Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Евгений Гришковец: О главном – без фальши

18.09.2007

Состоялась очередная встреча из цикла «Важнее, чем политика». Евгений Гришковец обратился к зрителю, слушателю, читателю с разговором о любви, патриотизме, о человеческой жизни, в которой труднее всего остаться самим собой. Но не с пафосной проповедью и не с ернической насмешкой, а просто – с улыбкой и с предельной искренностью. И был сразу же услышан. Вел встречу литератор Александр Архангельский.




Евгений Ясин:

Я в двух словах расскажу о нашем проекте. Проект этот называется «Важнее, чем политика». Реализуется он Высшей школой экономики вместе с Фондом «Либеральная миссия». Цель его такая: нам кажется, что у нас в стране должно начаться нравственное возрождение, культурное возрождение, чтобы такие общечеловеческие ценности как честь, порядочность, гуманность – входили бы в цену. Ваша сознательная жизнь началась в период, с одной стороны, очень исторически важный, когда Россия переживала трудные реформы. Но одновременно фоном этих реформ, и я так думаю, что это было объективно обусловлено, был определенный упадок нравственности, закон джунглей, я бы сказал такой социальный цинизм, так называется это в специальной литературе, он распространился в нашей стране. И, конечно, все равно эти реформы надо было делать. Но после того как уже их сделали и когда уже и олигархов победили, теперь уже пора и бюрократов побеждать. Вот нужно все это делать с тем, чтобы эти нравственные ценности снова входили в моду. Чтобы они снова стали популярными, чтобы они проникли в образование, в воспитание и в нашу повседневную жизнь, включая и бизнес.

Вот мы задумались над этим над всем, и этот проект пытаемся теперь реализовать. Первое такое мероприятие проходило 1 марта прошлого года в театре на Таганке в честь ХХ съезда КПСС (прошу прощения за это «в честь»). Мы устроили такое мероприятие, которое было посвящено шестидесятникам. Потому что было предположение, что от ХХ съезда пошли шестидесятники и это были те люди, которые мечтали о переменах в нашей стране. В конце концов, они добились. И теперь эти перемены произошли. Мы увидели их оборотную сторону, не только то, что хотелось. Поэтому есть в обществе определенное разочарование. Хотелось бы, чтобы эти ценности всегда жили и всегда мы считали интересным об этом говорить и думать и поступать соответствующим образом.

За этим последовало – выступление Людмилы Евгеньевны Улицкой, нашей замечательной писательницы. Мы обсуждали ее последнюю книгу «Даниэль Штайн, переводчик». Ну, конечно, народу было не столько. Но все-таки был очень интересный разговор и долго и очень здорово, потому что книжка замечательная, если кто-то не читал, я советую. И что меня больше всего поразило и удивило, что книжка трудная, она не популярная. Там никакого авантюрного начала нет, там разговоры о душе, и тем не менее.

Потом у нас был историк Сергей Иванов. Даже его никто особо не знал, но мы пропаганду устроили, и опять было очень интересно.

Встреча с Гришковцом – это ваша инициатива. К тому, что мы о нем знаем хорошего, еще добавилась его популярность в ваших глазах. Ну и вообще его популярность – это уже приятно. Это говорит о том, что те задачи, которые мы ставим, они актуальны.

Александр Архангельский:

Меня слышно в последнем ряду? Были времена, когда советские фильмы все время показывали, как Владимир Ильич Ленин замечательно выступал перед огромными аудиториями. Если вы читали когда-нибудь мемуары участников тех событий, то вы должны понимать, что никто ничего не слышал. Слышно было в первых пяти-шести рядах, а остальные ряды воспринимали энергетику вождя, то есть надо размахивать руками, как можно бодрее двигаться по сцене, закладывать пальцы за лацканы пиджака, но поскольку у нас есть микрофон, мы можем обойтись без внешних эффектов.

Сейчас мы уступим место Евгению Валерьевичу, но я хочу сказать вот о чем. Цикл, в рамках которого мы сейчас встречаемся, называется «Важнее, чем политика». И Евгений Григорьевич уже сказал о том, что важнее, чем политика – это культура. Иногда культура отходит на второй план. Это бывает в моменты, когда люди начинают борьбу за выживание или, наоборот, за большие куски. Это примерно одно и тоже: одни выживают, а другие борются за крупные куски. В 1990 годы действительно так и произошло. Если в 1970-е с девушками знакомились в книжных магазинах, то в 1990 годы девушки куда-то исчезли за темными стеклами «Мерседесов». И в книжных магазинах чаще можно было встретить лузеров, чем людей продвинутых. Теперь слом произошел. Вы сами это знаете, вы сами это видите. На интеллектуальных ярмарках «Non fiction». На любых фестивалях – театральных, киношных – продвинутые молодые люди. Это значит, что центр тяжести отчасти сам смещается сюда без всяких усилий с нашей стороны. Но одно дело он смещается инстинктивно. Другое дело использовать эту возможности и вывести людей на разговор о каких-то ключевых вещах. И эти ключевые вещи на самом деле совпадают. Совпадают исторические перемены и перемены, происходящие в области культуры. Евгений Григорьевич уже сказал о том, что все начиналось с юбилея ХХ съезда. ХХ съезд – поворотная точка в советской истории. Шанс, который был дан и во многом использован для того, чтобы выйти из советского тупика рано или поздно.

Но я скажу о других юбилеях, которые уже в этом году происходят. И все эти юбилеи, так или иначе, связаны с судьбой русской культуры. Я даже не буду говорить про то, что через месяц мы будем отмечать девяностолетие Октябрьской революции 1917 года. Это и так очевидно и понятно, что за этим последует. Я лично буду скорбно отмечать эту дату. Это дата, которая вытолкнула мое отечество из мировой истории, за исключением Отечественной войны, практически на целое столетие из мирового оборота. И то, что мы сейчас имеем, мы во многом продолжаем до сих пор расплачиваться за это. Отмечать это не значит праздновать. Праздновать – это салат «Оливье», рюмка водки, 7 ноября, которое стало 4-м. Этого будет сколько угодно. Но с этой датой напрямую связана другая круглая дата 2007 года – семидесятилетие 1937-го, Большого Террора. Это прямое следствие революции - «Большой Террор».

Но есть и другие даты, ключевые для этого года. 23 ноября 1957 года произошло то, чего не могло в советской литературе, в советской культуре происходить – был опубликован на Западе роман советского писателя живущего в СССР, роман не прошедший советскую цензуру – это «Доктор Живаго» Бориса Пастернака. И это колоссальное событие, которое имеет, повторяю, не только литературные, но и исторические следствия. Нужно понимать, что это значит. Это нам сейчас, ну хорошо, напечатал и напечатал. С 1929 года ни один советский писатель не публиковал неподцензурные тексты за пределами Советского Союза. Если случайно утекали какими-то неведомыми путями рукописи, то это было дело случая, это не было сознательным жестом. Пастернак сделал свой выбор. Он передал рукопись через границу и тем самым начал разрушать «железный» занавес. Литература оказалась первой на пути к свободе. А ценности свободы еще, слава тебе Господи, никто не отменил, хотя многие и пробовали.

Еще одна печальная и очень важная для нас дата этого года – 30 сентября, если я не ошибаюсь, мы будем поминать 85 лет философскому пароходу, когда посадили выдающихся деятелей русской культуры на пароход и отправили за границу, чем спасли им жизнь по существу, но обескровили русскую культуру. Вообще нужно понимать, что происходило с русской культурой в ХХ веке. Чудо то, что у нас есть большие писатели, большие режиссеры, большие артисты. Потому что с начала первой половины века людей наиболее сильных, наиболее талантливых и самостоятельных выдавливали за пределы отечества. Затем загоняли за можай в течение долгих десятилетий, а потом создавали условия уже в 1970 годы, чтобы они уезжали сами. И то, что в этой обескровленной культурной ситуации культура могла постоянно самовоспроизводиться, постоянно находила силы для того, чтобы оказываться не в тупике, а развиваться, с моей точки зрения, это фантастика. И это тот шанс, который мы сегодня можем использовать. И я надеюсь, что то, что будет происходить сегодня, это одно из ответвлений самой настоящей живой русской культуры. Мы, современники, не должны давать оценки тем, с кем живем рядом. Непонятно, большие они или небольшие. Я делю современную культуру на живую и мертвую. Большая или небольшая – это потом определится, когда-нибудь, спустя десятилетия. Но есть живая культура, и есть мертвая культура. Вот то, что сегодня будет, я надеюсь, это живая культура. Гришковец вошел в наше сознание именно как представитель живого начала. Живого, естественного, непредвзятого. И на этом, мне кажется, основан его успех. Его книжка, которую вы могли купить сегодня, я например, вчера пытался в последний день работы Московской книжной ярмарки купить ее на стенде издательства «Махаон», и был полный облом. Ни одного экземпляра там уже не осталось. Вот пользуйтесь этим историческим шансом.

А я воспользуюсь еще минутой, чтобы не тратить потом время, сделаю объявление. Следующая встреча у нас состоится 23 октября. Приедет Петр Вайль, известный писатель и радиожурналист, главный редактор русской службы радио «Свобода». И будет его публичная лекция, его публичная встреча. Всех заранее на эту встречу приглашаю.

Сегодняшняя встреча относится к разряду жанра публичных, то есть бесплатных встреч. Встреча, за которую никто не платит благодаря Гришковцу, который соглашается выступать без гонорара. Но есть ситуации, когда все-таки, если есть возможность, лучше платить – и это ситуация благотворительных вечеров. Я понимаю, что студентов это не касается в большей степени. Это в большей степени касается преподавателей, может быть родителей студентов. Имейте в виду, что 16 сентября в 19 часов в библиотеке иностранной литературы в Москве в большом зале, не в овальном, где часто проходят культурные встречи, а в большом зале библиотеки иностранной литературы пройдет благотворительный вечер писателя Виктора Шендеровича. Это инициатива, которой руководит дочка Евгения Григорьевича – Ирина Ясина. Помогает Тарусской районной больнице. Инициатива заключается в чем? Мы не можем переделать страну в одночасье. Это не в наших силах. Но в наших силах делать малые дела там, где мы можем действительно помочь, и где результат будет. И есть такая инициатива пересоздать районную больницу в городе Таруса. Таруса – старое литературное место, но это не литературная больница, а вполне все натуральное, где люди получают копейки, где нет оборудования и где можно создать условия для нормального человеческого лечения. Билеты дорогие. Я повторяю, я не обращаюсь к студентам, я обращаюсь, если есть возможность, к преподавателям и к родителям. Билет будет стоить 3 тысячи рублей. Все деньги до копейки пойдут на помощь этой районной больнице. Билеты можно купить, обратившись в приемную Евгения Григорьевича к Ольге Кирилловне Хорлиной.

Евгений Ясин:

Я дополнительную рекламу еще сделаю таким образом. Вы найдите журнал «Знамя» за этот год №5. Там есть очерк Максима Осипова, который работает в этой больнице. Это очень нестандартный случай. И он тоже ложится в ту линию, о которой мы сегодня говорим. Это очень успешный человек. Сорокалетний красивый мужчина, который учился в Соединенных Штатах. Он врач, хороший врач, кардиолог. Работал там два года. После этого вернулся в Россию. Работает. Он, в том числе работает в Москве и три дня в неделю он работает в Тарусе. Но в Москве он работает в каком-то приличном заведении, а там… Там тяжело. Я степень тяжести обрисую тем успехом, которого ему удалось добиться. Он за один год, их три врача, он и еще двое, которых он привлек, плюс местные люди, которые еще не спились, я имею в виду и медицинский персонал, снизили в Тарусе смертность за один год вдвое. Просто потому что каким-то образом где-то доставали более или менее современное оборудование. Сам Осипов возил мешками лекарство из Москвы, из Америки и там их раздавал. И вот таким образом они добились успеха. Он добился успеха. Очерк очень интересный. Прочтите. Он начинается словами такими, что русские не хотят жить. Мы имеем высокую смертность, но не потому, что нас кто-то там угнетает, что лекарств не хватает, что врачи плохие, что плохо оборудованы больницы. Это все тоже есть, но просто мы не хотим жить. Мы ведем такой образ жизни, что, в общем-то, долго не протянешь. Прочтите. Я не буду дальше продолжать, но все эти моменты они побудили не только мою дочь. Там еще ряд представителей московской интеллигенции. Вот создать такой фонд и помочь больнице оснаститься современным оборудованием, а возможно и привлечь как-то других врачей. Пригласить из других городов, которые, если много денег собрать, можно купить квартиру. На квартиру люди поедут, тем более Таруса недалеко от Москвы. Но это уже всякие такие расчеты, но в принципе я обращаю ваше внимание, что такого рода деятельность, которая производится под влиянием душевного порыва, стремления делать добро, а не потому, что вы хотите сделать карьеру и т.д., это особенно ценно. Я, кстати, молодежь нисколько не призываю к тому, чтобы вы отказались сделать карьеру. Наоборот. Просто вам, будет, может быть, несколько тяжелее, чем предшествующему поколению, потому что вам в большей степени придется считаться с культурными и нравственными ограничениями. Но я думаю, что это, в конце концов, всем на пользу. А в данном случае просто представьте себе, кто из нас как этот Максим Осипов поехал бы каждую неделю три дня просто лечить людей. Министр здравоохранения Калужской области не понимая, что к чему, ему говорит: «Слушай, давай я сниму с поста главного врача и поставлю тебя». Тот ему говорит: «А я не хочу быть на ее месте. Я просто хочу лечить людей». Он этого не понимал. Он говорит: «А хочешь, я тебя возьму в область», - ну то есть возьмет в Калугу, - «и назначу там каким-нибудь чиновником»? А он говорит: «Нет, не хочу». А он смотрит на него как на идиота. Ну что ты будешь делать. Вот такая история. Поэтому, если кто желает принять участие в этой инициативе, мы будем очень рады.

Евгений Гришковец:

Добрый вечер. Я не так часто встречаюсь со студентами, но периодически это случается, и я это делаю с удовольствием и вот в связи с чем. Сам я из университетской среды. У меня и мама, и папа преподавали. И бабушка с дедушкой когда-то закончили Томский университет, были биологами. С детства меня водили в университет, потом бабушка преподавала в школе. И еще очень важно. Я полагаю, что у меня единственный в жизни был праздник, который я ощущал как праздник настоящий, когда я прочел свою фамилию и имя в списках зачисленных на первый курс филологического факультета. Это я ощущал как настоящий праздник. И еще я так же отчетливо понимаю, что у меня был всего один единственный год настоящего студенчества, такого настоящего счастливого студенчества, потому что после первого курса меня забрали служить. А когда я вернулся.… Во-первых, я уходил из одной страны в 1985 году, потом вернулся в 1988 году в совершенно другую страну. Ну и сам я был уже не таким юным, хотя это был какой-то совершенно параллельный опыт. Но, в общем уже такого юношеского счастья не было. И я уже задавался какими-то другими вопросами. И новая книжка «Следы на мне», которую я написал, тоже посвящена никак не той эпохе, никак не тому времени, а посвящена юности. И я очень хорошо понимаю, что это самое счастливое время. И то время, вот пока вы еще учитесь, вами занимаются. Потом вряд ли найдут время люди, чтобы вами заниматься всерьез. Это очень такое счастливое состояние. Я учился на первом курсе, не получал образование, а именно учился. Мне так нравилось учиться. Без всякой редакции все то, что мне преподавалось, я все запоминал. И то, что я учил на первом курсе я помню лучше, чем то, что потом учил на третьем курсе. И вообще мне кажется, что учиться – это желательно получить знания. Это так важно, так интересно, и так нужно, так азартно, черт возьми. И в этом так много важного.

Я выступал на разных театральных площадках мира и никогда не испытывал такого волнения, какое испытывал, когда шел к любимому преподавателю. Когда не к любимому шел, даже у меня были средние знания, это не страшно. А вот когда идешь к любимому преподавателю очень страшно, волнующе. И, конечно, знаешь предмет лучше, чем у нелюбимого преподавателя. Но вот есть такое страшное волнение. И вот то волнение я вспоминаю с невероятной радостью. И когда перед премьерой или перед выходом книги я испытываю волнение сильное, я вспоминаю то волнение, потому что оно было еще сильнее и прекраснее.

А еще что дает возможность ощущения юности? Я понимаю, что счастливее, чем тогда, я не буду. А это позволяет уже не суетиться. Ну, как так, быть сильно счастливым? Сильнее, чем тогда? Невозможно. Значит, университетские годы и полученное образование – это стержень, безусловно. Я помню свое настроение на третьем курсе, когда я хотел бросить университет, но и педагоги и родители уговорили закончить. И сейчас я понимаю, что я опираюсь на свое образование как на стержень. И еще, образование это то, чего у вас никак не отнять. Его вообще не отобрать. Это то, чем вы можете гордиться. Это первый труд, который вы совершили самостоятельно. Это очень и очень важно.

А папа у меня преподавал экономику. Он преподавал тогда научную организацию труда и всегда говорил, что я преподаю то, чего в стране нет. Я не знаю, что он преподавал. Я ни разу не был у него на лекции. А мама преподавала теплотехнику и теплодинамику. Я помню, как у нее дома лежали схемы водяного пара. Это было завораживающее зрелище.

А университетская среда, студенческая среда это такая среда, где я чувствую себя всегда своим. И это моя территория, территория студенчества, территория библиотеки. Это то, что я люблю и это то, что мое.

Евгений Ясин:

Чтобы вы лучше представляли аудиторию, я вам скажу, что это зал Государственного университета – Высшей школы экономики. Он недавно принадлежал Военно-инженерной академии. Это, по-моему, единственный случай, когда наши силовики что-то отдали образованию. А с другой стороны здесь присутствуют не только студенты, здесь вы видите лица вполне взрослых людей, которые сами, наверное, кого-то учат. И, в-третьих, это именно в рамках этого проекта, а проект у нас называется «Важнее, чем политика», так многозначительно. Я тут до вас заполнял паузу и рассказывал, какой смысл в этом проекте мы видим. Мы в этом проекте впервые открыли нашу аудиторию для всех, кто захочет, до кого доходит информация. Поэтому здесь присутствуют и студенты, и более взрослые люди со всей Москвы. Они просто хотят вас слушать.

Евгений Гришковец:

Теперь я понимаю контекст названия этого проекта. Что важнее, чем политика? Важнее, чем политика, жизнь живая.

Евгений Ясин:

Мы имели в виду – культура.

Евгений Гришковец:

Политика для меня вещь совершенно непонятная. Скажу об этом и больше о политике ни слова. Удивительные люди, которые занимаются политикой по той причине, что они полагают, что они знают, как нужно жить другим, вообще всем, видимо и им вместе с остальными. А я не знаю, как жить мне. Поэтому для меня таинственное совершенно занятие политика. Я это много раз говорил и повторю еще раз.

В книжке, которая вышла, которая называется «Следы на мне», есть два рассказа, посвященные учебе в университете. Там есть рассказ, посвященный декану нашего факультета. И главное, там есть рассказ, который называется «Дарвин». Это про то, как я выбирал то образование, которое выбрал, которое получил, которым горжусь и на которое всегда опираюсь. Ну, это можно прочесть в книжке. У меня же есть свои тоже какие-то интересы. Я же не просто так пришел, рассказал и убежал. У меня же есть свои интересы. Из-за этого я, например, недавно завел живой журнал. Тут наверняка есть те люди, которые мне туда пишут. Я так думаю. Вот, есть. Я это называю материализацией. Ну, не суть. У меня есть интересы, и я бы хотел получить вопросы, на которые бы я ответил. И это было бы гораздо интересней. Вот что вам не вообще интересно, а интересно от меня? На какой вопрос могу ответить я? Что вам интересно лично от меня? Пожалуйста, первый вопрос.

Роман Козырев:

Скажите, будут ли еще совместные работы наподобие тех, что были с проектом «Бигуди»?

Евгений Гришковец:

Я не представляю себе работу с кем-то другим, с каким-то другим музыкальным коллективом. Но я полагаю, что будет еще один альбом со временем. Пока нет замыслов. Есть у меня такой проект, кто не знает с «Бигуди», где я не пою, а говорю под музыку. Но это, в общем, уже почти песни. Это все так технологически хорошо сделано, можно купить на цифровом носителе и слушать сколько угодно. С какими-то другими музыкантами нет, а с «Бигуди» да. И все, я ответил очень быстро. На самом деле вот такие информационные вопросы… Мне приятно, что вам интересно, что будет дальше, но давайте какие-то посущественнее.

Вопрос:

Скажите о сокровенном.

Евгений Гришковец:

О сокровенном? Да! Вот это вопрос: «Скажите о сокровенном», вот это нормальный вопрос? Ну, о сокровенном, это же не вопрос. Что сокровенное?

Вопрос:

Что накопилось? Что бы вы хотели написать нам?

Евгений Гришковец:

Накопилось ли что-нибудь? Если вам писать, то есть вы бы спросили меня: «Что накопилось, и что бы я хотел написать вам»? Кому-то я пишу письма или даю интервью, кому-то. А книжки я пишу сам по себе, для себя. По той простой причине, что в жизни, которая идет, даже в собственных воспоминаниях никакой структуры сюжета и фабулы нет. А в книжке появляется композиция, есть сюжет и так хочется в какой-то момент что-то хотя бы немножко, хотя бы для себя структурировать и тем самым разобраться. Любая книга или спектакль – это всегда кризис и выход из него. Выход из кризиса – завершение книги, ее выпуск. Так что вот что-то накопилось? Накопилось. Поделиться? Знаете, это тоже ведь, не делишься. Это, в общем, работа же, это же профессия, писательский труд. На этот вопрос я не смогу ответить коротко и вообще, наверное, никак не смогу ответить. Это не так происходит. Не то, что накопилось. Если накопилось – я раз в ЖЖ в Интернет, или к друзьям. Выпили и поговорили. А с книжкой не так, это ведь совсем по-другому. Это совсем другая работа абсолютно.

Александр Панченко:

Евгений Валерьевич, я хотел бы спросить. Мы перед лекцией обсуждали, вы вот работаете в абсолютно разных жанрах от музыки до литературы, от литературы до театра. Почему так происходит, почему вы используете такое количество жанров? Это попытка реализовать себя во всем, попробовать все, что есть или все-таки вся работа в разных жанрах она объединена какой-то одной идеей и эта попытка к чему-то, достичь чего-то? Спасибо.

Евгений Гришковец:

Я понял вопрос. Я пробую себя в трех направлениях. Желание попробовать себя в разных жанрах… Я, например, неплохо катаюсь на коньках. Вы понимаете, да? На льду эти танцы. Я неплохо катаюсь, лучше, чем многие, я даже в хоккей играл. Правда, катался с клюшкой, а не с женщиной. Я не пробовал себя в танцах и не желаю. Я когда-то пробовал себя в поэзии, но это были очень юношеские стихи. Их нет. Ни одного листочка со стихами не сохранилось. Самое страшное, что я их помню, я их забыть, черт возьми, не могу. Как бы так что-нибудь раз и стереть их. Так стыдно вспоминать. Я реализуюсь в нескольких направлениях совершенно разных, потому что появляется замысел. Когда-то я занимался совершенно профессионально пантомимой и представить себе не мог, что когда-нибудь на сцене заговорю. К тому же я полагал, что у меня нет профессионального голоса, к тому же я картавлю. Это совершенно профнепригодно. Потом заговорил. Ровно за день до прихода замысла романа «Рубашка» я думал, что я буду всегда тотально театральным человеком. Потом пришел замысел и все исходящие отсюда последствия. Потом познакомился с группой «Бигуди» и также появился замысел этой работы. На телевидении себя попробовал, но я же понимаю, что телевидение это не искусство и там невозможно. По телевизору можно показать произведение искусства, но телевизионного продукта, который стал бы фактом искусства вряд ли можно сделать. Во всяком случае, у меня такой попытки не было в этой одноминутной программе, которую я делал. Попробовал все. Два года даже о телевизоре и не подумаю. И у меня нет таких захватнических или колонизаторских желаний. Если появится замысел – буду его осуществлять ровно в том направлении и в той сфере, в какой он и появится. Но при этом все-таки я не музыкант. Я совсем не музыкант. Если я литератор и театрал, я там все делаю сам, то я не музыкант. Я не сочиняю музыки. Музыка во мне не звучит. Я ее только слушаю и принимаю. Я все-таки пишу какие-то тексты на уже готовую музыку или предлагаю некую тему, чтобы была музыка написана. Никогда не попробую себя в архитектуре и в модной одежде. Меня устраивает та одежда, которая есть. То есть я пробую и делаю только в тех сферах, где меня чужое устраивает не до конца… Я пишу такую книгу, которую сам бы хотел прочесть или делаю такой спектакль, который сам бы хотел увидеть. А в магазине одежды я все-таки одежду готовую ищу. В этом разница. И тоже архитектура мне нравится та, которая есть или не нравится, которая есть. Ну и так далее.

Александр Архангельский:

А как вы себе своего адресата представляете? Вообще кто-то перед глазами стоит, когда вы задумываете книжку, спектакль, или вы разговариваете сами с собой?

Евгений Гришковец:

Адрес я очень точно понимаю; мой адресат – скорее все-таки некий человек, который похож на меня… То есть я первый читатель своей книги и выстраиваю книгу по законам собственного восприятия книги. Еще я, честно говоря, всегда думаю, а как бы это могли перевести на иностранный язык? Я озабочен о том, чтобы было написано просто и чтобы его легко можно было бы перевести на английский. В том смысле, чтобы там не содержалось какого-то фактического материала, который будет непонятен европейцу или американцу. Адрес необходим. У меня была такая метафора, правда. Помните этот рассказ Чехова про Ваньку Жукова. Помните, он дедушке писал.

Александр Архангельский:

К дедушке, или все-таки к Богу, Чей адрес утерян?

Евгений Гришковец:

Это Чехов писал к Богу, а Ваня писал к дедушке.

Александр Архангельский:

А правда, к Богу или к дедушке?

Евгений Гришковец:

К Богу, которого представляли все время в виде какого-то дедушки.

Вопрос:

Евгений Валерьевич, насколько профессия актера в России свободная профессия?

Евгений Гришковец:

Актер вообще самая свободная профессия. Во-первых, актер это самая свободная от ответственности профессия. Актер это самая счастливая в смысле безответственности профессия, потому что я как актер работал совсем немного, всего в четырех картинах. И это счастье просто, понимаете? Потому что ты снимаешься в фильме, и тебе ставят задачу, и еще ты участвуешь в создании какого-то цельного произведения, которое как целое ты не представляешь. И режиссер, который тебя пригласил и снимает, он несет ответственность, а ты можешь вот так попробовать, вот эдак. Не понравилось – переснимем. Кино получилось плохое – претензии не ко мне, к нему. Это очень счастливая профессия, актер. И она совершенно свободная. Ну, представьте, чтобы какой-то политик, государство вообще сдвинулось на артиста. Да ну что вы, артистов все любят! Это писателей могут... Но писателей сейчас тоже… Для того чтобы писателя начать как-то ограничивать, это же надо сначала почитать. Так что это тоже очень свободное дело.

Юлия Свешникова:

Евгений Валерьевич, раз уж здесь о профессии актера заговорили, я бы хотела спросить о театре. Дело в том, что я бы хотела вспомнить ситуацию, которая сложилась на записи спектакля «Дредноуты». Я заранее прошу прощения, что я об этом напоминаю. Мне самой тоже тяжело было очень об этом читать. И та ситуация вызвала достаточное количество откликов, причем такого рода, что театр будет развиваться в таком направлении, что скоро все будут разговаривать по мобильнику в зале, решать свои проблемы, а со сцены без ограничения будет слышаться нецензурная брань. И все вот в таком роде. Мне в связи с этим вспомнилось высказывание Георгия Тараторкина о том, что как раз в новой драме сейчас происходят такие явления, что от «все возможно» до «все дозволено» только один шаг. И я бы хотела спросить, как можно не перейти эту грань и способна ли новая драма в том виде, в котором она сейчас существует, стать каким-то новым этапом, который позволит театру развиваться?

Евгений Гришковец:

Ситуация была такая. Была запись спектакля «Дредноуты» в центре Мейерхольда и туда не продавались билеты. Это очень важный момент – туда не продавались билеты. Туда пригласили людей, чтобы они просто были зрителями, записываемыми на видеоспектакль. И в самом начале спектакля, я еще очень просил отключить телефоны, и чтобы не прерывалась эта запись не выходить в туалет, потому что запись. И минуте на третьей встали четыре или пять человек довольно модных и веселых и сказали: «Мы ожидали чего-то другого». И пошли. И это как-то меня… Ну я же попросил прийти людей, которые бы помогли работе. Но они как-то так очень грубо вышли на самом деле. Да и ничего страшного. Ну, вышли и ушли, и все. Спектакль записан и состоялся. Я видел много разных ситуаций, сыграл около 1000 спектаклей. Представьте себе, сколько я чего видел.

А новая драма и мат на сцене это… Я не нахожу художественного оправдания мату в спектаклях, хотя у меня есть почти мат в том же самом спектакле «Дредноуты». Почти мат, проговаривание губами. Какой-то художник находит совершенно свободное оправдание наличия мата на сцене, и он матерится. Я не нахожу, хотя также допускаю. Я помню, как услышал впервые слово из матерного лексикона у своего любимого Бориса Борисовича Гребенщикова еще до того, как пошел служить, где-то в 1985 году. Не буду приводить то слово. Оно меня очень сильно задело, зацепило, и я понимал, что оно абсолютно там оправдано. Я не знаю, каждый художник, автор решает это сам, но поверьте мне, в новой драме наличие мата это не говорит о том, что это современная пьеса. Наличие мата совершенно не свидетельствует о современности. О современности говорят совсем другие вещи. Главное найти героя. Как только будет найден герой, когда писатель ответит на вопрос, кто его герой, сразу же будет понятно, как он говорит, во что он одет и что он делает. Ведь неуместность мата на сцене в новой драме заключается в том, а это очень важно, правда, то, что в зрительном зале нет героев этих пьес. Понимаете, вот в чем дело. И поэтому меня новая драма не интересует, потому что герои моих спектаклей находятся в зале. А они, в общем, умеют, знают матерные слова. Но мы также знаем, в каком месте уместно употреблять эти слова, в каком не уместно. С 1985 по 1988 год надо сказать я матерился очень много. А вот в спектакле «Как я съел собаку» я этого не делаю.

Вопрос:

Здравствуйте Евгений Валерьевич. Я хотел у вас спросить, вы, когда были совсем юным студентом, у вас был какой-то кумир, вы кому-то подражали?

Евгений Гришковец:

Кумиры были, но я не знал, как им подражать. Это были какие-то писатели, которые давно умерли.

Игорь Ярмольник:

У меня такой интересный вопрос. Была ли у вас практика йоги? И для меня важный очень вопрос, что для вас есть благотворительность и вообще понятие этого слова?

Евгений Гришковец:

Практики йоги у меня не было никогда. Я бы, наверное, очень хотел, но у меня на это нет времени. Это же какое-то последовательное дело? Надо правильно питаться, что-то знать, обязательно что-то прочитать и как-то вообще вырасти над собой. Ну, не знаю. Во всяком случае, точно сначала нужно найти на это время. У меня очень много по поводу этого иронии. А я думаю, что иронично всерьез йогой заниматься нельзя, а то загнешься и не разогнешься. Хотя, в занятиях и упражнениях, когда я занимался пантомимой всерьез, а это были ежедневные занятия у станка балетного и еще много разных упражнений на растяжку и на дыхание, там говорили: « А вот это упражнение из йоги». Это все-таки мне было нужно не для самого себя, а для выразительных средств.

А что такое благотворительность? Я участвовал в благотворительных концертах, в каких-то благотворительных акциях и встречался как с очень искренним отношением людей к этому, так и абсолютно я видел, что кто-то на этом зарабатывает. Но, тем не менее, я все равно в этом участвовал сам искренне. Даже пускай кто-то зарабатывал себе имя, какой-то вес. Я не знаю, что такое благотворительность, но мне кажется, что это всегда связано со скромностью. И все-таки благотворительность это какое-то очень серьезное вдумчивое дело, какое-то очень направленное на что-то такое очень конкретное. Мне так кажется, я не знаю. Я знаю, что есть люди, которые занимаются благотворительностью и об этом никто кроме их самих и тех людей, которым они помогли, не знают. И это самая лучшая благотворительность. Бывает благотворительность такая очень серьезная. Прекрасная актриса Чулпан Хаматова занимается благотворительностью, и она привлекает внимание к проблеме детской лейкемии. И они уже много лет этим занимаются с Диной Корзун и я участвую в их акциях. Вот они этим занимаются. Я нет. Я могу только поучаствовать, если меня пригласят, и буду стараться делать это искренне. Но, это работа. Это точно работа.

Вопрос:

Если исходить из того, что должен развиваться не только автор, но и зритель, как на ваш взгляд должен эволюционировать современный зритель? Кто ваш идеальный зритель и соответствует ли аудитория этому идеалу, если нет, то почему?

Евгений Гришковец:

Как должен развиваться зритель? Ну, равно как и читатель. Зритель должен много смотреть, а читатель много читать и в этом смысле развиваться. И очень стараться получать от этого удовольствие. Я сейчас бьюсь со своей дочерью, которой 11 лет, скоро 12. Она никак не читает. Она очень чувствительный зритель. Она смотрит совсем не простое кино и очень любит мультфильмы Миодзаки. В частности любимый у нее фильм «Капельки воспоминаний» Это очень тонкая история девочки. И она его очень тонко и хорошо понимает. Понимает так, как я не понимаю, но никак не начнет читать. И она читает книгу, но пока она не научилась получать от этого удовольствие. Пока для нее книга, это источник какого-то труда. Театр тоже какой-то вот… Я же знаю, как люди приезжают, как я, когда приезжаю в провинциальные города, где нет своего театрального процесса, где невозможно каждый месяц смотреть какую-то театральную премьеру, вообще представлять себе, что происходит в театральном мире, потому что театр нужно смотреть. Это такое искусство, и они не знают как, и они очень мучаются. Просто не знают, как воспринимать искусство, не умеют этого делать и им трудно получить от этого удовольствие. Вот научиться нужно, это делать, а потом уже научиться получать впечатления.

Кто такой идеальный зритель? Идеальный зритель это тот человек, который купил билет.

Александр Архангельский:

Здесь не идеальные зрители, потому что билеты мы не продавали.

Евгений Гришковец:

Здесь и не спектакль происходит. Здесь не случается и факта искусства. Здесь встреча. В общем, такой неравноправный диалог происходит. В театре идеальный зритель, это тот, который нашел время, выделил на это деньги. Билеты чаще всего в Москве совсем не дешевые, на мои спектакли тоже, потому что, если начать продавать дешевые билеты их скупят спекулянты и продадут вам еще дороже и т.д. Вот такой идеальный зритель, это который пришел в театр, купив билет. А это значит, что он где-то про это узнал, заработал денег и купил билет и нашел время жизни, чтобы потратить это на спектакль. Вот это идеальный зритель.

Артур Шпанько:

Евгений Валерьевич, вы уже говорили о проекте с «Бигуди» и я хотел спросить, что такое музыка для вас, и раз уж вы заговорили о поэзии, что такое поэзия для вас?

Евгений Гришковец:

Музыка – это то, что я очень сильно люблю и считаю, что это самое сокрушительное из всех видов искусства, потому что она не связана с тематикой, со смыслом. Поскольку это не связано со смыслом, это проникает внутрь, и чувствительный человек не может сопротивляться музыке. Музыка это то, что я очень сильно люблю.

Поэзия – это самое опасное, что есть, это самое привлекающее к себе. И как много людей, которые взяли, написали одно стихотворение и все. Я об этом буквально пару дней назад говорил. Вот жил, жил себе хороший человек экономист, например. Успешный, веселый человек. Решил написать стихотворение. Написал и превратился сразу из хорошего, веселого, успешного экономиста в несчастного поэта. Это очень опасное дело. Обратной дороги нет. С этим надо поосторожней, особенно сейчас, когда есть Интернет. Куда можно написать стихотворение и тут же там его опубликовать. И ощутить, что ты вообще уже еще и опубликованный автор. Я когда-то писал диплом по Гумилеву, но поэзия это… Что для меня поэзия? Не знаю, как на это ответить. Представляете, если бы я был экономистом, я, наверное, легче бы ответил. А я все-таки профессиональный теоретик литературы, тем более тут сидит еще мой бывший преподаватель. Дмитрий Петрович Бак – он когда-то был преподавателем в том самом Кемеровском университете, где я когда-то учился и я к нему ходил в кружок поэзии, но стихов не писал.

Вопрос:

Что такое подвиг писателя и что такое любовь?

Евгений Гришковец:

Подвиг писателя не знаю что такое. Вот подвиг разведчика знаю, что такое. А подвиг писателя? Не знаю. Вообще это такой очень приятный труд, домашний такой: неспешный, элегантный. А если еще успешный писатель известный, то он еще и хорошо оплачивается. Вообще любой подвиг – это результат чьей-то халатности или глупости. А какой подвиг? Писатель совершил какую-нибудь глупость и совершил, а потом подвиг. Можно говорить о подвигах каких-то гражданских, о какой-то гражданской позиции писателя и этому много примеров. Но когда бы писатель совершал подвиг на страницах, в своих книгах… Писатель должен писать. Если ему не нравится писать, то он совершает просто подвиг трудолюбия. Ну, я не знаю.

А что такое любовь – это самое нерациональное, что есть. Самое тяжелое и самое бессмысленное. Тоже как музыка, понимаете? Бессмысленное.

Вопрос:

Добрый день, можете рассказать подробнее о культурном переломе конца 1980 и начала 1990 в стране и в своей жизни?

Евгений Гришковец:

Нет, не могу. Не могу совсем. Я только про этот перелом могу так сказать. Вы помните фильм «Асса»? Помните. Когда погибает Бананан, такой странный, который всякие штучки забавные делает и, в общем, никуда не лезет. А потом, я понимаю, что я помню, как когда я смотрел этот фильм, сразу после службы, а я еще раз повторяю, что вот этот перелом случился, когда я служил очень далеко на Тихом океане, этот перелом начал ломаться без меня, без моего участия. А потом я пришел, и меня самого переломило вот этим переломом. И я хорошо помню, что, помните, в конце фильма появляется Цой. Он поет: «Перемен требуют наши сердца» и очевидно, прямо это было видно в фильме, что вот это было как все-таки выход и такое что-то позитивное, дающее надежду. А мне было страшно грустно. Вот этих банананов этот перелом унес совершенно, он стер, их не осталось совсем. Вот эти странные, бессмысленные и даже ничего не желающие воплотить в живописи, в скульптуре или в литературе люди, которые жили какими-то такими интуициями… Их было жалко, потому что я сам, наверное, хотел быть таким и понял, что не должен быть таковым. И стал другим.

Александр Архангельский:

Каким?

Евгений Гришковец:

Ну, не таким как там. Вот таким. Но, мне было жаль, там было очень уютно и очень даже безответственно прекрасно.

Александр Архангельский:

Насколько мы знаем, скоро выходит «Асса-2». Посмотрим, что из этого выйдет.

Евгений Гришковец:

Я, честно говоря, не пойду. Потому что у меня нет надежды на эту картину, поэтому не пойду. А когда нет надежды, нет смысла идти гневаться, расстраиваться. Не люблю гневаться.

Вопрос:

Расскажите о своих творческих кризисах, если они у вас есть?

Евгений Гришковец:

А я говорил до этого, что каждая книга или каждый спектакль это и есть творческий кризис и его преодоление. А вот жизненные кризисы? Ну, что такое кризисы? Я это формулирую для себя как очень ясное, отчетливо ясное понимание того, из чего состоит жизнь. А когда видишь, из чего она состоит, в этих составляющих нет никакого смысла. Потом это все сливается, кризис заканчивается, и ты живешь дальше, потому что жизнь – это такой процесс. А в кризисе процесса нет, все отчетливо видно. Я ответил.

Вопрос:

Добрый вечер, Евгений Валерьевич. Вы сегодня уже вскользь упоминали свою книгу «Рубашка». Это единственная, к сожалению, ваша книга, которую я прочел и хотел бы по поводу нее спросить две вещи. Первое – насколько велика в ней доля автобиографичности. И второе – вы там такой образ упоминали родного города своего и вот что для вас ваш родной город и что для вас Москва и каково это соотношение?

Евгений Гришковец:

Родной город я еще упоминаю в той книге, которая только что вышла и еще в книге «Реки». Там все время звучит родной город. Как-то много всего.

Александр Архангельский:

«Следы на мне».

Евгений Гришковец:

«Следы на мне»? Там я говорю про Кемерово, но тоже это все мой родной город. Понятно. Москва. У меня вот прекрасные отношения с Москвой. Я в ней не живу. И у меня нет в этом смысле никаких коммунальных проблем. Я сюда приезжаю ненадолго, играю спектакли, встречаюсь с теми людьми, которые хотят меня увидеть. И у меня здесь все время есть дела и этих дел много. И все очень хорошо. Но было и совершенно другое ощущение Москвы. Я писал сценарий о Москве к фильму, который собирался снимать, и не написал. Чего больше всего боится свежий приезжий человек? Это тот, который в Москве проездом находится или приехал просто на экскурсию по музеям. Свежий не очень ориентируется в Москве. Чего больше всего боится приезжий человек в Москве? Больше всего приезжий провинциал боится в Москве выглядеть как приезжий. При этом приезжий в Москве не ориентируется, и он ходит по магистралям, по Тверской или спускается в метро и обычно находится тоже среди приезжих. И все приезжие смотрят на него: «А интересно, он приезжий или москвич»? И все друг друга боятся. И из-за этого, чтобы не выглядеть, как дурак, приезжий, когда берет такси и ему называет нечеловеческую сумму тоже приезжий таксист, он на нее соглашается. Я помню это свое ощущение Москвы. Оно было очень тяжелым. И еще, что самое страшное в Москве для приезжего. Человек, который живет в своем городе или москвич в этом смысле, который родился в Москве, он ничем в этом смысле не отличается, человек же перемещается по городу по своим маршрутам. Он читает книгу. Москвич спускается в метро, там же читает ее. Выходит автоматически, даже не слушая на какой станции и вот он так и движется. Точно также человек вот так же в родном городе Кемерово. Я помню, я ездил в университет просто спал. Садился в замерзший троллейбус, ехал и просыпался за остановку до того, хотя не слышал ничего. Но приезжий человек в Москве – он не может фильтровать информацию. На него все это вываливается. Он видит все, и от этого страшно устает. Он видит все от трещин на асфальте до всей информации, которая летит от реклам, машин, людей. Он все видит и от всего страшно устает. И еще он боится заблудиться, еще он боится опоздать и т.д. Это конечно невероятно утомительно. В этом смысле это город изнурительный для приезжего человека. А потом он входит в это, у него появляются свои маршруты, десяток друзей, три десятка знакомых, около сотни просто каких-то известных людей и все. И сразу говорит: «Хоп», - и становится возможным для жизни.

Для меня Москва стала в известной степени городом, в котором у меня есть эти маршруты. И есть много людей, коллег, которые меня ждут, и которых я люблю. И, в общем, все очень хорошо. А в Калининграде я только живу, я там не работаю. Я очень люблю этот город. А Кемерово – это город, в котором прошли мое детство и юность. И в любом случае, каким бы ни был этот город, для свежего человека он покажется довольно чистым, промышленным, таким городом, который состоит на две трети из спальных районов. Но там прошли мое детство и юность. И там я был счастлив так, как никогда больше не смогу быть счастлив. А город Калининград? Ну, что? Это уже такой город, где умерли две мои бабушки, и есть родные могилы и родился сын. Все, я уже калининградец. Так что не знаю. Я живу в городе Калининграде. Может быть, там я проживу всю жизнь. Но я не хочу себе сказать, что я здесь навсегда. Вот все, если ты уже вырвался из какого-то родного города уже, наверное, ощущения, что вот ты где-то навсегда уже не появится, хотя, может быть, я там так и проживу. Мне было приятно отвечать на этот вопрос. Спасибо.

Александр Архангельский:

И в пандан маленький вопрос. Когда приедете в родные края со спектаклем или в гости в Кемеровский Университет и в театр?

Евгений Гришковец:

«Ложе» - это мой театр, который я когда-то в Кемерово сделал в Кузбасском техническом университете. Когда я туда приеду? Теперь я, конечно, могу приезжать в родной город только в гости. Когда? Не знаю. Я приезжаю туда, все-таки так просто я не могу себе это позволить приехать и приезжаю только на гастроли.

Вопрос (не слышно):

Евгений Гришковец:

Барышня сказала, что она стоит перед выбором. Я не знаю, как это – стоять перед выбором. Боюсь, что никогда не делал такого самостоятельного одиночного выбора. Мне кажется, что ситуация выбора вообще очень тяжелая, и ситуация выбора – это ситуация несвободы. Я полагаю, что перед выбором человека всегда ставят другие люди. А сам человек, во всяком случае, счастливый, живет так, что как бы и не ощущая, что он делает какой-то выбор. Вот есть желание, и хочется вот этого хочется прямо. Тут уже без выбора. А другие люди скажут, что нет, извини, ты должен либо так, либо вот эдак. А в человечески каких сферах? Я не думаю, что кто-то скоро прыгнет выше Бубки. Безграничны человеческие возможности. Но вряд ли человек прыгнет выше, чем на десять метров. Не знаю, мне не ведомы эти пределы человеческих возможностей. В каких сферах, в чем? И в направлении благородства, гуманизма пределов нет. И так же нет пределов в жестокости, вероломстве, ужасов, которые есть в людях.

А что вы еще спросили? А, предполагал ли я, что когда-нибудь стану… Нет, никогда. Когда я делал спектакль «Как я съел собаку» в 1998 году, я понимал, что мне надо это сделать. Но также я в это время подробно изучал вопрос, как мне поступить на юридический факультет и получать второе высшее образование. Потому что так же отчетливо понимал, что театром я себя прокормить не смогу. И думал что, ну вот стану адвокатом, память хорошая, натура артистическая. Смогу быть адвокатом. Когда я уже сыграл этот спектакль и больше года его играл, я не мог себе представить, что мне за это вручат две «Золотые маски». Потом я мыкался по Москве уже, будучи обладателем этих двух «Золотых масок», меня арестовывали милиционеры. А я возил с собой фотографию, где мне Лужков вручает эту «Маску». Я даже хотел ее заламинировать. Правда, Лужков срабатывал. Потом только фотография истрепалась. И совершенно не предполагал, а самое главное, я ведь этого не желал, потому что этого желать невозможно. Странно просто, иметь желание быть известным человеком. Есть сильное желание сделать спектакль, чтобы его посмотрело как можно больше людей. Это естественное желание человека, который делает спектакль. Естественное желание писателя, чтобы твою книжку почитало как можно больше людей, но не любой ценой. То есть, я не хотел бы, чтобы моя книжка была оформлена как детектив и продавалась в супермаркетах. Вот так. Нет, не предполагал, и даже желания такого не было. Амбиций было много, а предположения такого не было.

Вопрос (плохо слышно):

Евгений Гришковец:

Вы слышали вопрос? Чем я занимался, когда был студентом помимо учебы и чем я занимал свой досуг? Мне до сих пор не очень понятно, что такое досуг. Я очень активно занимался пантомимой тогда. Просто сначала на первом курсе я изучал пантомиму, просто изучал технику, а потом уже делал собственный театр пантомимы. И этим я не занимался как досугом. Во-первых я не чувствовал никакого противоречия между тем образованием, которое я получаю филологическое и тем, что я делал, занимаясь театром. Потом почувствовал это противоречие. И изучение теории литературы, вообще теории искусства и производства искусства – это очень противоречащие друг другу занятия. Я никогда не собирал марки, никогда ничего не коллекционировал. А да, ходил в кино, выпивал – это был досуг. Что еще? Да, и тогда же влюбился и хотел жениться. Это помимо учебы. Досугом это сложно было назвать, но я женился еще будучи студентом.

Вопрос:

Скажите, пожалуйста, о чем вы мечтали в детстве, и сбываются ли ваши мечты сейчас? И скажите, существует ли что-то на что вам жалко времени своей жизни?

Евгений Гришковец:

Очень много того, на что мне очень жалко времени своей жизни. На то, что сейчас происходит, мне не жалко времени своей жизни. Мне жалко времени жизни на перелеты. На стояние в пробках в Москве очень жалко времени своей жизни. И очень жалко времени своей жизни, когда попадаешь на журналиста, которому даешь интервью и понимаешь, что он задает вопросы, ответы на которые его совершенно не интересуют. На это очень жалко тратить время. И вообще на все фиктивное тратить время свое жалко. На все фиктивное, понимаете? А такие интервью всегда фиктивные. Понимаешь и просто делаешь это из вежливости.

Не помню, о чем я мечтал в детстве. Вспомнил, что я желал точно в детстве. Я очень хотел в детстве где-то в средних классах школы и остро это чувствовал зимой, что я очень хочу, чтобы у меня была такая профессия, чтобы не нужно было вставать зимой, когда темно утром. И вот эта мечта сбылась. Вот это точно.

Вероника:

Меня, честно говоря, в начале вашего выступления очень поразила одна фраза о том, что в современной России у писателя, в общем-то, нет ответственности перед тем, кто его читает, поскольку цензура сейчас…

Евгений Гришковец:

Я такого не говорил.

Вероника:

Да, вы сказали о том, что нет цензуры, которая ограничивала бы вас. Для вас, когда вы начинаете книгу новую, вами движет желание что-то изменить к лучшему, как-то передать свои чувства, высказать то, что наболело или есть ли какое-то желание сделать что-то лучше, сделать мир лучше, людей?

Евгений Гришковец:

Спасибо большое за заботу. Вы знаете, когда я начинаю писать книгу, особенно когда я уже пишу ее долго, и мне кажется, что вот она прямо выйдет и мне от этого станет лучше. Правда, я серьезно говорю. А я также понимаю, что ну нет, конечно, нет. Но, кажется, что вот что-то в мире изменится оттого, что… Серьезно, вообще без всякой иронии про это говорю. И спектакль когда делаю. А ответственность писателя, не берусь говорить за других, но очень серьезная есть ответственность. И чем больше становится читателей у тебя и зрителей, чем дольше я играл свои спектакли, и чем больше людей это полюбили, тем больше ответственности. Это похоже как раз на то, когда ты идешь к любимому преподавателю на экзамен. Есть ужас разочаровать, показаться банальным, вторичным. И серьезная ответственность здесь воплощается не только в том, что ты делаешь на сцене или то, что ты пишешь, а еще очень страшно, не то, что страшно, я не боюсь этого, я просто этого не делаю. Ну, все, по-другому не могу сформулировать. Страшно нанести удар по доверию, которое ко мне есть. Условно говоря, вышел бы я на лед на коньках в телепроекте, конечно в моей книжке ничего бы не изменилось в этот момент. Она уже написана, все буквы отпечатаны, но отношение к этой книжке точно бы изменилось и должно измениться. Поэтому на коньках по телевизору я кататься не буду. И это накапливается, и эта ответственность растет и растет. Потому что так хочется, что бы не только книга, но чтобы еще было человеческое доверие. Это прямо очень важно.

Вопрос:

Как отличаются зрители, и много ли вам приходится бывать за границей?

Евгений Гришковец:

Да, я довольно много играю, но в тех странах, где меня перевели. Это в основном Германия и Франция. Или скажем немецкоязычные страны и Франция. Публика отличается многим. Но там, во-первых, меня видят и слушают, что я говорю по-русски, но не понимают, что я говорю, а слышат переводчика. В этом смысле очень важна фигура переводчика. У меня очень хороший переводчик, я с ним много работаю. Но, во-первых, я произношу совсем другой текст. Он даже по-другому сконструирован, чтобы было удобнее переводить. Скажем, немецкий язык длиннее, чем русский и я там говорю короткими предложениями. Английский язык покороче, там я говорю подлиннее. Венгерский язык непонятно какой и я говорю там, как говорю. Мне приятно бывать за границей, играть там. Все равно это делается для русского зрителя, а потом это переводится. И этим уже все сказано, это уже перевод, сыгранные переведенный спектакль. Хотя мне очень приятно, публика там хорошая, реагирует на то же самое. Мобильные телефоны всегда выключают, приходят в театр вовремя, вовремя уходят. И отличаются, например тем, что немцы, хотя и выключают телефоны, но очень сморкаются во время спектакля, потому что, по их мнению, это ничего страшного. Но сморкаются они не так как мы, вообще сморкаются очень серьезно. То есть ну многим, многим отличаются. Мне, например, не понравилась совершенно швейцарская публика, потому что в Швейцарии… Нет, там они принимали хорошо, но я прямо чувствовал, что в них настолько мало жизни, и они настолько ее из меня тянут, что мне не хочется для них играть. Я прямо почувствовал тогда, находясь в Швейцарии, что в этой стране давно уже все закончилось, жизнь закончилась. Представляете, там город Цюрих. В нем часов намного больше, чем людей. И вообще Швейцария – это такая страна, которая мне показалась такой просто декорацией. Ну, не могут просто среди гор возле озера стоять одни банки, поэтому сделали страну, как декорацию. Мне интересней играть здесь в России. Вот это я хотел сказать.

Ольга Челебаева:

У меня к вам такой вопрос. Когда-то, когда у вас еще не было спектакля, я купила вашу книгу. Может быть, она была первой книгой рассказов «Город». И я начала читать. Первый рассказ меня очень поразил. Прямо там все вот так, как там описывается человек со стаканом чая идет по поезду. На втором рассказе я поняла, что слишком обнажается душа. Где-то рассказе на четвертом я поняла, что я вообще голая стою и неприятно. И после этого я не смогла читать книгу. Я поняла, что у вас много обнаженки, я говорю про душевную обнаженку и она чаще всего плохо заканчивается. Она не то, что плохо заканчивается, она какая-то невеселая. Как вам с этим живется?

Евгений Гришковец:

Спасибо. Послушали бы вас критики, которые пишут обо мне как о самом розовом и самом позитивном писателе…

Во-первых, тогда я еще, когда писал как писатель эту книгу, этот сборник, я не очень хорошо писал тогда. Я и сейчас пишу не очень хорошо, но просто лучше, чем тогда. Мне представляется, что я там не очень обнажался. Просто вы такая чувствительная и это прекрасно. А вам не хочется обнажаться вместе со мной, поэтому вам грустно.

Роман Козырев:

Вопросов будет два. Первый, насколько часто вам приходилось жалеть о своих поступках ради достижения карьерных целей? И второе. Что было чаще, приходилось жалеть о том, что не сделали или наоборот?

Евгений Гришковец:

Карьеры я никакой не сделал. То, чем я занимаюсь, это совсем не карьера. Мне повезло. Мне не пришлось идти системным таким ходом, то есть я никогда не поступал в театральный ВУЗ или в литературный ВУЗ, я потом не поступал работать в театр, чтобы работать в системе, чтобы мне нужно было этой системе следовать… Я просто как-то в одночасье, раз и оказался в театральном сообществе. Оп, и все. Просто я про эту систему ничего не знал, то есть у меня карьерных планов каких-то не было. Довольно много людей мне помогали совершенно бескорыстно и даже не знали того, что помогают. Но в профессии, в самой профессии непосредственно не было таких помощников и людей, которые что-то подсказали. Потому что, во-первых, я в эту профессию пришел довольно поздно, мне было уже 32 года, и я хотел заниматься уже только искусством. И главное у меня все вопросы профессиональные были только к самому себе. Только. И все, и что с этим делать, а кто поможет, если у тебя вопросы к самому себе?

И второе. Если мне чего-то жалко я позвоню и извинюсь. У меня это, как правило, связано с отношениями с людьми. Вот об этом жалею, но сам позвоню и извинюсь. И если даже уже исправить ничего нельзя, но, по крайней мере, становится легче и тому, перед кем я извинился и мне становится легче. А я, конечно, извиняюсь не только для того, чтобы человеку стало легче, но и чтобы и мне полегче стало. Я не совсем на ваш вопрос ответил, но я ответил как смог. Не знаю, каких-то недоделанных хвостов нет. Жалею о том, что плохо выучил английский язык, когда была возможность его получше выучить. И жалею о том, что когда была возможность в университетское время, то есть в студенческое время можно было намного больше прочитать. Не прочитал тогда. Ну, ведь и выпивал и хотел жениться.

Вопрос:

Довольны ли вы собой тем, кем являетесь? В каком направлении хотели бы развиваться дальше? Каким вы видите себя через пять лет? Какую профессию вы хотели бы дать своим детям? И считаете ли вы себя тщеславным человеком и как вы относитесь к этому понятию?

Евгений Гришковец:

Тщеславным себя считаю. Считаю, что это что-то двигающее, но очень неприятное дело. Потому что все время говорят, что ты тщеславный и тебя все время это задевает.

Детям я не знаю, какую профессию я хотел бы дать. Я просто очень хотел бы, чтобы мои дети были счастливыми людьми, но при этом, чтобы это все-таки было связано с профессией. Так же хочу очень, чтобы мои дети узнали радость и счастье труда. А какую они будут иметь профессию, вот не знаю и никакую не желаю. А вот чтобы она у них была. И так же очень хотел бы, чтобы они так же пережили счастье учебы, чтобы у них тоже были дети. Вот у меня есть дочь и сын. И чтобы у моей дочери были дети, и чтобы она не стала домохозяйкой, чтобы у нее была профессия, чтобы она знала, что такое труд. Но только чтобы вот тот, который доставлял радость. Мало ли, вдруг ей захочется только быть домохозяйкой? Только я хотел бы, чтобы ей захотелось все-таки какой-то еще профессии. Очень хотел бы, чтобы, например, сын был доктором. Это, бесспорно, благородно. Безусловно, благородная профессия вообще. А чего он захочет? Ему три года, он пока только бегает.

Доволен ли я собой? Я доволен этой свежей книжкой, потому что на данный момент это сделано на пределе моих возможностей. Через полгода я буду вряд ли ей доволен. А собой я недоволен все время. Благо вот, например, сейчас это никто не записывает на видео, если бы потом дали бы посмотреть, был бы ужас.

Вопрос:

Калининград это не самый большой город в России и вы как человек известный на всю страну, как вы себя ощущаете в таком городе, где все вас видят, все узнают и часто ли люди вмешиваются в ваш привычный маршрут?

Евгений Гришковец:

Кстати, в Калининграде очень спокойно относятся ко мне. Редко кто подходит за автографом. В общем люди, которые соседи, а там знаете такой райончик трехэтажных домиков каких-то, но это не особняки, это не некая калининградская Рублевка, а это такой обычный район. Там просто немецкие дома. Калининград наполовину немцами построен, там они жили, это их город когда-то был. Но это суть провинции. Продолжал бы я в Кемерово жить, точно так же бы относились. К своему в провинции относятся спокойно. И еще самые гадкие статьи, какие я читал про себя, я читал в калининградских газетах. Это нормально. Я же сам откуда, не испанец, верно? Я провинциальный житель, меня знают. Да мы его знаем, он там на улице Чапаева живет, да какой он там писатель? Ну, нормально это. Это меня вполне устраивает. Я про это все знаю. Это хорошо. А приезжаешь в другой город, там: «О»! А пожил бы там годик, все сказали бы: «А…». Это чудесная сущность и страшная сущность провинции.

Вопрос:

Поделитесь, пожалуйста, своими размышлениями о судьбе России, если они у вас имеются?

Евгений Гришковец:

Во-первых, я живу в России и отсюда никуда не собираюсь, поэтому меня, конечно, эта судьба волнует. Мало того, у меня же двое детей и я же желаю им добра, и я их никуда не хочу отсюда увозить и не хочу им давать заграничного образования и всячески надеюсь, что у них будет интересная непростая здесь жизнь. И в этой связи я надеюсь на интересную и непростую судьбу России.

Вопрос:

Вам когда-нибудь приходилось выбирать между работой и семьей? Как найти баланс, и считаете ли вы себя счастливым человеком?

Евгений Гришковец:

Невозможно баланс найти, ну совсем невозможно. Я вот сейчас выехал и вернусь домой где-то в ноябре, и в это время не буду видеть детей. Буду ужасно скучать. Приезжаю домой, два дня счастлив, потом буду говорить: «Ну, что он там бегает, орет»? Хожу нервный. Потом уезжаю и плачу и т.д. Никакого баланса здесь нет. Я видел недавно передачу по каналу «Культура» посвященную Габриловичу. Сколько ему было лет? Ну 100 лет. И буквально перед смертью он говорил о том, что в 27 лет он отбил свою жену у её тогдашнего мужа и для него женщины закончились. Человек, которому 100 лет, не будет врать. Он говорил: «Для меня женщины закончились, для меня была одна женщина, но я не доверяю никому, не верю тем, кто говорит, что семейная жизнь счастливая, что это просто счастье семейной жизни». Это очень верно сказано.

Наталья Тюрина:

Евгений Валерьевич, вы ведь не только писатель, вы еще и читатель. Какая книга на вас более всего произвела впечатление в юности.

Евгений Гришковец:

Самое большое впечатление, которое я получил, это было первое читательское впечатление, то есть радость чтения. Когда я получил и понял что книга – это не что-то такое взрослое, отдельное, которое мне навязывают в школе и родители все время говорят: «Ну, что ты бездельничаешь, давай читай», – а ту, которую я воспринял как свою и впервые получил счастье чтения. Я видел неоднократно людей, которые впервые в жизни испытали театральное впечатление. Люди не знали, как с этим справиться. Вот так же я не мог справиться. Это была книга «Остров сокровищ» Стивенсона. Читал я ее много раз, знаю практически наизусть. Считаю выдающимся литературным произведением. И она мне казалась так просто написанной, что я думал, что я тоже так же могу написать.

Вопрос:
Вы часто говорите, что пишите и рассказываете о том, что было в молодости или тогда. Такое ощущение, что есть четкая линия – тогда и сейчас. Она и правда есть? Получается ли, что есть время делать и не думать и есть время думать и не делать?

Евгений Гришковец:

Знаете, я вообще почти все время говорю и чувствую, что я уже заработал себе право в процессе говорения думать. На этот вопрос я ответил.

А времена – тогда, сейчас… Нет, не разделяются. Дело в том, что эта книга «Следы на мне» посвящена событиям в моей жизни с 14 лет до 24 лет. Но эта книга – не мемуары. Это книга сорокалетнего человека, который и сейчас оценил юность и может об этом писать. В 30 лет я бы не написал бы такую книгу и не захотел бы ее писать. Так что это современная для меня книга, остро сегодняшняя. А в состоянии юности я не мог ценить суть ценности юности, потому что она казалось бесконечна, а детство тем более. Ничего не делится на «тогда» и «сейчас». Если помните, мне правда нравится этот текст, который есть у меня с «Бигуди»: «Сколько бы ты ни жил, но ты не ощущаешь себя ни молодым, ни старым». Ты все время изнутри себя нормальный. Это вокруг тебя молодые или старые люди. Молодых становится больше, старых меньше. А так изнутри все время нормальный.

Вопрос:

Евгений Григорьевич говорил о том, что как раз наше поколение выросло в нелегкое время, в эпоху перемен, когда все у нас в стране рушилось, создавалось новое, время было неспокойное. Я считаю, что чувствительные люди, люди, которые могут что-то создавать, которые открыты для всего что ново, как вы говорите, что приезжий приезжает и все видит, это как-то с этим сравнимо, по ним жизнь бьет, и они становятся грубее. Они перестают обращать на все внимание, они перестают быть такими, как сказать? То есть они были нежно-красивые, а тут жизнь по ним бьет, они становятся более серые, неинтересные, скучные люди. Я сам занимаюсь музыкой и люди, с которыми мне приходится общаться, это мой досуг, человек, который напишет хороший текст, я вижу, что он бывает вспыльчив, то есть он чувствительный, он может создавать что-то новое, он может создавать пронзительное. Но за счет этого он страдает тем, что он неуравновешенный. По поводу вас. Как вам удается сохранять такую наготу, пронзительность и откровенность души столько времени?

Евгений Гришковец:

Я понял вопрос. А я не занимаюсь процессом сохранения. Если будешь заниматься процессом сохранения, ничего не сохранишь. Я просто очень люблю то время, в котором живу, потому что другого у меня не будет точно, я знаю. Не будет такого. Пока есть возможность это любить все будешь чувствовать, все будешь слышать. Будешь даже практически все понимать. Как только перестанешь любить, сразу появятся молодые люди, которые глупые, плохие, которые слушают дурацкую музыку, снимают идиотское кино и пишут идиотские книги сразу. А ты останешься таким чудесным, прекрасным и никому не нужным, и очень сердитым на то время, в котором ты еще зачем-то продолжаешь жить… И ты в этот момент сразу же начнешь жизнь свою доживать. Сразу. Невозможно ничего сохранять, просто надо любить по возможности как можно дольше. И тогда будет все и понимание и прочее. Недавно была у меня тема в ЖЖ, извините, что я про него говорю. Я говорил о том, что я знаю человека, у меня был сильный спор с моим одноклассником, с которым мы когда-то ну умирали, слушая «Deep People», прямо умирали. И у него до сих пор это сохранилось. Сначала он купил себе это на пластинках виниловых, потом на СD, купил хайнговскую аппаратуру. Редко это слушает, все у него пылится. На самом деле он слушает музыку по радио. Тайком слушает какой-нибудь айронби, ругает его, говорит: «Да вот, что…» и конечно с удовольствием находит... Ну, нетрудно найти плохое, если ты хочешь найти. Только включил и сразу Тимоти, и все, и ты сразу успокоился, что раньше было лучше. Но он, мой друг, свою музыку своего времени не слушает, но постоянно говорит, что тогда было лучше. Просто тогда он не занимался еще продажей и добычей угля. Он слушал тогда в школе и очень любил, у него было много сил, чтобы любить «Deep People», а потом у него силы все иссякли. А он очень трудолюбивый и очень способный человек. Он потом направил это на уголь и на зарабатывание денег и создание своей маленькой империи. И он любит себя того, который был когда-то тогда чувствительным. И так вот и пускай, и не надо его переубеждать. Но он совершенно не ориентируется в том, что защищает и полагает, что тогда было лучше. Просто тогда он был счастливый и способный любить. А сейчас нет.

Анастасия Крымская:

Здравствуйте. Про роман «Рубашку» уже спрашивали. Скажите, что послужило толчком к написанию? Насколько она автобиографична?

Евгений Гришковец:

Там же история про любовь, про влюбленность. То есть я был сильно влюблен, значит это очень автобиографично. Все остальные детали – нет.

Что послужило толчком? А пришел замысел. Прямо вот так замысел романа пришел и все и что с этим можешь делать? Надо воплощать замысел, иначе не удастся жить. Я ответил абсолютно честно, без всякой иронии.

Вопрос:

Мне было бы очень интересно послушать ваше мнение о том, что сейчас происходит в театральной среде и в писательской среде? Какие процессы и глобальные тенденции, что меняется?

Евгений Гришковец:

Нет, я не смогу ответить. Я не знаю этих процессов. Я часть процесса. Как я могу говорить про весь процесс в целом? Я же часть. Вы же поймите. Есть литературный процесс и театральный. Есть театральный процесс. Вы представьте, театры всякие и я в том числе. Вы открываете афишу и там вот 100 названий, среди них вот один я. Я часть процесса. Вы выбираете. Мы там растем, делаем свои спектакли, переживаем, каждый считает, что мы самые лучшие. А вы, зрители, смотрите на нас. То есть у вас более широкий взгляд. Я дерево одно из этих… Я не должен видеть весь этот процесс. Если бы я был критиком или теоретиком литературы, или просто зрителем и читателем, тогда я мог бы поговорить сейчас о литературном и театральном процессе. А так я не должен. И еще очень важно. Я же очень, правда, люблю своих зрителей. Знаете, у меня есть разные мнения насчет того, что происходит в театре и особенно в литературе. Но я же абсолютно искренне уверен в том, что есть люди, которым нравится писатель Сорокин и моя книжка. Есть такие люди. А я скажу что-нибудь про Сорокина, и человек обидится на меня. Ему будет обидно, ему будет труднее любить мою книжку после этого. А не буду ничего говорить, он писатель все-таки Сорокин. А то я позавчера был на книжной ярмарке, и там была представлена книга Евгения Плющенко и много других книжек. Там, например, очень хорошая спортсменка Мастеркова книгу представляла свою. Она написала что-то про мышцы.

Вопрос:

Добрый вечер. У меня вопрос такой, как часто вы вспоминаете прошлое и если да, то какие моменты?

Евгений Гришковец:

Знаете, такими процессами, как воспоминания, я не занимаюсь совсем. Это странный процесс. Я не могу себе позволить здесь начать вспоминать. Это можно вспоминать, кто же играл в моем любимом фильме или когда-то было то-то и то-то – это можно. А так вот сесть и вспоминать? Вспоминается все время, ну вот что? Ну, например, ем я что-то такое. Вот во Франции я был недавно и там у них продается что-то такое похожее на сгущенку. Там есть русский магазин, где нормальная наша сгущенка продается для эмигрантов, которые плачут. Покупают, едят и плачут. И есть то, что едят французы, а это похоже. И я ее пробую и сравниваю не с сегодняшним моим ощущением сгущенного молока, а с ощущением детства, потому что тогда я ее, конечно, очень сильно любил. Или у меня был дядя, который ездил водителем Совтрансавто и он привозил тогда, это был 1975 год, он привозил жевательную резинку и она лежали там, и один кусочек в неделю отрезал. И она была фантастически вкусная. В 1980 году я помню, как на Ленинградском вокзале в Москве из автомата я попробовал, выпил стакан фанты. Это было гастрономическое впечатление, сильнейшее. И мне кажется, что фанта была вкуснее. Это понятно, она осталась ровно такая же. И когда я что-то получаю острое, то всегда соотносится с первыми впечатлениями. Вот такое со мной происходит часто и много. С этого у меня начинается повесть третья, это когда заходишь где-нибудь вообще в какой-нибудь жаркой стране в Пирамиду Хеопса, хотя там не был ни разу, ну просто с жары заходишь в прохладу в Египте, почему-то сразу вспоминается, как ты маленький забегал с жаркого двора в подъезд, а там было прохладно. Почему? Ну, вот потому. Потому что там сильнее были впечатления. Вот этот процесс частый, постоянный.

Вопрос:

Кто является самым главным критиком и кого вы считаете героем нашего времени?

Евгений Гришковец:

Самым главным критиком являюсь я сам, потому что никто лучше меня моего текста или моего произведения не знает. Вы понимаете, да? То есть я над ним тружусь все равно дольше, чем человек, который читает и даже тот критик, который анализирует. Я выпускаю и показываю читателю из этого только то, что, на мой взгляд, лучше быть не может. Это потом может прийти другое понимание.

Кто герой нашего времени? Я не знаю. Сейчас поиск все время. Я знаю кто такой персонаж моих произведений. Вот это я знаю, а героя у меня нет. А персонаж моих произведений. В театре он очень похож на меня, особенно внешне. Но герой ли он, я не знаю. Если бы я знал, я бы написал то самое произведение, которое бы, наверное, немножко сделало бы мир лучше.

Вопрос:

Прощается ли таланту предательство?

Евгений Гришковец:

Талант предательства не совершает. Это предательство совершает человек, а талантлив он или не талантлив, это… Если этого человека кто-то любит, его простят в любом случае. Это же такое дело. А кто не любит – не простит. Талантлив он или не талантлив, это неважно. Что это? Вот чтобы вообще все себя прилично вели. Понимаете в чем дело? Я еще немножко отвечу на этот вопрос. Очень много за те 10 лет, которые я существую в неком культурном контексте я очень, очень много видел людей появляющихся и представляющих какое-то талантливое и первое свое произведение. И потом исчезающих только по той причине, что они не смогли свой талант обеспечить приличным поведением и вели себя как подонки или как дураки, или просто им было недостаточно сил, и они соглашались на разные предложения, которые им делали. И все. Я, конечно, понимаю, у вас такой был вопрос, все-таки немножко литературный.

Вопрос:

Добрый вечер. Вы сказали, что вы плакали. Как часто вы плачете? Любите ли вы плакать, и доставляет ли это вам удовольствие? И второй вопрос. Персонаж ваш, чаще всего он с сигаретой и когда он едет обратно домой он немножко под шафе и говорит: «А я молодец». Что это для вас – хорошо или плохо? То есть помощь это или наоборот? Для некоторых творческих людей это чаще всего минус и прямо откровенный.

Евгений Гришковец:

Ни разу не выходил на сцену выпившим и никогда не пытался даже писать хоть чуть-чуть выпившим. Мне нравиться с ребятами выпить и с друзьями. Но мне нравится писать и играть спектакли, а на сцену, как я уже сказал, я не выхожу выпивший и писать не могу пьяным. А выпить нравится. Так что выпиваю редко, но с удовольствием.

А по поводу заплакать просто так на заказ не могу, но плакать не стесняюсь. Но не плаксив.

Ангелина Хазанова:

Евгений Валерьевич, в вашем ЖЖ я прочитала следующие размышления: «Каждый чувствительный и мыслящий человек очень хочет быть героем художественного произведения. Это нормальное желание. И так же абсолютно нормальное желание быть счастливым. Хочется быть героем и хочется быть счастливым – два взаимоисключающих желания». Могли бы вы прокомментировать и пояснить последний тезис по поводу взаимоисключения этих желаний?

Евгений Гришковец:

Да потому что герой всегда несчастен, одинок герой произведения. Счастливый человек как? Счастливый и все. А герой одинок, не знает, как жить. Ну что значит хочется быть героем произведения? Хочется, чтобы у тебя была такая жизнь, чтобы ты жил так, чтобы твоя жизнь была достойна внимания режиссера или внимания писателя, и чтобы твоя жизнь могла стать фактом и предметом искусства. Этого хочется, но при этом хочется быть счастливым. Ну, это я там сказал, вы привели и цитату. Как-то комментировать долго не берусь. Там я ясно очень высказался. Но мне так же сказали многие барышни и дамы, что мы не хотим быть героинями. Мы, скорее, хотим быть счастливыми. Ну, я так подумал, может что-то как-то это по-женски вот так, не знаю. Но я знаю прямо таких, которые очень хотят быть героинями.

Вопрос:

Насколько правильно решать за других, как им нужно жить, что для них правильно и нужно ли нести ответственность за то, что ты оказываешь влияние на формирование чужого мышления?

Евгений Гришковец:

Все формируют: родители, педагоги, все должны нести ответственность, все. Даже артисты, которые сами безответственные, все-таки должны нести ответственность за принятие решения, в каком фильме им сниматься. А влиять, решать, как жить другим людям, да?

Вопрос:

Это политика, вы не понимаете.

Евгений Гришковец:

Да, политика. Я не понимаю просто, я не понимаю, как это может быть. Вот я буду сегодня и завтра переживать, что я приехал на час позже, но я был совершенно уверен, что в 18.30 должен был приехать. И я не опоздал, потому что опоздание – это, если ты решаешь опоздать, думаешь: а, ничего, подождут. Ты решаешь за другого человека. Для меня это немыслимо. Пунктуальность это не вежливость, это какая-то совершенно обязательная вещь… Ну я болезненно пунктуальный, в том смысле, что где начинается чужая свобода, там кончается твоя. Это не я придумал, это давно придумано. Но это очень правильно. Я не могу себе представить, как можно быть политиком. Представить себе не могу. Если вы узнаете, что я через какое-то время стал депутатом или членом какой-то партии, или у меня появилась какая-то политическая программа, то знайте, что я сошел с ума.

Спасибо большое. Я хочу подвести итог. Я волновался. Разумеется, всегда, когда выступаешь это все равно выступление. Хочется быть таким приятным, веселым, остроумным. Несколько ответов мне прямо самому понравились. Таким, да, таким хорошим парнем. Те, кто мне близки, люди, знают меня иным. Я позволяю себе быть раздражительным и уставшим и т.д., но таким я на публике никогда не появлюсь. Мне было интересно. Эти полтора часа, которые здесь прошли, я прожил точно не фиктивно. Мне не жалко этого времени, мне было интересно. И очень важно знать, что ты не отдельно и от тех людей, которые тебя существенно моложе и при этом не то, что чувствовать себя молодым, я себя вообще старым не считаю, даже взрослым, но то, что от вас не отдельным. Это очень важно чувствовать. Это мне и профессионально и физически важно.

И еще скажу, что я пишу новую книгу. Она будет называться «Асфальт». Это будет роман. Он, наверное, выйдет в апреле. Этим я целиком и полностью занят. И это очень счастливая работа, хотя роман не просто пишется. Он такой не простой. Точно вам скажу, что когда он выйдет это будет на тот момент лучшее на пределе тех моих возможностей. А на сегодняшний день на пределе возможностей вышла вот эта книжка.

Спасибо всем тем, кто пришел, всем тем, кто постоял в проходах. Большое спасибо. Я очень тронут, что мы здесь с вами сидели.

Евгений Ясин:

Ваши аплодисменты достаточно хороший знак благодарности к Евгению Валерьевичу за то, что он здесь был и что он говорил. Но вообще-то для вас это тоже честь, вы имейте в виду. Большинство из них сдали вступительные экзамены в Вышку.

Евгений Гришковец:

Спасибо большое. Увидимся в Интернете, на спектаклях. Спасибо.

Александр Архангельский:

И последнее. 23 октября – Петр Вайль. Приходите.

комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика