Иначе говоря, в Москве существуют в электоральном понимании две, а не три, группы оппозиции. В первую входят СПС, «Яблоко», «Родина» и КПРФ. Во вторую сильно поляризованную группу входят «Единая Россия», ЛДПР и в значительной степени такой номинант, как «Против всех». «Против всех» – это скорее резерв «Единой России», а не резерв правых.

В Москве нет политического центра, а есть поляризация на лево-правую оппозицию и бюрократию. Насколько типична эта картина? Она повторяется только в Нижнем Новгороде. По всей остальной России везде наблюдается более или менее сходная ситуация, хотя нюансы разные. В остальных местах, которые мы анализировали, ситуация примерно одинаковая: деление на левых, правых и центр, куда входит «Единая Россия». Это знаменательный вывод, на мой взгляд, для политической технологии, потому что избирательные кампании в Москве и, допустим, в Самаре нужно строить по-разному.


Нина БЕЛЯЕВА (заведующая кафедрой публичной политики Высшей школы экономики):
«Идея "либеральной империи", как бы парадоксально она ни звучала, на самом деле весьма привлекательный образ»

Что такое политология и математика в их сочетании? Многие преподаватели политологии согласны с мнением декана факультета прикладной политологии Высшей школы экономики Леонида Ионина, который сказал, что политология без математики – это разговорный жанр. Но тогда и математика без внятного политического, экономического и психологического анализа превращается в набор иероглифов, которые никому непонятны, кроме тех, кто их нарисовал. Видимо, нужно искать какую-то середину, где проявляющиеся внятные тенденции можно называть именами собственными, названиями партий, названиями регионов, лидеров и т. д.

Коалиция «Мы граждане» много работала с регионами, следила за соблюдением электорального законодательства и имела возможность убедиться, что факт голосования и реальные политические предпочтения – это совершенно разные вещи. В Перми, например, чиновники все правые, и 14% голосования за правых – это одновременно и административный ресурс, а вовсе не протестное звено. А в Краснодаре правые – это просто больные люди, с которыми за один стол не сядешь. Но они называют себя правыми, потому что им это по какой-то причине выгодно.

Идея либеральной империи, как бы парадоксально она ни звучала, на самом деле весьма привлекательный образ. Она, к сожалению, не была в достаточной мере отыграна, разъяснена и внедрена. На мой взгляд, количество сторонников такого парадоксального сочетания слов будет возрастать.


Константин ЯНОВСКИЙ (начальник отдела социально-политического анализа Рабочего центра экономического центра экономических реформ при Правительстве РФ):

Здесь правильно было сказано, что на практике теория общественного выбора занимается именно изучением демократии, причем эта теория более развита в США, т. е. там, где имеется огромное количество статистических наблюдений, и не приспособлена для изучения тоталитарной ситуации. Но некая промежуточная ситуация тем не менее возможна. Мы сейчас начинаем изучение этой проблематики: рассматриваем проблему закрытой демократии, ищем ответ на вопрос, почему не возникает устойчивая демократия в рентных экономиках.

На выборах 2003 года 80% избирателей проголосовали за партии, которые так или иначе на основной вопрос предвыборной кампании ответили, что секрет счастья заключается именно в том, что нужно переделить ренту в пользу народа, и тогда все будут жить лучше. 10% голосов достались СПС, «Яблоку» и некоторым мелким партиям, которые секрет счастья видели в другом. И, на мой взгляд, никакой проблемы, так или иначе связанной с теоремой Эрроу, здесь нет.


Светлана ВАСИЛЬЕВА (преподаватель кафедры финансового менеджмента Высшей школы экономики):
«Право должно способствовать народному представительству, а не препятствовать ему»

Мы должны посмотреть на проблему с точки зрения права. К сожалению, право очень часто устанавливает такие нормы, которые прямо препятствуют народному представительству, а нормы, которые бы поощряли народное представительство и делали бы его эффективным, отсутствуют вовсе. Приведу два примера. В избирательном законе установлено положение о том, что в Государственной думе должны быть представлены четыре политические партии с высоким 7-процентным избирательным барьером. Можно понизить избирательный барьер, но четыре партии там должны быть. Закон может установить и обязательное наличие двух партий, и никакого нарушения Конституции здесь нет, принцип политического плюрализма будет соблюден. Хотя ограничение представительства в парламенте количества партий препятствует народному представительству.

То же самое касается и такого высокого семипроцентного избирательного барьера. Конституционный суд сказал, что пятипроцентный избирательный барьер не чрезмерен, возможен и соответствует международным принципам, но по поводу семипроцентного избирательного барьера суд не высказывался, и вполне можно обжаловать его установление.

На мой взгляд, существует правовая позиция Конституционного суда, препятствующая конституционному развитию. Конституционный суд установил, что граждане, которые не участвовали в выборах, которые голосовали против всех либо проголосовали за кандидатов, не прошедших в парламент, все равно считаются представленными, потому что в России действует идея свободного депутатского мандата. С точки зрения права, в этой области нужно что-то делать. Право должно способствовать народному представительству, а не препятствовать ему.


Алексей ЧУПОВ (журналист, специальный корреспондент ТВ «Центр»):

У Вас не возникало ни в 1993-м, ни в 1999-м, ни в 2003 году ощущения, что результаты, которые оглашает Центральная избирательная комиссия, искажены? И если возникало, то в каком году эти данные были наиболее искажены?


Фуад АЛЕСКЕРОВ:
В 1994–1995 годах я был в США, а политолог Александр Собянин анализировал результаты выборов в России и все время пытался меня убедить в том, что есть искажения, которые связаны со злоупотреблениями. Искажения, конечно, есть, но они недоказуемы. Если вы пойдете в суд, суд тотчас же найдет математика, который скажет, что этот обсчет неверен, надо считать иначе, и тогда искажений не будет. Есть, конечно, ситуация, когда вы человека за руку поймали, но таких ситуаций, насколько мне известно, много не регистрировалось.


Евгений ЯСИН:
Я считаю, что результаты выборов практически точно отражают результаты предвыборных опросов. Почему СПС не ставил вопрос так, как «Яблоко» и КПРФ, по поводу пересмотра результатов? Кстати, в СПС количество обработанных бюллетеней было наибольшим. В результате они насчитали полмиллиона бюллетеней, которые надо было пересматривать, т. е. переголосовывать. Это бессмысленно, потому что дело не в этом.

Можно осуждать председателя Центральной избирательной комиссии Александра Вешнякова за то, что он вместо избирательной системы сделал кладбище, произвел полную «зачистку», но факт остается фактом: выборы с этой точки зрения были достаточно чистые. И международные наблюдатели так их определили – правильные, но нечестные. Ищите другие параметры. Возможности для передергивания результатов, безусловно, есть. Специалисты говорят, что можно перекидывать туда-сюда от 5% до 9% бюллетеней. Для небольших партий это смерти подобно. Но, если я правильно понимаю ситуацию, к таким методам правящая партия не прибегала.


Юрий БЛАГОВЕЩЕНСКИЙ:
Я не стал бы называть это фальсификацией, скорее это степень недемократических выборов. Действительно, есть модели, в которых можно дать некий рейтинг недемократичности, или рейтинг возможной фальсификации, по результатам выборов. Имеются достаточно серьезные основания для этого.


Фуад АЛЕСКЕРОВ:
Спасибо за замечания. Здесь был поднят действительно очень серьезный вопрос о правовых аспектах. Можно представить ситуацию, когда правовая обоснованность электоральной системы будет идеальной, а результат – отвратительным. Конечно же, косвенно в индексах отражается сама электоральная система, но правовые обоснования, естественно, всегда лежат вне этой науки.


Федор ШЕЛОВ-КОВЕДЯЕВ:
Борис Надеждин предложил измерить виртуальные оси, которые возникли во время последней избирательной кампании. Увы, еще не остывший от текущей политики персонаж совершенно не понял специфики нового, грамотного, поведения, которая была ему предложена взамен дискредитировавшего себя старого. Ведь, по сути, он опять предложил нам остаться в ситуации, когда мы следуем тому, что возникает в горячих головах политтехнологов, а не предлагаем обществу то, что должно быть на самом деле.


Евгений ЯСИН:
Право на жизнь имеет все, что имеет ясную интерпретацию. Вы можете делать важные выводы из расплывчатого материала. Но если его у вас нет ничего, нет инструментария, признанного всеми, скажем, тех показателей, которые были предложены здесь, которые применяются в политологии, то вы будете только ходить и смотреть. Если дать верную интерпретацию показателю представительности, то можно получить наглядный инструмент.

Мы видим идеальную демократию в виде демократии участия: есть гражданское общество, все сознательные, все голосуют. Эта утопия имела место либо во время массовых революционных движений, либо в отдельных странах, которые совершенно непредставительны. Все страны живут в условиях элитарной демократии. Для России проблема заключается не в том, чтобы построить демократию участия, а в том, чтобы выстроить пускай элитарную, но демократию, которая будет характеризоваться некоторыми основными признаками, такими как политическая конкуренция, наличие «социального лифта», элита, которая способна нести ответственность, а не просто таскать деньги из бюджета.

Возникает еще один вопрос: нормы права устраиваются так, чтобы не допускать охлократии, потому что простой человек, если его сильно возбуждать, делается опасен? В этих измерениях можно подумать об оптимальной норме участия и элитарности, которые мы могли бы измерить, скажем, в Англии и сопоставить с тем, что происходит в России.


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика