Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Научный Семинар

Низовая демократия в России: проблемы и перспективы. Круглый стол, организованный совместно с Фондом Карнеги.

24.04.2006

Круглый стол, посвященный теме низовой демократии, позволил присутствовавшим поднять ключевые вопросы существования российского общества, затронуть проблемы повседневного бытия российских регионов и столицы, обратиться к мировому опыту организации местного самоуправления. В дискуссии принимали участие Б. Дубин, Й. Зигерт, А. Кынев, М. Либоракина, М. Липман, Т.Нефедова, А. Новиков, Л. Смирнягин, Г. Шведов, С. Городилин. Вели дискуссию Евгений Ясин и Николай Петров.




Стенограмма круглого стола

Евгений ЯСИН (президент Фонда «Либеральная миссия»):
"Россия – не Таиланд?".


Моя позиция по вопросу о низовой демократии такая. В принципе, сверху может быть только такая демократия, которая была с 1989-го по 1993-й год. Я ее называю протодемократией. Она насаждается, и если не находит отклика снизу, то тогда все дело глохнет. В отношении низовой демократии в российском обществе существуют противоречивые тенденции. Низовая демократия не очень характерна. Больше того, я бы сказал, что в русской культуре есть некоторые элементы, которые характерны для низовой демократии – та же самая община, она традиционна для практически всех обществ на ранней стадии развития, в аграрной экономике. Но в то же время в российской культуре, как говорил Николай Лосский, отсутствует средний слой, средняя культура. Относительно развитая культура имеет место дома. Почетны, привлекательны государевы дела. А в середке некая пустота. И эта пустота как раз касается тех вопросов, которыми и должна заниматься низовая демократия – местное самоуправление, там, где, по-моему, куется гражданское общество.

В России существует огромная культурная пестрота. Она выражается в том, что в определенных регионах, в определенных общинах выдвигаются лидеры, которые как бы создают ростки гражданского общества. А с другой стороны, в других регионах лидеры не выдвигаются, источник активности только сверху. Есть варианты, похожие на ситуацию где-нибудь на Филиппинах или в Таиланде. Эти две страны упоминаются в книге Л. Харрисона «Кто процветает», который пишет об исследовании одной из международных организаций на предмет развития кооперации. Исследование выявило такое интересное свойство: люди на Филиппинах не способны объединяться и взаимодействовать иначе, как только в иерархии, под давлением начальства. Вот есть начальство, есть главный, он толкает, тогда они начинают действовать. Приписывали такую схему социального взаимодействия испано-католической культуре, которая распространилась и укоренилась на Филиппинах. Но в Таиланде, где такой культуры нет, обнаружилось то же самое. У меня подозрение, что во многих регионах России тоже существует подобная культура.

Таким образом, я подвожу итог своего короткого выступления. Перед нами стоит вопрос: приживется ли демократия в России или нет? С моей точки зрения, она приживется только в том случае, если будет в России демократия снизу. Если ее не будет, то не будет демократии, а без этого Россия стоит перед очень тяжелым кризисом. Потому что повторение еще одного варианта канонического для нас развития, который уже происходил, по счету Клямкина, Ахиезера и Яковенко четыре раза (см. работу этих авторов «История России: конец или новое начало?», Фонд «Либеральная Миссия», 2005 г.)). Я боюсь, что в нынешней ситуации такая катастрофа уже непоправима. Не хочу накликать беды, но нужно смотреть трезво на ситуацию, и, я думаю, долг всех мыслящих людей в России каким-то образом содействовать развитию гражданского общества и низовой демократии. Вот все, что я хотел сказать.


Николай ПЕТРОВ (член научного совета Московского Центра Карнеги):
"Так ли уж безнадежен наш газон?"


Я надеюсь быть кратким, и для начала хотел бы представить всем присутствующим друг друга. Многие из вас знакомы между собой, но я скажу о том качестве, в каком вы выступаете в нашем временном коллективе здесь, и в коллективе авторов номера «Отечественных записок» по низовой демократии.

Татьяна Нефедова написала материал по низовой демократии в сельской местности, по укладам производственной деятельности.

Александр Кынев обобщил свой большой опыт участия в региональных выборах в материале на эту тему: как проявления демократии снизу заметны в региональных избирательных кампаниях.

Йенс Зигерт делает материал «Гражданское общество в России глазами Фонда Г. Бёлля, который он здесь возглавляет, и в связи с этим мы возлагаем большие надежды на такой заинтересованный, включенный и, вместе с тем, немного отстраненный взгляд.

Мария Липман делает свой собственный издательский проект по гражданскому обществу и низовой демократии в журнале «Pro et Contra».

Григорий Шведов – едва ли не единственной здесь представитель мощной сетевой организации гражданского общества - «Мемориал», к тому же он очень много ездит и знает множество позитивных примеров в дополнение к тому негативу, которым мы с охотой друг с другом поделимся.

Борис Дубин, я надеюсь, даст нам социологически правильный научный взгляд на то, что мы сегодня обсуждаем.

Алексей Новиков много занимался и занимается местным самоуправлением.
Леонид Смирнягин – певец регионализма, региональной идентичности, человек, который исколесил всю страну, член Президентского совета Бориса Николаевича Ельцина, теперь готов поделиться и с нами.

Очень коротко предваряя обсуждение, я бы хотел напомнить немного циничные слова нашего президента о том, что гражданское общество кормится с чьих-то рук и потому, мол, их не кусает; а также выводы, которые за этим последовали – кормить его с правильных рук, чтобы оно забыло руки неправильные. Мне кажется, что при некотором цинизме этой формулы она в известной мере справедлива, и именно поэтому я бы хотел вернуться к изначальному смыслу того, что мы сегодня здесь обсуждаем – grassroots democracy. Это то, что растет само собой и, если гражданское общество сравнивать с животным, как это сделал президент, это то, чем оно может питаться само по себе, то есть не при стойловом содержании скота, а на самовыпасе. Что растет снизу, что обусловливает какую-то самодостаточность и самообеспечение в отношении демократии и элементов гражданского общества в нашей стране. Здесь приходит на ум английский газон, рецепт «подстригайте триста лет, и у вас все получится так, как надо». Интересно, поэтому, что именно – пусть с проплешинами и не так, как в Англии с ее многовековыми традициями парламентаризма -- растет у нас само по себе? И если вдруг прекратится подкармливание с тех или иных рук, что обеспечит выживание нашей демократии, на что мы можем рассчитывать? Так ли уж безнадежен наш газон, который сильно отличается от английского? Нужно ли его, как об этом иногда заявляется, просто перепахать и посеять по новой под чутким руководством садовника: западного, кремлевского, какого угодно? Или что-то есть наше, что еще живо, еще не умерло, что прорастает или может прорасти, если ему помочь?

Я бы предложил нам сделать два круга. Один с обсуждением существа проблемы и ситуации, как она есть. Я просил бы каждого выступающего добавить к своим соображениям один – два позитивных или негативных примера. Второй – с анализом того, что нужно предпринять дальше. То есть, я предлагаю разделить обсуждение на анализ проблем и общей ситуации, с одной стороны, и перспектив, возможностей ее улучшения, с другой.


Татьяна НЕФЕДОВА (старший научный сотрудник Института географии РАН):
"В селе нужен посредник между государством и человеком".


Я начну действительно с самого низа, поскольку я буду говорить о сельской местности. И я хочу сразу сказать, что слово «демократия» мне не очень нравится, оно не подходит к сельской местности.

Но там есть ростки самоорганизации - индивидуальной и административной. Что касается индивидуальной самоорганизации, то она, в общем-то, более или менее понятна. В 90-х годах отсутствие денег (либо потому, что колхоз развалился, либо потому, что он платит натуроплатой) и моноспециализация, когда кроме колхоза ничего нет, вынудили людей усилить производство товара для своих индивидуальных хозяйств. И это способствовало развитию товарности, появились перекупщики, начал спонтанно организовываться рынок сбыта, что помогло сельским, да и городским жителям, выжить, и даже перейти в средний класс, на тот уровень достатка, который не фиксируется статистикой. Потому что районы с наиболее развитым товарным хозяйством, которые мы посещали, по статистике самые бедные, и с самым высоким уровнем безработицы. Это естественно, потому, что никто не работает в колхозе, все работают на огороде, все бедные и заняты индивидуальной самоорганизацией, причем не могут скооперироваться даже ради сбыта продукции. Они не могут расширить свое хозяйство за пределы участка или огородика на околице села. Они не идут в фермеры, все крутится в замкнутом пространстве.

Другой уровень самоорганизации я называю административным потому, что в начале 90-х гг. земли, которыми пользовались колхозы, у них отобрали и передали сельским администрациям. К ним стали переходить функции организатора сельской местности. В селе всегда нужен посредник между государством и человеком. Раньше была община, потом - колхоз, сейчас, когда все это разваливается - сельские администрации.

В общем, формируется некое новое общество, но все равно - это не демократия. Конкретный пример: разваливается колхоз, вся техника и скот переходят в сельскую администрацию, которая дает их в пользование людям, особенно в начале. Эти деньги, конечно, по большей части шли в карман к чиновникам. Приедешь, и сразу видишь, чьи особняки – бухгалтера и т. п. Но часть денег шла и на обустройство. Ремонтировались школы, дома культуры, причем именно на эти деньги. Потом права у них отобрали вышестоящие органы. Но, тем не менее, какие-то общие вопросы, допустим, выпас частного скота, наем пастуха и прочее, – все это решается через сельские администрации. Случаев, когда сам народ бы организовался, я видела мало, просто по пальцам можно посчитать, когда люди собрались, собрали деньги, и допустим, провели водопровод. Даже сходы, которые похожи на общину, на самом деле сводятся к тому, что выкрикивается жалоба, что нет водопровода, а с другой стороны жалоба, что нет денег, и все. Но надо сказать, что есть определенные издержки административной самоорганизации. Я прочту вам фразу из одного документа: «установить предельные нормы содержания скота, выпасаемого на пастбищах, находящихся в ведении Козинского сельсовета, в следующем количестве: три головы крупного рогатого скота на один двор». Что это значит, я поясню. Козинский район – предгорье, куда из Дагестана едет много даргинцев. Они едут со своим укладом. Мы специально поехали в села, где живут даргинцы, и поговорили с людьми. Семья приехала из трех братьев, они привезли с собой семьдесят голов крупного рогатого скота и сто овец. Так вот, постановление – самоорганизация сельской администрации, которая направлена на некую защиту от другого и такого напористого хозяйственного уклада. Потом он отражается у нас на межнациональных отношениях, хотя основа, в общем-то, хозяйственная, как мы видим. И таких примеров очень много. Такой пример начавшейся и активно идущей сегрегации, то есть выдавливания определенных национальностей из определенных районов - тоже низовая самоорганизация.


Евгений ЯСИН:

Разрешите задать Вам следующий вопрос: как Вы относитесь к закону о самоуправлении господина Козака, к разделению на районы и поселения в черте органов самоуправления?


Татьяна НЕФЕДОВА:

Я думаю, что все это игры в московских салонах, которые к реальной жизни не имеют никакого отношения, потому что эти структуры формируются спонтанно. Если же говорить, что это в принципе возможно - то только в тех районах, где сохранился демографический потенциал, то есть там, где есть люди, которые могут что-то делать, там, где много фермеров. Районы, где много фермеров, способны формировать средний класс, который потом сможет составить основу выборной общине, самоуправлению в селах и даже на районном уровне.
В большей части России, я думаю, просто даже людей нельзя будет найти для того, чтобы реализовать этот закон хоть в какой-то форме. Это будет очередная профанация.


Александр КЫНЕВ (эксперт Международного института гуманитарно-политических исследований):
«Нет единой России»


На мой взгляд, нет никакого единого российского пути: Россия - огромная страна, где сосуществуют совершенно разные типы организации жизни, взаимоотношения власти и населения и я хотел бы сказать о факторах такого разнообразия.

Во-первых, я категорически не согласен с очень модными сейчас исследованиями (ими, скажем, занимается Институт открытой экономики), которые пытаются обосновать, что чем больше экономического благополучия, тем больше демократии. Может быть, в западных странах это действительно так, но в России все наоборот: чем больше экономическое благополучие, тем больше население «окукливается», тем больше люди уходят в себя и тем меньше взаимодействуют в рамках общественных структур. Россия живет по формуле, которую хорошо описал Ленин: в России начинает что-то происходить, «когда низы не могут». Вот когда низы «не могут», тогда они начинают какое-то движение, начинают искать, у кого дела так же плохи, как и у них, начинают искать виноватого и пытаются что-то делать сообща, раз уже не на кого надеяться. В любой иной ситуации, когда нашему человеку есть, что терять, главным движущим фактором становится страх. Страх, который является главным цементирующим фактором пресловутой стабильности, всего, что сегодня происходит. И чем более богатый и зажиточный регион, самый классический вариант – Москва, тем в максимальной степени зажато население, тем оно в максимальной степени замыкается в какую-то свою внутреннюю «кубышку» и сидит в ней, как загнанный зверек в норе, и боится из нее высунуться. А в тех регионах, где как раз самые тяжелые экономические и социальные проблемы, - там максимальная степень самоорганизации, реальной демократии и конкуренции.

Я приведу вам свой любимый пример. В Москве наиболее высокая явка населения бывает на федеральных выборах (обычно 55 - 70%), а на выборах в местные органы власти, в муниципальные собрания явка в мае 2004 г. была 10%. В Красноярском крае – наоборот: на местных выборах явка часто выше, чем на федеральных, потому что люди понимают, что эта власть к ним ближе, она решает их проблемы, а федеральная – нечто абстрактное. В Москве же, наоборот, местная власть – это абстракция, и только федеральная власть воспринимается как важная.

Здесь, на мой взгляд, главная особенность России, и этим она очень сильно отличается от классических схем. Кстати, то, что делает власть в последние годы - истерия страха по поводу терроризма, нагнетание "чрезвычайщины" - парализует развитие гражданского общества. Страх, который всегда есть в России, страх того, что «завтра будет хуже», сильно тормозит самоорганизацию общества.

Кроме того, я обратил бы внимание еще на одну вещь. В стране за эти пятнадцать лет произошел гигантский скачок, изменились условия жизни. Люди фактически прыгнули из системы максимально комфортной, рафинированной, информационно отфильтрованной, когда они получали заведомо позитивную картину мира, – в океан неизвестности, где на них обрушилось все то, к чему западный человек привык, живя в этом из поколения в поколение. В результате – апатия и нежелание объединяться ни в какие организации. Это отчасти еще и феномен бегства просто от информации, бегство от ужаса мира, который на них обрушился.
Что касается разломов, формирующих разнообразие, их несколько. Базовый разлом, на который в своей недавней статье я обратил внимание - зафиксированное множеством исследований различие города и села. С одной стороны, в селе мы имеем самые развитые социальные сети, потому что люди, в основном, живут там, где родились, знают друг друга с детства, вместе ходили в школу, служили в армии и т.д. Естественно, что начальные условия для развития института гражданского общества там в максимальной степени развиты. Чем крупнее город, тем сильнее миграционный поток, тем больше смешение, тем меньше взаимосвязи. Мы это прекрасно видим: чем крупнее город, тем, как правило, в нем де-факто более апатичное население. Москва – крайнее выражение этого.

Второй фактор – специфика освоения территории. Совершенно очевидно, что Сибирь, Дальний Восток – абсолютно уникальная культура, которая ближе может быть к американскому «Дикому Западу» с его «плавильным котлом», чем к европейской России, потому что это территория, где люди выживают в тяжелых природно-климатических условиях, где все население пришлое и нет смысла делиться на коренных или не коренных. Описан, например, феномен «северного братства» в регионах Дальнего Востока и Крайнего Севера, когда люди приезжали из Европейской части страны (в частности на комсомольские стройки) и начинали вести себя совершенно иначе, чем прежде.

Действительно, объем социальных сетей там существенно выше, чем в европейской части России, что показали блестящие исследования, проведенные в Хабаровском крае Л. Блехером.

Таким образом, у нас две зоны самых развитых социальных сетей – это Дальний Восток, где природно-климатическая составляющая как бы объединяет людей «во имя выживания», и национальные республики (Поволжье, Северный Кавказ), где развитость сетей имеет этно-конфессиональный традиционалистский характер. Так как различаются причины развитости социальных сетей, то и последствия разные: в одном случае они имеют демократический характер, в другом – традиционалистский.

Третий фактор – это степень географической изолированности, интегрированности региона в общероссийский контекст. Здесь опять выделяются Дальний Восток и Сибирь. Чем более изолированы районы, чем Россия дальше, тем выше саморазвитие. Более развитого гражданского общества, чем Камчатка, Корякия, и Калининградская область, я не видел больше нигде.

Четвертый – климатический – фактор, конечно, связан с двумя предыдущими. Что касается экономического фактора, то, на мой взгляд, он как раз работает с точностью до наоборот: чем лучше живут, тем меньше объединяются.

Вот причины разного типа гражданского общества в разных регионах страны в самом прилизительном варианте.


Евгений ЯСИН:

Я хотел бы задать Вам один вопрос. Как Вы считаете, ведет ли переход к городской культуре к разобщению?


Александр КЫНЕВ:

Безусловно. Очевидно, что урбанизация в принципе уменьшает социальные сети: в любом городе и в любой стране социальная сеть менее развита, чем в сельской местности. Тем не менее, скажем, в европейских городах, самоорганизация населения гораздо более высокого уровня, чем у нас. Тому, наверное, есть две причины. Все-таки Россия - православная страна, православие – более жесткая, более тоталитарная религия, чем протестантизм, даже чем католицизм. Это некий изначальный культурный фон. А вторая составляющая – фактор времени. Все-таки ничто не возникает быстро, т.е. для того, чтобы что-то возникло и самоорганизовалось в условиях нормально текущей жизни, должно пройти какое-то время. Фактически, этот процесс был заморожен семьдесят лет. То, что мы сегодня имеем на Западе – продукт многовекового развития, а то, что у нас есть сегодня, по сути дела, попытка что-то создавать после семидесятилетней спячки.


Евгений ЯСИН:

Спасибо большое. Пожалуйста, прошу Вас.


Йенс ЗИГЕРТ (директор Российского представительства Фонда Генриха Бёлля ):
"Низовые организации и самоорганизация – это необходимая, но не единственная часть успеха гражданского общества"


Не хватает того, что на социолого-экономическом языке называется политической культурой. Это то, что невозможно приказать, это нельзя просто выучить и т.д. Вы задали несколько вопросов. Один из этих вопросов – насколько целенаправленны усилия со стороны властей и западных фондов для того, чтобы такие формы низовой демократии прижились. Мне кажется, одна из главных ошибок и западных фондов, и здешних властей, в том, что вы воспринимаете низовую демократию – в том числе сегодня - как технический, социальный процесс, как что-то, что должно укорениться, когда люди получат опыт, что работает, а что не работает.

Я бы хотел выразить тезис, который достаточно часто сейчас звучит: есть некая особенность национальной культуры, которая уходит корнями в историю, и с ней уже ничего не поделаешь. Все-таки православная культура – тоже христианская, и ей присущи черты, характерные для христианской цивилизации.

Еще я хотел бы заметить, что низовые организации и самоорганизация – это необходимая, но не единственная часть успеха гражданского общества. Этот фактор действует, когда существуют другие элементы общества.

Во-первых, должна существовать достаточно стабильная государственность и уверенность в том, что она стабильна. Во-вторых, должна существовать экономика, которая на том историческом уровне, на котором она существует, обеспечивает материальное благополучие. В-третьих, должна существовать правовая система, которая обеспечивает то, чтобы все участники этого процесса соблюдали заданные правила. Важно, чтобы у участников внутри общества существовала уверенность в том, что, во-первых: правила можно соблюдать; во-вторых: с этических, моральных и религиозных точек зрения целесообразно их соблюдать; в-третьих (это, может быть, самое главное): что и другие их соблюдают, а если не соблюдают, то существует какая-то инстанция, которая их накажет. Ясно, что в России таких условий пятнадцать лет тому назад не было. В 90-е годы худо-бедно это иногда функционировало. А сегодня, к сожалению, их нет.

В тех обществах, которые принято называть состоявшимися демократиями, организации самоуправления существуют в трех разных видах. Во-первых, это организации, которые обычно называются неправительственными. Они существуют в некоей срединной сфере между государством и обществом, и выполняют функцию посредников: правозащитники, экологи и т.д. Вторая большая группа производит социальный капитал: это группы взаимопомощи, это объединения, которые занимаются культурой, это общества ветеранов, инвалидов. Третья группа – негосударственные организации, которые предоставляют населению услуги. Если взглянуть на сегодняшнюю ситуацию в России, заметно следующее: во-первых, большее внимание уделяется первой группе и меньшее - второй и третьей группам; во-вторых, если существуют организации второй и третьей категорий, то они занимаются, на самом деле, правозащитой. И это, на мой взгляд, самая большая проблема.


Евгений ЯСИН:

Спасибо. У меня к Вам тоже есть вопрос. Не складывается ли у Вас такое впечатление, что атомизированность и неготовность людей вступать в какие-то формы взаимодействия – это наследие деспотического государства?


Йенс ЗИГЕРТ:

Безусловно.


Евгений ЯСИН:

Сталкиваясь с нежеланием ничего делать, государственные чиновники приходят к выводу, что за людей должно что-то делать государство. В Германии централизация государства тоже имела место. Что Вы скажете на это?


Йенс ЗИГЕРТ:

Да, действительно. Централизованное государство существовало в Германии 12 лет. Но до этого было достаточно развитое гражданское общество. Были граждане. И под кайзером, и под Бисмарком. На мой взгляд, большая проблема в России - отсутствие самоощущения граждан. Далеко в исторической ретроспективе в Германии была ситуация, похожая на ту, что сегодня в России. Сначала сформировалась свобода граждан, которая не нашла отражения в политической свободе. Формирование личной и политической свобод – параллельные процессы, но они идут с некоторым отставанием друг от друга. Позже сложилось правовое государство, которое подчинило себе и правительство, и, в определенном смысле, даже императора. Я расскажу одну маленькую историю, которая связана с Гофманом. Он был судьей в одном из берлинских судов и одновременно публицистом, причем довольно резко выступал против начальства. После очередного такого публичного выступления его выгнали с поста и послали куда-то в Восточную Пруссию. В начале XIX в. он жалуется суду. Суд постановил, что решение было неправомерно, оно нарушало ряд законов, и его восстановили как судью. Прусский король мог издать закон, но действие им же изданных законов распространялось на него самого. По-моему, это та самая почва, на которой и после этих страшных 12 лет германское общество и гражданское общество могли оправиться довольно быстро и основательно. Ситуация сильно отличается от той, которая в России сегодня.


Мария ЛИПМАН (главный редактор журнала "Pro et Contra"):
"Свои интересы надо отстаивать".


Хорошо бы все-таки договориться, что именно мы собираемся понимать под низовой демократией. Я бы согласилась с тем, что более правильная интерпретация того, о чем мы говорим, это форма самоорганизации.

Определенные формы самоорганизации постоянно возникают, главным образом, вокруг конкретных тем. Некие группы, объединения возникают единовременно – и распадаются, как только проблема решена или интерес угас. Проблема не в самоорганизации как таковой, а в переходе от самоорганизации маленькой к большей, от однократного действия к сколько-нибудь постоянному, длительному объединению, от своего маленького интереса к более широкому.

Мне не кажется, что препятствием к самоорганизации является страх. Наоборот, достижением нашего времени является то, что страха неизмеримо меньше по сравнению с недавним прошлым - с 70-80 гг.

Сегодня, когда люди чувствуют, что остро затронуты их непосредственные интересы, то не боятся протестовать, организованно выступать. Причем вовсе не только бедные люди, но и вполне состоятельные. Я не могу согласиться с тем, что готовность к протесту касается только самых обездоленных. За свой интерес и свою пенсию вышли пенсионеры, как мы помним, причем в огромном количестве по всей стране. Они самоорганизовались неожиданно для всех, никто не знал, что они в таком количестве могут выйти на улицы. Вокруг очень много интереса по поводу отмены или ограничений на импорт автомобилей с правым рулем. Самоорганизовались люди, наоборот, совершенно не бедные. Этот внезапный протест носил примерно такой же характер, как и реакция на монетизацию льгот: распространился по всей стране, пусть и не в таком масштабе. Особенно он проявился на Дальнем Востоке. Может быть оттого, что там гражданское общество сильнее развито, а может быть, потому, что там Япония ближе и машин этих гораздо больше. Во всяком случае, это происходило и на Дальнем Востоке, и в Москве, на наших глазах. Люди, которых это затронуло, самоорганизовались очень быстро: по Интернету, с помощью мобильных телефонов, по каким-то еще каналам.

Еще недавний пример – протест против вроде бы грядущего увеличения налога на автомобили, будто бы чуть ли не в 5 раз. Опять-таки собрались люди не бедные, потому что налог в наибольшей степени угрожает тем, у кого более дорогие автомобили. То же происходит с точечной застройкой. Каждый из нас, я думаю, может привести еще немало разнообразных примеров. Людям совсем не страшно перегородить движение, не страшно начальства, государственной власти. Люди это делают весело, если они молодые и у них «автомобильная» проблема; если они пенсионеры – то менее весело в силу возраста и мироощущения. Тем не менее, в разных возрастных и социальных группах ощущается способность и желание собраться и выступить вместе.

Проблемы, которые способны мобилизовать людей, возникают, действительно, не там, не по тем поводам, по которым нам бы хотелось. В начале 2005 года было ощущение, что что-то такое назревает – какой-то более общий интерес, более общий протест. Тем более, что в тот период власть была в некоторой растерянности в силу ряда неудач предшествующего периода. Но это ощущение оказалось обманчиво, никакого более широкого объединения не последовало, никакие партии не смогли воспользоваться протестом пенсионеров; пенсионеры гнали от себя, насколько я знаю, все партии, которые хотели присоседиться и придать этому стихийному движению политический характер. Кончились все эти протесты, в подавляющем большинстве случаев, в тот момент, когда власть стала раздавать пенсионерам деньги и убеждать их уйти домой. Так же кончилось и с «автомобильным» протестом – когда власть сказала протестующим, что, мол, вам показалось, послышалось, мы не собираемся правый руль отменять. С налогом на автомобили, по-моему, произошло то же самое.

Между тем, мне кажется, у людей должно крепнуть ощущение, что совсем не страшно за свой интерес выйти, более того, что власть идет на уступки.

Что касается тезиса, будто боятся больше те, кому есть что терять, то это, мне кажется, можно описать в других терминах. Можно сказать, что им есть что терять, а можно сказать, что им просто и так живется неплохо. Если это бизнесмены, то, сколько бы им ни приходилось давать взяток, сколько бы они ни страдали от рэкета, налоговых и прочих силовых органов, они зарабатывают достаточно для того, чтобы у них не возникало ощущения, что дело дошло уже до петли. Мне кажется, то же касается и либерально настроенной общественности. Этот фактор тоже тормозит выход за рамки однократной самоорганизации.

Я сказала о некоторых причинах; есть, видимо, и другие. Исключительно важным является то, что власть начинает чинить препятствия, как только самоорганизация приобретает сколько-нибудь политический оттенок. За процессами самоорганизации внимательно наблюдают, и противодействия властей весьма эффективны.

Недавно у нас в Центре Карнеги были муниципальные московские депутаты (раньше они назывались советники). Это молодые ребята, чрезвычайно энергичные, они очень хорошо видят и свои проблемы, и среду, в которой они работают, и свои успехи, и свои ограничения. Они очень уверенно говорят, что могут действовать независимо только потому, что у них крохотные возможности, крохотные бюджеты, а вся активность, которую они могут развивать, имеет очень ограниченный эффект. Самое крупное достижение, о котором они рассказывали – что им удалось своих жителей пристроить в поликлинику поближе к дому. При этом они абсолютно уверены, что никому из них никогда не дадут выбраться в Московскую городскую думу - именно из-за их независимости и нежелания встраиваться. Им чуть за двадцать лет, но у них у каждого уже накоплен 4-5-летний опыт политической деятельности - если ее можно так назвать - на уровне местного московского самоуправления. Уже сейчас они абсолютно точно знают, как все устроено. Я думаю, что противодействие власти - препятствие чрезвычайно серьезное. Фактически невозможно никакое объединение людей с автономной повесткой дня, если она имеет хоть какое-то отношение к политике.

Еще одним препятствием являются низкие ожидания. Людям в России свойственно глубинное неверие в то, что от власти можно чего-нибудь добиться, и в то, что этого можно добиться, объединившись, коллективным усилием.

При этом существуют некоторые «недоинституты», которые, вообще говоря, делают свою непосредственную работу достаточно профессионально. Я бы сказала о том, что мне ближе всего – о печатных средствах массовой информации. Еще существуют издания и журналисты, редакторы, которым не страшно высказывать критическую точку зрения и даже антиправительственные мнения. Более того, даже и за последнее время можно набрать изрядное количество газетных материалов разоблачительного характера, где приводятся факты, а не просто мнения. И если бы подобные публикации появились в условиях, где СМИ встроены в систему институтов и институциональных связей, то они были бы способны привести к серьезному скандалу и к серьезным последствиям.

Я приведу только один пример, потому что ему есть почти точная аналогия в Соединенных Штатах, причем в тот же период. В США не так давно была выдвинута в Верховный суд кандидатура дамы по фамилии Майерс. В прессе поднялась волна публикаций на тему о том, что она недостаточно компетентна, а президент выдвинул ее потому, что она с ним раньше работала. Разные СМИ публиковали материалы об этом день за днем, и, в конце концов, Майерс сняла свою кандидатуру. У нас в СМИ были публикации про очередного господина по фамилии Иванов, на сей раз Антон – он был выдвинут в арбитражный суд в качестве главы. Сразу несколько газет написали о том, что у него нет ни дня опыта работы в качестве судьи в Российской Федерации, а все дело в том, что у него «правильные» дружеские связи в Кремле, что он был коллегой главы кремлевской администрации. Публикации не имели никакого эффекта: вообще ни слова – ни от самого Иванова, ни от Кремля, ни от какой бы то ни было общественности.

Таких публикаций, где есть конкретные факты, изобличающие некомпетентность высших должностных лиц, злоупотребление властью, ложь и укрывательство фактов, накопилось немалое количество, но никакой реакции не возникает.

Власть вполне последовательно и эффективно узурпирует публичное пространство и им управляет. Вы спрашивали Йенса Зигерта о том, заинтересовано ли государство в патернализме. Я думаю, в высшей степени заинтересовано. Более того, оно целенаправленно укрепляет народонаселение в ощущении, привычном для российского и советского человека: от нас, простых людей, ничего не зависит, все равно все решают «они» там, наверху; слава богу, сейчас стало полегче, повышаются зарплаты и пенсии, а с «ними» не дай бог связываться.


Григорий ШВЕДОВ (член Правления Международного общества "Мемориал"):
"Власть, когда выходит на общественное поле, играет медвежью роль своим административным ресурсом".


Мне кажется, и региональная, и федеральная власть, когда выходит на общественное поле, играет такую медвежью роль – говоря "медвежью", я имею в виду и «Единую Россию» - своим административным ресурсом. И здесь примеров довольно много. Я думаю, это и кремлевский гражданский форум, и последовавшие за ним разные форумы, которые были призваны сверху отстроить общественную открытость, и, как мы знаем, были подпитаны финансово, в т.ч. и через «Единую Россию». На региональном уровне тоже довольно много примеров, когда административный ресурс, даже направленный во благо, приводит к отрицательным результатам.

Дальний Восток является приоритетной зоной для государственных американских фондов, там есть масса разных проектов. В частности, я ездил и смотрел, как реализовывается один, связанный с волонтерским движением. На региональном уровне – я сейчас говорю про Хабаровск – это нашло большую поддержку и финансовую, и организационную: по субботам школьники, студенты, а также сотрудники предприятий выгонялись на улицы красить тротуары и делать все то, что они делали много лет назад именно в этот день. Естественно, отчеты были потрясающие: уровень самоорганизации зашкаливает.

Вот менее радикальный пример про Пермь, где много лет работают гражданские организации. В частности, организация по теме детей-сирот, имея статистику Центра Левады, показывающую, как плохо социализируются дети, выходя из детских домов, и какие средства на них тратит государство, предложила идею эксперимента в Пермском крае: ввести систему патронажного воспитания в норму на региональном уровне. Потом предполагалась возможность ввести это в норму и на федеральном уровне: это было бы и дешевле, и эффективнее. Но что делает власть? Власть на уровне переговоров, конечно, действительно очень помогла, до губернатора дело дошло. Но на уровне непосредственного осуществления этого проекта, они отдали команду, и вместо нескольких десятков собраний прошло пятьсот. И как они прошли? Естественно, они прошли по указке. Была организована гигантская кампания в прессе для того, чтобы мотивировать людей брать детей-сирот из детских домов. Конечно, сразу же к ней резко упал уровень доверия. Когда мы делали замеры по результатам этой кампании, видели, что она прошла очень неэффективно.

Очень часто актуализуются "парниковые", совершенно невозможные к развитию на территории нашей страны темы. Сколько потрачено средств и времени на различные программы по развитию толерантности, народной дипломатии?

Наконец, мне кажется, важно смотреть не только на общественные организации, и не только на самоорганизацию граждан, но и на учреждения культуры, на музеи и на учреждения, занимающиеся образованием: школы, библиотеки. Действительно, когда мы работаем в очень маленьком городе Ревда или в какой-нибудь деревне Томской области, мы видим, что нет там общественных организаций и тяжело им там возникнуть. Но школа ли, музей ли, библиотека зачастую начинают играть такую роль, оказывая услуги, им несвойственные. Это связано с личной мобилизацией того или иного руководителя. Директор школы в Тырныаузе в Кабардино-Балкарии почему-то вдруг стал заниматься темами, которые более характерны, наверное, для исследовательского института: там и мультикультурализм, и все на свете перемешано – при том, что район довольно сложный.

Однако все, по-моему, услугами и заканчивается. Про общественные организации тут и говорить нечего. Очень важно, что есть такой сектор работы непосредственно с людьми на низовом уровне, но дистанция от работы в подъездах и гаражных кооперативах до гражданского контроля и законотворчества – огромного размера. Я бы даже сказал, она того размера, который никак не покрыть ни в рамках временных, ни в рамках пространственных ограничений.

Заканчивая, скажу довольно радикальную вещь. В разных посольствах и фондах в последнее время приходится слышать о необходимости сворачивать в России разного рода проекты и переходить в низы, работать с народом. Это, на мой взгляд, не приведет ни к каким результатам.


Евгений ЯСИН:

К Вам у меня вопрос такой. Вы говорили о школах, о клубах, о библиотеках, там люди по обязанности сталкиваются с другими людьми и начинают волей-неволей им предлагать какие-то услуги. У меня такое ощущение, что исключительно важно появление каких-то лидеров, появление какого-то актива. Если мы берем сельскую местность, я подозреваю, там, кроме начальства, никакого актива нет?


Татьяна НЕФЕДОВА:

Нет, были случаи, когда учительница, допустим, в Каргопольском районе, организовала в школе этнографический музей, где дети сами шьют что-то, вяжут и прочее. Это действительно личная инициатива. Но надо сказать, такого рода инициатива очень по-разному встречается сообществом. Первое, что мы услышали от населения: вот, она такая-сякая, бедных детишек эксплуатирует, потом она их труд использует, это все продает. Потом мы увидели замечательный музей, поговорили с другими людьми и поняли, что она просто гениальный человек, из последних сил пытается что-то сделать в этой деревне, которая умирает. И, тем не менее, народ отрицательно ее воспринимает.


Евгений ЯСИН:

Все-таки это проблема – появление лидера, актива. Выделяются ли такие активисты? Насколько это распространенное явление? Или из-за отсутствия активистов все глохнет, и нужны указания начальства, проводятся собрания, ставят «галочку» и на этом все заканчивается?


Григорий ШВЕДОВ:

Я думаю, они выделяются. Другое дело, что мы не можем говорить об этом, как о тенденции, на основании которой можно вести какую-то общественную политику. Я бы назвал, может быть, десяток – два десятка лидеров, с которыми мне приходилось встречаться. Их возможности заканчиваются на оказании услуги. Дальше они не идут и не могут пойти. Допустим, активисты выстраивают музей при школе в деревне, где многие были репрессированы по этническому признаку. Начинают приезжать люди, начинается какая-то жизнь. Тогда активистов вызывают и говорят: занимайтесь в школе своими делами, не надо звать в деревню поляков, не надо главам районов читать новые книги, им это ни к чему.


Марина ЛИБОРАКИНА (исполнительный директор Фонда "Институт экономики города"):
"Чуть больше женщины, чем мужчины "


Я хотела бы поделиться результатами социологического исследования. Это исследование сделала группа «Циркон». У нас выборка по городам разного типа, и все они поделены на две группы. Первая – те, в которых мы довольно активно работаем с органами местного самоуправления, и где местное самоуправление чего-то хочет, куда-то движется, проводит рыночные реформы, участвует в процедурах стратегического планирования, которые просто по механизму должны вовлекать в это местное районное сообщество. Вторая группа – контрольная. Но прежде, чем рассказывать, я хочу привести пару небольших наблюдений.

Первое наблюдение следующего характера. Мы предлагали согласиться с одним из двух высказываний: что активная жизненная позиция жителей способствует улучшению общей ситуации в городе или что активность жителей бесполезна и только мешает повышению ответственности местной власти. Поразительное единодушие, но подавляющее большинство – три четверти – за первое, и примерно процентов 13-15 по разным городам склонны ко второму. Таким образом, активность - социально одобряемая форма поведения. Но при этом со стороны социальных сетей нет никакого давления на народ, если он декларирует, но не практикует активную жизненную позицию. Мы специально рассматривали те факторы, которые могут способствовать большей мобилизации людей в форме самоорганизации. Примерно только 2 % сказало, что для них будет значимо, если будет порицание со стороны соседей, друзей, родственников. И только 1% напряжется, если власть будет говорить: «Ты еще не записался добровольцем?». Очень интересный разрыв.

Второе наблюдение. Самоорганизация – это всегда организация на основе какой-то социальной сети. Принципиально важно понять, какого рода социальные сети у нас сейчас существуют. Например, для меня очень большим жизненным открытием было сохранение значимости трудовых коллективов, особенно в моноспециализированных городах. Таких городов у нас очень много: цифру не помню, но что-то около 17%. Самый радикальный пример, который я знаю: в одном из промышленных уральских городов каждый год проводится карнавал. Это действо, которое любят все, в нем все активнейшим образом участвуют. Процедура вся выстроена по заводам и по цехам. Видеозапись нам показывали, там грузовик, на нем беременные женщины под лозунгом «Мы рожаем для завода!». Люди участвуют с энтузиазмом: плавильщики такого-то цеха с энтузиазмом поют в хоре. Для них трудовой коллектив – очень значимая вещь. Мне кажется, это базовое различие с западным опытом, где все вырастало на церковном приходе. Трудовой коллектив как базовая социальная сеть; гораздо менее значимы соседские объединения по месту жительства.

Когда работаешь с социально активными учреждениями культуры, образования, социальной защиты населения, видно, что вокруг них тоже образуются социальные сети.

Мне кажется, есть ложное чувство, что если начальник за ночь организовал народ на субботник, то это не настоящее гражданское общество, а если рядовая учительница, то это гражданское общество. Это абсолютно не так. Именно руководители на местах и становятся лидерами. Они отличаются от соседнего завуча «активной жизненной позицией». В селах деятельность организуется вокруг тех, у кого есть небольшая власть в руках, будь то хоть руководитель профкома. Для меня было большим удивлением видеть, насколько они неравнодушны.

Теперь я хотела бы перейти непосредственно к результатам исследования, к портрету социально активного гражданина.

Мы не обнаружили различий по крупным и мелким городам (Москвы и Петербурга не было).

Есть связь с качеством власти. В городах основной группы у нас народ социально активнее. То ли народ активнее, поэтому выбирает лучшую власть, то ли все-таки лучшая власть понимает, что нужно устраивать обратную связь с народом, я не знаю.

Кого мы относили к социально активным гражданам? Тех, которые в текущем году хотя бы один раз что-то сделал: участвовал в субботнике, в митинге, в пикете, в акции, в уборке собственного двора. Дальше: те, кто заявил, что участвует либо поддерживает какие-либо объединения, от ТСЖ до некоммерческих организаций. Третье: что принимают участие в выборах на местном уровне, и в двух модельных ситуациях из трех сделали правильный, с нашей точки зрения, выбор. Таких, оказывается, огромное количество, мы насчитали 11% по стране. Для меня это самый большой сюрприз во всем этом исследовании.

Какие факторы? Чуть больше женщины, чем мужчины. Очень мотивирует наличие семьи. Самые активные – граждане среднего возраста 35-54 года, менее активные – молодежь и старшие возрастные группы. Более активны люди с высоким уровнем образования и те, которые непосредственно на своем рабочем месте принимают хоть какие-то решения: являются бригадирами, специалистами, мастерами и т.д. Рабочий класс, и вообще, люди, которые на рабочем месте ничего не решают, активной гражданской позиции не имеют. Никакой связи между гражданской активностью и показателями социального самочувствия населения мы не нашли.


Борис ДУБИН (сотрудник Аналитического центра Юрия Левады):
"Элита говорит за общество".


Наши социологические исследования и разработки свидетельствуют не столько о национальном характере, о национальных особенностях, сколько о специфическом характере государства в России, и его отношении с элитами, а элит – с массами. Несколько слов об этом типе отношений. Это, конечно – если остановиться только на XX веке – цена тоталитаризма. Сам человек может только сопротивляться, реагировать, действовать в масштабах себя одного, своей семьи. Все, что касается общих вещей, монополизировано государством. Что еще важнее и, в некотором смысле, страшнее – это то, что государство монополизировало институты репродукции, то есть все, что воспроизводится в широком, в социологическом смысле слова: школу, библиотеку, музей, и культуру в целом. То, что государство не регулирует, связано с чисто адаптивным поведением. Да, адаптироваться человек может: пожалуйста, выживай как хочешь, зарабатывать – зарабатывай, даже участочек тебе дадим, но не более того. К сожалению, роль элит в России, ну, по крайней мере, советской и постсоветской, во многом состояла в том, чтобы опосредовать эти отношения между человеком адаптивным и государством, и, по возможности, смягчать. Все, что элиты смогли предложить на протяжении советского времени - это дружба, человеческие отношения, порядочность, искренность, правда, сострадание и пр. Они, действительно, смягчали ситуацию на протяжении нескольких десятилетий, но, оказалось, что они не порождают форм, и значит, не способствуют воспроизводству каких-то других типов отношений, кроме тех, которые задает государство. Иначе говоря, что получается: с одной стороны, государственная монополия на общее – и соответственно, на политику, тут и говорить нечего – с другой стороны, отношение адаптации. Объединяться могут люди, несущие на себе некоторую степень того, что они бедные, например: инвалиды, ветераны и пр.

Что получается по нашим данным? Ну, правда, данные 2003 года, после у нас такого специального исследования не было. Но на тот момент, так или иначе, были включены в самодеятельные общественные организации порядка 1,5% населения. Если речь идет о правозащитных организациях, то там вообще 0,1-0,2%. Статистически абсолютно невозможно с такими величинами работать. Сколько-нибудь содержательная величина была только при ответах на вопрос: «А на какие организации, союзы, движения и т.д., вы можете рассчитывать, если попадете в беду?». Вот здесь, скажем, правозащитные организации набирали 5-6% людей, которые готовы на них рассчитывать. А организации, которые вызывали наибольшую симпатию у населения - это объединения ветеранов, инвалидов и объединения неимущих. Иначе говоря, там, где стигма, там возможно объединение, оно реактивно, оно протестно. То, что мы видели в январе-феврале – это пример такого типа движений.

Не буду углубляться в то, что такое элита, а что не элита. Зададим только одно качество: задача элиты в том, чтобы артикулировать интересы разных групп. А что с ними делать, как их представлять, в каких формах доводить, это уже отдельный разговор. В социуме, обнаруживается дефицит общего интереса, и с этим мы сталкиваемся постоянно. Но опять-таки, как говорил один немецкий поэт, где беда, там и спасение. Это показывает, в каком направлении надо действовать. Но совершенно понятно, что работа должна вестись не только на порождение такого рода объединений, движений и т.д., а на то, чтобы элитные группы в России в нынешней ситуации могли бы действительно взять на себя функцию артикуляции чужих интересов, а не только защиты своих.

И второе – это институты репродукции. Сейчас они находятся в чудовищном состоянии. Библиотеки, школа, ВУЗы готовы зарабатывать абсолютно на всем. И с этим нужно что-то делать. Вопрос в том, как?


Алексей НОВИКОВ (глава Московского представительства Standard


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика