Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Поэзия как свобода

28.02.2008

В рамках проекта «Важнее, чем политика» блестящие российские поэты Сергей ГАНДЛЕВСКИЙ, Тимур КИБИРОВ, Елена ФАНАЙЛОВА, Татьяна ЩЕРБИНА читали свои стихи. Состоялась дискуссия о смыслах и ценностях, которыми живет современная поэзия, о воздухе культуры – и о той общественной атмосфере, сквозь которую мы воспринимаем русскую словесность. Вел встречу литератор Александр Архангельский.




Евгений Ясин:

Дорогие друзья открываем наш вечер под заманчивым названием: «Поэзия как свобода...». Я надеюсь, что Вы почувствуете себя свободными людьми, уже, по крайней мере, к концу этого вечера. Я даже не знаю, что говорить, потому что в стихах ничего не понимаю, но люблю… Иногда даже не разбираюсь, какие хорошие, а какие плохие… Мне всегда нравится то, где есть сконцентрированная мысль, а стихи для этого и придуманы, и поэтому, если здесь присутствуют поэты и, по-моему, хорошие поэты, то остальные люди должны помалкивать. Я этим и займусь. Пожалуйста, Александр Николаевич, внесите свою лепту в организацию процесса.

Александр Архангельский:

Спасибо, Евгений Григорьевич. Спасибо всем, кто пришел, несмотря на сессию у одних и пересдачи других, но поэзия объединяет поверх учебного процесса. Мы эту встречу устроили в рамках проекта «Важнее, чем политика»; те, кто бывают, знают, что во время публичных лекций, встреч, разговоров, все вращается вокруг ценностей, которые формирует культура и того, что без обновления и модернизации этих ценностей невозможны модернизация и обновление страны. Все упирается в человеческое сознание, все упирается в то, что живет внутри человека. В то, что человек вырабатывает в себе, в то, что культура формирует в его сознании. И конечно, есть некоторая опасность, когда мы в центр ставим и объявляем темы «Поэзия, как свобода...», дескать, пришли поэты и сейчас будут проповедовать все светлое, доброе, прогрессивное. В общем, никому они ничего не обязаны. Они пишут стихи, не для того, чтобы ввинтить к нам в мозги какие-то мысли. Но в конечном итоге, что интересно, все-таки ввинчивают, даже не собираясь, поскольку внутри себя литература вообще, а поэзия в частности и в особенности, несет в себе ощущение вот этой человеческой свободы, которая не измеряется политическими режимами, которая не измеряется общественными становлениями, а которая живет внутри человека или не живет внутри него. На дверях Ватиканской библиотеки (кованые могучие двери) изображены всякого рода назидательные картинки, аллегорически изображающие различные виды интеллектуальной деятельности человека. Там изображены математика, юридические науки, там изображена литература; и литература аллегорически изображена в виде учителя, вокруг которого резвятся дети… Мне кажется, что в этом что-то есть. И то чувство свободы, которое поэзия несет внутри себя самой, независимо от того, что именно говорит поэт и что он переживает… Это, мне кажется, вещь очень важная.

Проза может допустить в свое пространство чувство несвободы и очень долго продержаться, она гниет очень долго, а прозаик, допускающий к себе в творчество чувство несвободы, он может держаться иногда десятилетиями. С поэзией этот номер не проходит. Поэтому можно придерживаться каких угодно взглядов, прогрессивных или консервативных, как Тютчев, он может менять свои взгляды на протяжении жизни, как Вяземский почти полностью, но вольное чувство, которое живет внутри его творчества, оно остается незыблемым и неизменным. Мы договорились, что построим сегодняшний вечер таким образом: у нас в гостях четыре очень разных и очень ярких поэта, это не выступление группы людей очень близких друг к другу, каждый из них сам по себе важен. Я очень долго думал, в каком порядке мне предоставлять слово каждому и нужно ли считаться с «половой пропиской», но все-таки решил, что алфавит сильнее и мы пойдем просто по алфавиту. В начале поэты выступят с чтением стихов, мы договорились, минут по пятнадцать каждый, а потом начнем разговаривать, а в конце, может, опять продолжим чтение. Я прошу прощения у Елены и Татьяны за то, что начну с Сергея Гандлевского, потому что он по алфавиту первый. Пожалуйста, Сергей.

Сергей Гандлевский 1:

Добрый вечер. Я привык чтить учебное заведение, при котором есть такое начинание, и мне приятно и лестно здесь выступать. Спасибо за приглашение. Тогда я приступаю к чтению…

* * *
Я по лестнице спускаюсь
И тихонько матюгаюсь.
Толстой девочке внизу
Делаю козу.
Разумеется, при спуске
Есть на психику нагрузки.
Зря я выпил без закуски.
Как это по-русски.
Солнце прячется за тучкой,
Бобик бегает за Жучкой,
Бьется бабушка над внучкой,
Сделай дяде ручкой.

* * *
Фальстафу в молодости
Я сказал: «Прощай».
И сел в трамвай.
В процессе эволюции не вдруг
Был шалопай, а стал бирюк.
И тем не менее апрель
С безалкогольною капелью
Мне ударяет в голову, как хмель.
Не водрузить ли несколько скворечен
С похвальной целью
Не пострелять бы в цель.
Короче говоря: я безутешен.
Цыганка ввалится, мотая юбкою,
В вокзал с младенцем на весу.
Художник слова над четвертой рюмкою
Сидишь и ни в одном глазу.
Еще нагляднее от пойла жгучего
Все, все художества твои.
Бери за образец коллегу Тютчева:
Молчи, короче, и таи.


Косясь на выпивку, частит пророчица
Но не содержит эта речь и малой новости,
Какой захочется купе курящее развлечь.
Играет музычка, мигает лампочка,
И на буфетчицу зевать,
Что самое время тебе лавочку прикрыть.
И выручку сдавать.
Шуршат по насыпи чужие особи,
Диспетчер зазывает в путь.
А ты сидишь, как Меньшиков в Березове.
Иди уже куда-нибудь.


Смерть и Б…

Здесь когда-то ты жила,
Старшеклассницей была,
А сравнительно недавно
Своевольно умерла.
Как, наверное, должна
Скверно тикать тишина,
Если женщине-красавице
Жизнь уж стала не мила.
Уроженец здешних мест
Средних лет таков, как есть,
Ради холода спинного
Навещает твой подъезд.
Что ли роз на все возьму,
На кладбище отвезу
Уроню, как это водится
Не трезвую слезу.
Я ль не лез в окно к тебе
Из ревности по злобе
По гремучей водосточной
К небу задранной трубе.
Хорошо быть молодым!!!
Молодым и пьяным в дым!!!
Четверть века, четверть века!
Зряшным подвигом моим
Голосом, разрезом глаз
С толку сбит в толпе не раз,
Я всегда обознавался.
Не ошибся лишь сейчас
И не ослышался… Мертва!
Пошла кругом голова…
Не любила меня от роду,
Но ты была жива.
Кто б на ножки поднялся,
В дно головкой уперся
Поднатужился бы разом
Чтобы смерть бы вышла вся.
Воскресать, так воскресать!
Встали в рост отец и мать
Друг заправский оживает,
Подбивает выпивать.
Мы Андроповки берем
Что-то первая колом.
Комом в горле.
Слуцким слогом да частушечным стихом
Так от радости пьяны,
Гибелью опалены,
В черно-белые кинохроники
Вертаются с войны.
Нарастает стук колес
И душа идет в разнос.
На вокзале марш играют,
Слепнет музыка от слез.
Вот и ты одна из них
Мельком видишь нас двоих.
Кратко на фиг посылаешь
Обожателей своих.
Вижу я сквозь толчею
Тебя прежнюю, ничью.
Уходящую безмолвно
Прямо в молодость твою.
Ну, иди себе, иди,
Все плохое позади,
И отныне, надо думать,
Хорошее впереди.
Как в былые времена
Стань у школьного окна.
Имя, девичью фамилию
Выговорит тишина.
Ржавчина и желтизна –
Очарование очей.
Облако между крыш
Само из себя растет.
Ветер крепчает
И гонит листву взашей,
Треплет фонтан
И журнал позапрошлых мод.
Синий осенний свет.
Я в нем знаю толк, как никто.
Песенки спетый куплет
Обещанный бес в ребро
Казалось бы, отдал все!
Лишь бы снова ждать у метро.
Женщину 23-х лет.
В длинном черном пальто.


* * *
Мне нравится смотреть, как я бреду
Вдаль, сутулый, в прошлом много пьющий,
Когда меня средь рощи на ходу
Бросает в вечный сон грядущий.
Или потом, когда стою один
У края поля неприкаян,
Окрестностей прохожий господин
И сам себе хозяин.
И сам с собой минут на пять Вась-Вась
Я медленно разглядываю осень.
Как засран лес!!!!!!!!!!!
Как жизнь не удалась!!!!!
Как жалко леса!!!
А ее не очень…


* * *
Очкарику, наконец, овчарку дарит отец!
На радостях двух слов связать не может малец.
После дождя в четверг бредешь, наобум, скорбя.
«Молодой,- кричат,- человек!»
Не рыпайся! Не тебя!
К чему они оба-я???
Что общего с мужиком кривым от жития-бытия?
У мальчика со щенком?
Где ты был? Куда ты попал?
Так и в книжке Дефо
Попугай трепло лопотал.
Только то и всего…
И по улице мостовой, как во сне,
Подходит трамвай,
Толчея, фонарь на столбе.
«Негодяй!»- бубнят,-«Негодяй».
Верти давай головой!
Это может быть тебе…

Спасибо!


Евгений Ясин:

У нас знаете, выступление с Сергеем Марковичем получилось как симфония, между частями не хлопают. Он, может быть, подумал, что это плохой знак. Я, к сожалению, про других участников встречи, такую историю не знаю, но про Сергея Марковича расскажу. В 2006 году устраивали вечер в честь шестидесятником и я в силу своих давних привязанностей, хотел пригласить «героев того времени», Вознесенского, Ахмадулину и посоветовался со своей молодой сотрудницей, она говорит: «Евгений Григорьевич, Вы что? Это все уже забыто.» Ну а кого бы ты сейчас предпочла? «Ну, Бродского, Гандлевского…» Спасибо.

Александр Архангельский:

Алфавитный жребий выпал следующему: Тимур Кибирев, пожалуйста.

Тимур Кибиров:

Я прочту поэму из моей новой книжки. Книжка называется «Три поэмы», а это вот одна из этих трех поэм. И не смотря на то, что мой самый любимый и самый лучший журнал «Знамя» уже опубликовал в первом номере эту поэму, это своего рода будет дебют, т.к. я еще ни разу ее в слух не читал. И поэтому за ранее прошу прощения, если это будет не очень гладкое чтение.

Поэма называется… Так и называется…


Лиро-эпическая поэма.

С таким эпиграфом:
Не гордись, тряпочка, ветошью будешь.

Пословица

То было позднею весной.
Раскрасив ярко
Полоску узкую небес и лесопарка
В распахнутом окне между высоток двух
53-й май смущал мой скорбный дух.
Предвечная лазурь и кроны молодые,
Как облачко вверху, такие ж кучевые,
И мимолетные манили в даль меня.
Вот от чего к концу бессмысленного дня
Осатанев уже в конец от никотина
И от сознания того, что ни единой
Пристойной строчечки мой гений не родит,
Что, очевидно, мне смирится надлежит
Тем лузерством, о коем в прошлом мае
Я в злобном кураже шутил, не понимая,
Что злобной тряпочке не следует гордиться.
И что и вправду ветошкою стать обречена.
В итоге я и впрямь в отчаяние решился
Пойти и погулять, покуда не лишился
Остатков разума.
Не брит и не хорош,
Я, морщась, миновал родную молодежь,
Орущую «Алле!» на спортплощадке жаркой,
И перейдя шоссе, под своды лесопарка
Полупрозрачные вступил.
Мою мигрень и лень унылую
Такого цвета сень накрыла в тот же миг
Дохнуло вдруг такою прохладой
И такой свободой и тоскою,
Повеяло таким дошкольным баловством,
Так удивителен и так давно знаком
Был накренившийся состарившийся тополь,
И мусорный ручей, мне памятный до гроба,
Такую песню мне, дурында, набурчал...
Щенок овчарки был так мал и так удал
И бестолковостью своей напомнил
Мне так живо о домике моем,
Так пахнула красиво сирень,
Присевшая на ветхую скамью,
Что я легко простил горластому бабью,
Обсевшему с детьми скамейку эту.
Далее пошел я упоен предсмертною печалью,
Тобой, одной тобой и тщетною мечтой
Измыслить, наконец, хитрющий ход такой,
Чтоб воплотить я смог свой замысел заветный,
Старинный замысел. Легко и неприметно
Оттопал я маршрут давнишний круговой
Диаметром версты четыре.
Мой герой
Лирический воспрялся
От тишины смрадной,
Вновь впаривая мне потерянных стократно
Героев эпоса. И вновь у кабака
Встречают экипаж два русских мужика,
О прочности колес степенно рассуждая,
А в бричке той сидят. Но тишина лесная
Нарушена уже. Я, завершая круг,
Вернулся к пикнику бальзаковских подруг,
Расположившихся средь заросли хинели.
Маманьки к той поре изрядно окосели
От водки «Путинка» с пивком и матерком.
И две из них уже плясали под хмельком.
Целуй меня везде – пел плеер, не готовый
Смотреть до полночи на пляски эти. Снова
Под говор пьяных и баб и визг детишек я
Нырнул в овраг, и вот, любезные друзья,
Под говор мирных струй под пенье филомелы
Или еще, какой пичуги очумелой –
Я не берусь судить – в губернский город Н.
На бричке небольшой въезжает джентльмен.
Сквозь круглые очки он с любопытством странным
Глядит на вывеску на доме: Иностранец
Василий Федоров; мы ждем; его слуга,
Нисколько не смущенный незнаньем языка,
Знакомство свел уже и с половым вертлявым,
И с Селифаном, но
на время мы оставим александрийский стих.

Сноска

Грандиозный замысел, над которым бьется мой лирический герой, впервые пришел мне в голову лет девять назад, когда, читая дочери «Посмертные записки Пиквикского клуба» и одновременно перечитывая «Мертвые души», я был поражен необычайным сходством и дьявольской разницей этих удивительных книг. Я подумал, что было бы, если обитателей Динглидела описал бы автор здешних мест. Настоящие же мертвые души – вертоплясы. Никаких тебе высоких порывов и устремлений. На уме одна жратва, да выпивка, да охота, флирт, да какой-то дурацкий крикет. Нет, чтобы почитать «Подражание Христу» Фомы Кимпийского. Но еще интереснее было вообразить, как изменились бы наши Ноздревы, Маниловы и Коробочки, увиденные глазами мистера Пиквика, и описанные Диккенсом. Я был уверен, что в этом невозможном случае они оказались бы гораздо симпатичнее и невиннее, при всех своих дурачествах, слабостях и пороках. Тут меня и начал одолевать графоманский или даже мегаламанский соблазн написать этот невероятный текст и отправить мистера Пиквика и самого Уэлерра по маршруту Чичикова. Так увлекательно и забавно было придумывать, как главный герой принимает Манилова в члены Пиквикского клуба, как Сэм в кабаке обучает Петрушку и Селифана петь. А Пиквик, показывая Фемистоклюса и Алкида Дингильдусу, чуть не спалил храм уединенного размышления. Как и чем именно Феодулия Ивановна Собакевич потчевала заморских гостей. Особенно меня веселила сцена у Ноздрева: возмущенный Пиквик встает из-за стола и со словами: «Сэр, Вы не джентельмен!», принимает смешную боксерскую стойку, в то время как уже Уэллер сражается с набежавшей дворней. И потом выпив уже несколько раз мировую и на посошок, и стременную, вся веселая компания отправляется в ночи к Межуеву, захватив полдюжины того самого Клико. А жена Межуева оказывается действительно чудесной и веселой, и полностью привязанной к своему беспутному братцу. Вот только заплатанный Плюшкин никак не поддавался преображению, даже под милосердным и ласковым взглядом мистера Пиквика. Наверное, для него надо было придумать, какую-нибудь совсем уж романтическую предысторию, какую-нибудь роковую любовь, клятву у гроба и тому подобное. Вставной новеллой вместо капитана Копейкина должна была стать история, подсказавшая Гоголю сюжет «Шинели». Не помню, у Вересаева или у Синявского я ее вычитал. Прототип Акакия Акакиевича был так же во власти почти несбыточной мечты, но его идея фикс не имела никакого отношения к действительности и была чистым и в некотором роде поэтическим безумием. Этот вечный титулярный советник грезил наяву о каком-то чрезвычайно дорогом и прекрасном английском охотничьем ружье. И ради него, он как и Башмачкин отказывал себе буквально во всем, откладывал копеечку к копеечке и через несколько лет приобрел-таки этот бесполезный в чиновничьем быту предмет роскоши. Но выехав первый раз на охоту на какой-то водоем, он, любуясь своим сокровищем, впал в такой блаженный ступор, что не заметил, как ружье зацепилось за камыш, упало за борт лодочки и пошло на дно. Незадачливый охотник с горя слег в горячке и был уже готов отдать богу душу. Но тут его сослуживцы, прознавшие об этой трагедии, устроили подписку и собрали нужную сумму, и купили больному товарищу точно такое же ружье. Совершенно ведь диккенсоновская история. Ах! Если не все мы вышли из страшной шинели, если бы хоть кто-то вышел из вот таких трогательных глупостей…

В общем, поскольку я был сам твердо уверен, что объекты эстетического свойства в конце концов зависят от субъекта, я загорелся желанием внушить и читателю свою дикую убежденность в том, что если бы русские писатели были поснисходительнее к предмету своего описания, страхи и ужасы России были чуть-чуть менее непроглядными, и их искоренение не потребовало бы от пылкой учащейся молодежи таких радикальных мер. Во втором томе английские путешественники, помимо гоголевских героев, должны были повстречаться и с бородатым юношей в костюме персиянина, и с чахоточным неистовым журналистом, и с господином в гороховом пальто, и многими-многими другими. А заканчиваться все должно было следующим образом: прослышав о знаменитом русском мудреце и подвижнике, мистер Пиквик решается познакомится с этим замечательным человеком. Погода стоит чудесная. Расстояние сравнительно небольшое, и наши путешественники решают пройти пешком. И уже при входе в Степанчиково им навстречу вылетает птица-тройка. Остановился, пораженный божьим чудом созерцатель, - не молния ли это, сброшенная с неба, - что значит это наводящее ужас движение, что за неведомая силы заключена в невиданных светом конях.

А между тем лазурь
Сменяла кламорин.
Последняя из бурь
Весенних тютчевских
За МКАДом набухала.
Там Геба юная уже переполняла
Громокипящую амфору. Облаков
Темнеющих гряда сгустилась. Был
Багров косой последний луч,
Сквозь этих туч скользнувший.
И ускоряя шаг,
Я сочинял длиннющий страстный диалог
Меж Пиквиком моим и Де Кюстином.
Тут я волю дал дурным и стыдным фобиям
Как гомо, так и франко.
Но ливень обогнал меня.
А теток пьянка
В кустах сиреневых закончена была.
И лишь одна из них
Раскинувшись, спала на той скамье.
Ее джинсовая юбчонка, задравшись до пупа,
Промокшему ребенку мамашин рыхлый срам являла.
Дождь хлестал,
Пацан противно ныл.
Я мимо пробежал, стараясь не глядеть.
И все же оглянулся через несколько секунд.
И все-таки вернулся, кляня себя, ее
И ливень и сынка с пластмассовым мечом.
Скользка и нелегка, и невменяема была моя Минада.
И ртом накрашенным твердила: «Чо те надо? Ну чо ты, бля»,
Когда я волочил ее, и вновь
В блаженное впадала забытье.
То посреди шоссе, утратив босоножку,
рвалась она назад, то вдруг: «А где Антошка,
не, где Антошка, блин», - пытала у меня.
Ах. Во ты где. Сынок.
А мамка-то свинья.
Нажралась мамка-то, сынуличка.
И в лужу все норовила сесть.
Но в настоящий ужас пришел я,
Осознав, что спутница моя не в состоянии
Путь до своего жилья припомнить.
Усадив ее на остановке автобусной,
Вслух назвавши прошмандовкой,
Сбежать решился я.
Но тут Антошка сам нежданно указал мечом во тьму.
Но дальше – домофон и тщетные старанья
Нашарить цифр нужное сочетанье.
Дождь кончился давно.
Асфальт ночной сиял.
В отчаяние я впадал и выпадал в осадок.
А моя красотка оживилась.
И сдуру вздумала кокетничать.
Открылась дверь,
Растолкавшая двух бульдогов и одну старуху,
Волоком беспутную жену в подъезд и на второй этаж
Втащил я. Ну же, Боже,
Ну хватит же уже.
Ан, нет.. Еще по роже
От мужа и отца, как это ни смешно,
В тот вечер схлопотать мне было суждено.
«Явилася, манда, наблядовалась, сука?
А это что за чмо?»
Чмо отвечало: «Руки
Убрал». Ну а потом,
Сплетясь как пара змей,
Мы бились тяжело
Под крик площадки всей
И лай не вовремя вернувшихся бульдожек.
Нет, недоволен был взыскательный художник.
Он явно по очкам проигрывал. Потом
Я восвояси брел неведомым путем.
Луна ущербная плыла меж облаками.
Асфальты хладные сияли под ногами.
И Пиквик рядышком очечками мерцал.
Молчал подавленно.
И горестно вздыхал.
И даже Сэм притих,
Наверное, впервые.
Ни песни йоменов, ни шутки озорные
Не шли ему на ум. Нависло тяжело
Молчание. Меня брало за горло зло.
Обиды давние бессильно клокотали.
На спутников моих, исполненных печали,
и деликатного сочувствия не мог
Я от стыда смотреть, унижен и убог.
И натурально я взорвался. «Что, не любо?
А вы, голубчики, уж, раскатали губы.
Миссионеры, вашу бога в душу мать.
Цивилизаторы. Прошу не забывать
Про Крымскую войну.
Да ваши же фанаты
Футбольные в сто раз противней. Может, в НАТО
вступить прикажете? А может, как у вас,
нам во священство пап впустить?
Ага. Сейчас. Ишь, ты, Мальбрук в поход собрался.
Нет. Шалишь.
Трансфаль, страна моя, ты вся горишь-горишь…
Милорды глупые».
И с жалостью брезгливой
Знакомцы давние мечты моей кичливой
Взирали на меня
Среди хрущевских стен.
И Пиквик прошептал: «Сэр, вы не джентльмен».

Спасибо.


Александр Архангельский:

Спасибо вам большое. Евгений Григорьевич начал рассказывать истории, связанные с поэтами. Я про Тимура Кибирова тогда расскажу. Как я его первый раз прочитал. А если я перевру, Тимур меня поправит. Это была рижская газета «Атмода». 1989 год. И там был напечатан отрывок из поэмы «Послание Льву Семеновичу Рубинштейну». И вызвало это скандал. И Тимура тогда обругали. А тогда достаточно было обругать хорошего человека, чтобы он сразу стал знаменитым. Вот так он вошел в большую русскую литературу. Следующая у нас Елена Фанайлова.

Елена Фанайлова:

Я сегодня решила почитать старые стихи, т.е. те, которые были написаны 10 и более лет назад. Я прочту цикл с сокращениями. Он называется «Страна мертвых». И первая группа стихотворений называется «Небо над Аустерлицем».

Не помышляя о французе, добермане,
Классическом романе,
Графе, графомане,
Там князь Андрей лежал один
На поле брани,
И слушал шум реки в ушах.
Он выплывает в молоке, в нирване
К Наташе, шепчущейся в камышах.
Как ранее Марат в кровавой ванне
И вафельной чалме, как падишах,
Чье поведение помечено в Коране.
И нежные рачки и черствые пираньи
Толпилися в паху и копошились в швах.
И тело желтое дряблело, обмякало,
Цеплялось за борта,
Как пассажир Титаника.
И тлело вполнакала
Лучиной мыслящего тростника.
И таяло от сквозняка.
И бормотанием ужасно отвлекало
…) вод.
Гребцы чужого языка.
И плыли облака
Через глаза Андрея.
И приходила смерть в обличье брадобрея,
Чудовищного старика.
И обнимала честолюбца, грея,
Шепча жена,
Которая одна,
В имении старея,
Родильною горячкой сожжена,
И более уже не …).
И приходила смерть, сменившая жену,
Желанную не более, чем гонорея,
Подцепленная ей наверняка
От Долохова, гада, пидорка.
Река времен курила …)
Текли через замкнутый, чрезмерный мозг.
Все рукопашные, где солдатня дурея.
И роз на хорах ангельских
И прочих империях
Какой-то голос,
Некий певчий дрозд.
Подросток сталинградской батареи
Иль мальчик, севастопольский матрос.
Он пел о доблестях, о подвигах, о славе,
О ярости священной, об отце,
О прочей человеческой отраве.
Но князь Андрей плывет в застывшей лаве,
Как бы от бойный молоток ее буравя.
Уже в другой неодолимой яви.
Чтоб позаботиться о …мертвеце.
Бордо.
Князь Андрей встает с постели
С перекошенным лицом,
Отливающим свинцом
После смерти
Как с похмелья.
Быть нелепо мертвецом,
Но бодриться молодцом.
Что дрозды там насвистели.
Мыслит: ну, и погудели.
В смысле погуляли.
Ангелами почему-то представлялись эти ляли.
Надевает портупею, поправляет кобуру,
Мыслит: весь я не умру,
Я еще здесь попотею.
Я еще задам Пьеру
Под девятое ребро.
И Наталью отберу.
Я еще побуду в силу,
Погусарю в этом теле,
Я еще кутну в Париже,
Отгребу на Колыму.
Так вот Боженькино небо
Стало по колено жижей
Паладину своему.
Князь Андрей плывет в могиле,
Предназначенной ему.


Ну, и четыре маленьких стихотворения, которые называются «Страна мертвых».

Долго-долго
В Петербурге утомленном
Спит душа
В коленопреклоненном облике.
Склоняется над троном.
Словно птица
Ходит на престолом
Ангел …) высокими мостами.
Тонкую цепочкой скован.
Ткет немецкая императрица саван.
Здесь дневные звезды чертят …
Как невидимые фото блицы.
На смоленском кладбище в затишье
Входит сила в зимние могилы,
Словно быстрая самоубийца.
Призраки стоят над кораблями.
Нежное бестрепетное пламя.
Пьяницы следят за миром с крыши.
Из могилы ее вырос ивовый куст.
Через год он и гробницу раздвинул до розовых звезд.
Он корнями пророс в ее ребра,
Сердце оплел.
Но отец взял топор и пилу.
Корчевал корневища и вырубил ствол.
«Ах, зачем», - кричала я, - «пусть бы он рос».
Чудо, душа ее.
Это она.
Пусть случайность, языческий дикий обман.
Ведь она не был крещена.
Он мешал ей.
Сказал атеист,
Где лежала его жена.
Он не видел ни ангелов, ни домовых,
Верил только в наличье живых.
Но не мог оставаться в квартире один.
Все казалось, что кто-то другой господин.
Он глотал как еду тазепам и коньяк.
Он молчал и отчаялся, старый дурак.
Он поехал на кладбище к ней ночевать.
И со страха он взял другую жену,
Чтобы ничто не смогло ему напоминать
Как рубил этот куст,
Хоронил мою мать.


Далеко в голове скрипят качели
Тихим сном
Кривым коротким стоном.
Мать читает об Изольде и Тристане.
Марлевыми пересечены крестами
Далеко-далеко твои печали.
И вспоминать не станем.
Задрожит душа.
На шаткий плот вступая.
Затрепещет, заликует.
И вода в ведре, как бабочка слепая,
Операторы Тарковского бликуют.
Это призрачные яблони и вишни
Обожаемого дедовского дома
В ласковой стране мертвых.
Его рубашка, ветер в раме загорается.
Ничего не помню.


Бабка за окном яблоню подпалила.
С нею была ее стороння сила.
Как зажечь силу
Учила брата
Мир живых для нее не утрата.
Все равно ей что война, что могила.
Произносила слова русского мата.
Сбросила на пол фотографию свекрови,
Дедовой матери.
Уронила.
Панночка, на которую я похожа,
Долго меня по-деревенски била.
Учила правилам земной любови.
Поседела в 25 в Тамбове.
Как она стреляла, в нее стреляли.
Где ты? Где ты?
Какая-то глухая вата.
Облачная…
В лучшем случае …).
В детстве прикрывала меня, пилила,
Обнимала на груди необъятной.
Помню мягкое …) платье
С пятнами кухарки вечной, неопрятной.
Теперь является солнечными столбами пыли.


Александр Архангельский:

Прошу. Татьяна Щербина.

Татьяна Щербина:

Значит, я в последние несколько лет стихов не писала. Писала прозу, эссеистику, пьесы даже. И вот снова я пишу новые стихи, которые я почти или совсем не читала. И прочитаю несколько стихотворений 20-летней давности. Просто мне кажется интересным сравнить время. В прошлом году произошел какой-то поворотный момент в том, как я стала писать стихи. Это был день смерти Ельцина. Возникла реплика в стихах. И дальше так оно вот получилось. Сейчас я вам почитаю. Та реплика была такая:

День, завернувшийся воронкой,
На свете больше не перил,
Но не потух огонь в избенке,
Емелин розу подарил.
Она не увядает плотью,
Свой сок в цвет крови не сдает.
Вы там, которые в полете,
Тут ночь настала на пролет.


Внутренняя Магнолия

Ушла во внутреннюю Магнолию
из мультиимпортного отечества.
Надушившись французским, моль
надругалась над шубой греческой.

Гол сокол африкански зол.
Византийский футбол –
покуда тут
злой визирь забивает гол,
в чай английский плюя цикутою.

Люблю народные инструменты,
игру на недрах, на пианоле,
что слегка подмяукнет ретро.
Где моя внутренная Магнолия?

Во саду ли, в запретном городе,
соловьи ль на ее ветвях?
Или клавиши Sony, в комнате,
зубик к зубику, еже еще писах.

Водку с минусом
(ставлю оценки), бонусом
кол осиновый, абсолютный ноль -
температура средняя по России,
над которой летает моль.

Проедает не дырки сырные,
как-то сразу так, в решето.
Вроде были они, извилины,
стал немецкий дуршлаг зато.

В эмиграции (внутрь и в сторону),
где магнолия расцвела,
как спросить про Содом с Гоморрою,
все ль в порядке там, как дела?


А теперь я вам прочту стихотворение вот про эти часы. Да. Это совершенно подлинная история, произошедшая на следующий день…Дело в том, что когда были выборы 2 декабря, у меня сломались часы. Часы у меня были российские. Как выяснилось, это одна-единственная российская вещь, которая у меня была. Я ими очень дорожила, а они сломались. И мне нужно было пойти купить часы. Вот о том, как я их покупала, и какие это часы, сейчас я прочту. Эпиграф такой. Т.е. все правда.




Слоган недавно открывшегося магазина
российских часов на Арбате:
«Купил Швейцарию – продал Россию»

Новое время
Внешняя жизнь такая:
сломались часы
российские
не стало времени марки полет
пошла за новым
сперва за российским же.
Порвалась связь времен –
залатай, - говорила себе.
А там только президентские
дорогие
и со стразами, с бабочкой,
с названием типа gloria
дешевые.
Тогда пошла в ГУМ
за надежным доступным нефальшивым
свисс вотчем – swatch’ем.
Путь преградил мне митинг
с метлой, метущей врагов,
децибел был таков,
что печень и сердце
едва не оторвались от своих крепежей
силой вибрации, сравнимой с силой удара.
Я прошла по узкому коридору
живые стены – солдаты –
стояли как неживые.
Путь к часам оказался извилист,
барабанные перепонки – уже так было, в полете,
при вынужденной посадке, почти падении -
перестали пропускать рев:
квант гудел в голове – «ра си я»,
а частицы – «врагврагвраг»
сыпались с перепонок как перхоть на воротник.
Я купила часы,
спрашивайте теперь у меня
надежное доступное нефальшивое время.


Теперь я прочитаю кое-что из стихов 80-х годов. Но я прочитаю именно те стихи, которые, как мне кажется, в струе той же темы. Вот стихотворение 87 года. Оно посвящено Саше Башлачеву очень незадолго до его самоубийства.

Линяю, выцветаю власть
От частых стирок,
От смены танцы, испестряя ориентиры.
Вступает кожа в плен притирок,
Душа - придирок.
Ступая осторожно тапком на кафель,
Она и босая, в летящей снег,
Ступая в кайфе.
Переступила огонь.
И стены прошла насквозь.
И все еще вопрос измены – вопрос.
И все еще, теряя память о жизни целой,
Слепая страсть замучит верностью прицела.
И рушатся дома, и слухи под откос.
И все еще вопрос разлуки – вопрос.
Как в казни тысячи кусочков
Тысячи точек.
Воткнулись иглы, стрелы, струны.
Один гвоздочек рубиновый.
Звезда Кремля, сирена скорой.
Правительства и …),
Все разговоры.
Уже все ясно. Все уснули.
Анабиоз
И все еще вопрос:
«Что будет?».


***
Не знаю, не знаю, какая там вита нова,
какая нью лайф,
не дожидайся отлова,
голосуй, батискаф:
не может рыбак любить рыбку сырой и здоровой,
это только собак дрессируют на благо собак
(было бы жаль болонку, которая одичала).
Раз начавший сначала начинает все время сначала,
то есть, кадровая чехарда,
нож в спину – наносится, как всегда,
жертвой фрустрации. То и скука -
опять аборигены съели Кука,
опять ты это правильно пойми,
о рыбка, о рыбак, о друг наш сука,
не заводи ни государства, ни семьи.


Это 87 год. Вам кажется близко или далеко? Было бы лучше, если бы было не близко. Следующее стихотворение относится к 90-му году.


Нам не проблема понять про Ирак.
Но чтоб в цепи разомкнуть проводочки,
Надо учиться как Герц и Ламарк.
Или как я сейчас,
Уголь в мешочке.
Быть не с того, что я в саже печной пообвалялась,
А в пламени этих лет,
Разогнавших нас в буре свечной,
Как по команде, зажегшихся свечек.
Если бы лампочка под колпаком,
Если бы искусство проводки накала,
Мы бы спаслись 25 целиком.
В ад или свечек,
Дающих так мало
Света. Но свечки, но тело,
Горя, дышит, дрожит.
С ним ночами не страшно.
Голая …) черепок упыря,
Не забирай наших вольт в свою башню.
Нам не вопрос подучить и физмат,
Только не в патовом положении,
Где что ни ход, что ни слово,
То мат.
Что ни роза – розетка.
И не то напряжение.


Сейчас я опять к новым стихам перейду. Вот такое очень странное я вам прочту стихотворение. Может, оно на слух не очень будет понятно.


Шоувинизм
Что не шоу, то шовинизм.
Кто не артист, тот йети.
Этим – игра и приз,
те – территорию метят.

Тем – отыскать бы шов,
потому – шовинисты,
а в патчворке тех швов -
что узоров цветистых.

Chauve по-французски лысый,
гологоловый, значит,
не покрытый лучистой
шерсткой теплоотдачи.

Шоу и Шов – близняшки,
Шоу снимает пояс
и задирает ляжки,
распоясывается, то есть.
Тут и Шов рвет пачворки,
он серьезен как воин,
им обоим - задворки,
а не сцену б – обоим.

Но когда эти – маршем,
те – аншлагом, и толпы
им скандируют: «наши!»,
с помпой или без помпы
из-за шоувинизма
вся в рубцах - дело швах -
вон из кожи отчизна
лезет, дело же - в швах.


«Буквы». Ну, это стихотворение должно быть как-то посвящено Пригову. Просто потому что оно мне приснилось в день его похорон.

Голову свело.
Будто в ней мускулатура.
Может, в ней макулатура –
букв кромешных полкило?
Все в газетные кульки
Расфасованы бедняцки,
и советские мальки
буквы ловят. Буквы – цацки.
Было так, а стало – нет.
Слов - контейнер, буквы слиплись,
поломались: и как z.
Ссылка, ссылка, кликнись, кликнись.

Жесткий – диск, а был – отпор.
Русский вор-топор-забор
тренеру и тренажеру
служит и не знает мору.
В свете модна буква э,
эксклюзивна и элитна,
а в контейнере на дне
лает я, негабаритна.
Рядом дремлет неформат.
Он на гада не науськан.
И неважно, кто там гад,
главное - играет мускул.


Еще одно. Последнее, что я написала, я написала басню. Я никогда не писала басен, поэтому очень сомневалась – прочесть вам ее или нет. На всякий случай послала ее Ирине Евгеньевне Ясиной, и она мне посоветовала прочитать. Басня…потому что о животных.


Страус
Я – страус, голова у меня в песке,
потому я не знаю, что 83%* жителей России не доверяют друг другу.
но противоположной частью тела чувствую, что 99% ненавидят,
а 99,9% - презирают козлов-соотечественников.
Будущее можно не предсказывать: оно, как иголка в яйце, в этих цифрах.
Кому, как не страусу, знать, что в яйце?
Мимо прошел лучший учитель России
и сказал: эх ты, страус, пропесочат тебя!
- Я пропесочиваюсь сам, - важно ответил страус.
Учитель ушел из школы, чтоб не учить детей
по учебнику булочника Филиппова.
Страусу необязательно различать булочника
и подкащеевика, провернувшего фарш истории назад.
Песок – тоже фарш, – подумал страус, - когда-то он был
большим прозрачным куполом над Землей.
И страусу ужас как захотелось посмотреть на небо.
Он поднял голову в тот неудачный момент,
когда Англия, приняв для бодрости полониевый душ,
расставила танки британских советов по всей его родной стране.
И потому, когда страуса пнули коленом под зад,
чтоб призвать к тотальной мобилизации,
он стал врать, что голова его всегда была в песке,
и для убедительности показал яйцо.
Думал, Кащей Бессменный прислал за своей иголкой.
- Где песок брал? – спросил его посланец Кащея.
- Где взял, где взял! Привез из Ниццы в чемодане. И налоги заплатил.
- Да никак ты, страус, шпиён, и яйцо твое – шпиёнский камень,
начиненный подслушивающей взрывчаткой!
- Не убивайте меня, товарищ подкащеевик – испугался страус.
- Молчать, пескосос! – я эффективный менеджер, а по-русски рейдер,
мое дело – изъять твой песок, - и он как вампир начал высасывать песок из-под страуса.
- Это моя собственность – пискнул страус.
- Видать, сувенирную историю ты не осилил. Филиппка выучили даже те, из кого песок сыпется, как из тебя вон, так что все знают, кто здесь хозяин. Был, есть и будет.
- А это не то же, что альтернативная история Фоменко? – робко поинтересовался страус.
- Думал позвать молодежное движение, чтоб из тебя мозги вышибли,
но мозгов-то, оказывается, у тебя и нет.
У страуса отлегло от сердца. Как хорошо, когда нет мозгов!
- Распишись, что песок изъят, а яйцо отправлено на экспертизу.
А я думал, Кащею Бессменному, – прошептал страус. – То есть, государству - прогламуренной Бабе Яге, креатиффному Ивану-дураку, сливному бачку-Соловью Разбойнику и наномедведям, - добавил он на всякий случай.
- Ишь ты, умник без мозгов, думал, заплатил налог и спишь спокойно? – осклабился рейдер. - Это ты расскажи своей покойной бабушке, а на чужой земле надо ходить по струнке. Вот тебе струнка, иди защищай сувенирную демократию от пятой колонны учителей и вредных советов британских.
- Если это чужая земля, зачем мне ее защищать? – удивился страус,
и вдруг кровь, не подчинившись закону всемирного тяготения, прилила к голове,
он взял да и разбил яйцо, из него выпала иголка
и прошила все войско кащеево суровой нитью.
А страус побежал догонять учителя истории,
встречая по дороге козлов, блеявших,
что они – братцы Иванушки, просто выпили малость
из паленого пруда.


Спасибо.

Александр Архангельский:

Я прошу включиться Наталью Борисовну Иванову, которой так удобно было слушать, а теперь пора принимать участие в разговоре. Мы, как обычно, будем предоставлять в первую очередь слово студентам. Будет некий такой поколенческий шовинизм. А во вторую уже очередь мы дадим слово преподавателям. Надеюсь, разговор будет идти не о творческих планах, а о чем-нибудь более существенном. Итак, кто? Поднимайте руки, потому что микрофон надо будет передавать. Прошу Вас. Только представляйтесь.

Валерий Кизилов:

У меня вопрос к Татьяне Щербиной. Скажите, пожалуйста, что для Вас значит Александр Башлачев и его творчество?

Татьяна Щербина:

Я очень ценю его творчество. Когда-то мы очень близко общались, поэтому и стихи ему посвящены.

Наталия Иванова:

Всем добрый вечер. Многое из сегодня услышанного я уже читала. И вообще, стихи надо не просто читать, а перечитывать, и не по одному разу и не по два. И только тогда разные смыслы, заключенные в словах и между словами будут до вас доходить. Некоторые вещи я даже напечатала, будучи одним из редакторов журнала «Знамя», в частности поэму, которую читал Тимур Юрьевич…

Есть что-то общее, что объединяет сидящих за столом поэтов. Я бы назвала это ощущением такого стоицизма. Вот несмотря ни на что. Во-первых, несмотря ни на что поэзия в нашей стране существует. За последние 20 лет режимы сменились и неоднократно. Ушли секретари, предводители, даже один президент. Все это менялось. Но стихи это такая материя, которая прошила это время, которая прошла через него. И звучат сегодня стихи 87-88 гг. Те стихи Гандлевского, которые я знаю практически наизусть, они звучат сегодня совсем не менее актуально, чем раньше. Перед вами сидят лучшие из поэтов сегодняшней России. Хотя сегодня в России с поэзией дело обстоит очень хорошо. Это вопреки тому, что поэзию читают мало. По социологическим опросам, читает 1% из всех читающих. Я думаю, сегодня поэзия необыкновенно интересна и своим контентом, и она удивительно богата чисто формально. Потому что давно не было такой игры, такой свободы обращения к литературе, к поэзии 18 века, к поэзии Серебряного века… Головокружительна скорость, с которой поэзия пересекает эти границы. Вот это и есть та подлинная свобода, которая была сегодня, я думаю, продемонстрирована каждым из участников нашего сегодняшнего вечера.

Удивительно то, что еще и каждый в силу своей необыкновенной скромности, может быть, кроме Сергея Марковича Гандлевского, читали свои стихи так, чтобы не было даже понятно, что это стихи, как бы смазывая такое расстояние между строчками, не выдерживая паузу…

Сидящие здесь поэты начали писать давно. Наверное, четверть века тому назад. Я лично помню, как Таня Щербина читала свои стихи в Пицунде. И не было у Тани тогда ни одной публикации. При этом они очень разные. На мой взгляд, Сергей Гандлевский завершает Золотой Век русской поэзии, он необыкновенно классичен в своей поэтике, Тимур Кибиров расшатывает все, что было сделано в советское время поэзии. И возрождает через смех как раз ту классичность, двухмерную поступь, на которую неиронически покушается Сергей Гандлевский. Елена Фанайлова пишет вообще поперек того, что можно назвать классической русской поэзией. Но она вжилась во все то, что мы сегодня слышали. Вопреки многим моим коллегам, я считаю, что мы живем в эпоху постмодерна. Эта эпоха ценна для меня тем, что в ней существуют разные языки, и эти языки, если это языки истинной поэзии, не противоречат друг другу. Вот эти все безумные рассуждения о том, что там важен реализм, не реализм, романтизм – я отвергаю. В поэте нам важна, прежде всего, поэтическая индивидуальность. А эпоха свободы или не свободы это то, что нас всех объединяет. Вот мы прожили эпоху, которую можно назвать эпохой возрождения советского стиля. Я считаю, что мы ее прожили, потому что она была демонтирована, а потом возрождена, к моему сожалению, в поэтической жизни моей страны. Теперь мы вступили в эпоху, которую очень удачно назвали путинским гламуром. Это такой гламур, который нас окружает не только в архитектуре, попсе, сериалах, в разных соверешенно проявлениях культурных и анти культурных. Но вот поэты, которых мы слышали сегодня, они этому гламуру стоически противостоят. Причем в нашу эпоху торжества гламура они даже не предпринимают особых усилий для противостояния. Они таковы, каковы они есть. И назвать их поэзию актуальной у меня не поворачивается язык, потому что она поэзия. А в поэзии существует поэзия и не поэзия. А плохие стихи это то, что гораздо хуже, чем их отсутствие. Спасибо.

Александр Архангельский:

Дозрели до разговора. Есть те, кто готов включиться?

Екатерина Головина:

Вопрос к каждому из присутствующих. Не могли бы вы в одной фразу как-то определить кредо поэтов вашего поколения и охарактеризовать эту плеяду.

Елена Фанайлова:

У меня в голове есть сразу такое слово: безнаказанность. Я имею в виду некоторое количество людей, которые здесь не находятся, и которых я совсем не представляю здесь. Но для меня несколько фигур, с которыми я себя соотношу, связаны, прежде всего, нецензурным «Митиным журналом», который выходил в Петербурге в конце 80-х - начале 90-х годов. Сейчас он тоже выходит, но уже вполне цензурным образом. Это довольно большой разговор. Я могу назвать одного человека, его зовут Сергей Круглов, ему 40 лет. Он филолог. Он монах. Он удивительно безнаказанный в поэтическом смысле персонаж.

Сергей Гандлевский:

Ну, если вы имеете в виду присутствующих, то мы не одна плеяда. Мы с Тимуром существенно старше, чем женщины. Сформулировать кредо своего поколения одной фразой я не могу – я не знаю этого кредо. Но если у меня не отберут микрофон, то я мог бы высказаться строго на тему. Наше собрание очень красиво названо – поэзия как свобода. Но если вдуматься, она названа еще глубокомысленно, потому что со стороны кажется, что поэт, как любой творческий работник, абсолютно свободен, и более того, поэта из духа противоречия читатели поддерживают. Фет с вызовом сказал: «Безумная прихоть певца». Но, я думаю, это он красно сказал. На самом деле он хорошо понимал, что это никакая не безумная, и никакая не прихоть. Всякий пишущий практик чувствует, что он свободен только отчасти. Он делает какой-то шаг. Но мир как-то устроен. А как он устроен, никто из присутствующих, конечно же, не знает. И он должен интуитивно догадаться. Ему надо, чтобы его шаг никак не входил в противоречие с мироустройством. То, что по старинке, не ища других слов, можно назвать гармонией. И мне кажется, шедевр получается на стыке личного хотения и гармонии мировой, которую художник старается угадать. И здесь более выверены слова Ходасевича, сказанные по поводу четырехстопного ямба, но которые имеют отношение ко всему искусству: «В его законе есть свобода, в его свободе есть закон». Но мне кажется, что в этом можно идти и дальше. В принципе любая свобода есть странное, в каких-то очень выверенных и тонких пропорциях, сочетание личного хотения и жесткого порядка. И в этом смысле поэзия в неком смысле маленький лабораторный пример свободы.

Тимур Кибиров:

Я продолжу все-таки отвечать на вопрос. По поводу плеяды я не могу ничего сказать. По-моему, никаких плеяд уже давно не существует. Потому говорить я смогу только исключительно от своего лица. И говоря от своего лица по поводу кредо, я думаю, никаких новых задач и целей у поэзии и литературы вообще не возникло, как бы это ни казалось кому-то печальным. Поэтому я позволю себе сказать, что кредо у поэтов все то же самое – чувство доброе пробуждать лирой и, соответственно, в жестокий век восславить свободу. Ничего более разумного я не знаю.

Наталия Иванова:

Можно я скажу? Хотя я не поэт. Во-первых, о свободе. У Велемира Хлебникова есть такие слова: «Свобода приходит нагая, бросая на сердце цветы». Вот я долго думала над этими словами. Я думала, что это такой вызов. А потом я подумала, что она приходит очень незащищенная в этот мир. И ее надо защищать, потому, что если она бросает на сердце цветы, и она такая прекрасная, и она не может сама себя защитить, то эта свобода, так же как и поэзия нуждается в этой защите. А Хлебников был совершенно свободный человек. Который ходил по Москве с наволочкой, набитой стихами. Потом ходил не по Москве. Потом в конце концов он не сумел защитить ни свободу, ни себя самого. И скончался от того, что и свобода сузилась, и он потерялся в этом мире. Он умер нищим, больным и брошенным. Хотя этот же человек, когда он шел с другим поэтом где-то неподалеку в степях Астраханских, а тот заболел, Дмитрий Петровский, то тот же Хлебников ему сказал: «Степь отпоет». Вот это тоже поэт.

А теперь о поколении.

Иногда мне кажется, что люди должны объединиться для того, чтобы пробиться. И это было неоднократно в истории нашего советского отечества. Например, одно из объединений, которое я застала, это объединение СМОГ, Самое Молодое Общество Гениев. В нем лидером был Леонид Губанов, а номером вторым был поэт Владимир Олейников, который не ощущал себя номером вторым. Вообще, это было объединение поэтов. Они собирались на квартирах. Это были квартирные чтения. Это было более старшее поколение, чем Кибиров и Гандлевский, здесь присутствующие, но младше, чем «шестидесятники». И оно осознавало себя во внутреннем противостоянии шестидесятничеству как поколению, которое могло говорить о социализме с человеческим лицом. Это были абсолютно другие люди. Мне кажется, что поколение – это то, что мы, литературоведы и критики, задним числом можем вычислить. У меня вчера был один человек, который принес мне книгу Александра Штиха, только что изданную в серии «Малый серебряный век». Александр Штих родился год в год с Пастернаком, дружил с Пастернаком. И в этой книжечке отмечены звездочками те стихи, которые Борис Леонидович так или иначе, состоявший в многолетней переписке со Штихом, очень с ним друживший, так или иначе отмечал. И вот одно поколение. Безусловно, Штих поэт. Но говорить о поколении Пастернака и упоминать Штиха никто не будет. Вот вам и весь сказ.

Татьяна Щербина:

Но вот о поколении очень много говорили мои сверстники в 80-х годах. Сейчас я вижу молодых поэтов, их сейчас очень много, то же самое… Я вижу какие-то декларации, записи, что старики это все в прошлом, это не нужно, это не интересно. В том числе и все присутствующие. Но это чисто временное явление, которое связано с возрастом, оно потом проходит, потому что есть в молодом возрасте логика, что чем старше, тем хуже, а чем моложе, тем лучше. Т.е. Пушкин это уже хуже всего. А лучше это тот, кому сегодня 20. и перед которым все возможности мира впереди. Но в реальности – не помню, кто сформулировал – была формулировка такая: творческое поколение это люди, начавшие свою творческую деятельность в одно и то же время. Т.е. это могут быть люди очень разного возраста. Но меня всегда ужасно удивляло, что Бродский 40-го года рождения и Пригов 40-го года рождения. Они ровесники. Но Бродский всегда мною воспринимался как человек поколения старшего, а Пригов – как бы наше поколение. Хотя формальной разницы по возрасту нет.

Наталия Иванова:

Таня, извините, что я вас перебиваю. Но это другая поэтика пришла уже на смену той поэтике Бродского.

Татьяна Щербина:

Дело даже не в поэтике. Т.е. не в поэтике как это выглядит. Это не значит, что когда я говорю Пригов, и это значит, что с тех пор все пишут в том де роде, как Пригов. Отнюдь нет. Но что-то такое, действительно, есть, что сегодня, скажем, стихи написанные там тогда-то чудесны, и они обязательно должны быть шедеврами. Но если сегодня напишут так, это не получится просто. Не потому что этот же текст будет плохим. Он таким не будет, потому что есть в воздухе какие-то частицы, которые ты не можешь…Т.е. ты можешь хотеть как Пушкин написать какое-то стихотворение, но ничего из этого не выйдет. А вообще есть какие-то мишени, если сравнить со стрельбой, они не видимы. Но где-то они есть. И вот читаешь стихи, а вот какие-то попадают в яблочко. А вот что-то тоже рядом, но не попало. Это не вопрос поэтики.

Андрей Мамод:

Здесь сложилась формулировка такая, что будем спрашивать не о творческих планах, а о чем-то более существенном. Хотелось бы задать саамы очевидный вопрос всем присутствующим. А что важнее творческих планов?

Елена Фанайлова:

Творческих планов вообще не может быть, по-моему. У умственно полноценного творца творческих планов не может быть. Просто потому что прозаик может находиться в процессе написания книги и просто доложить об этом окружающим, а поэт совсем не может предсказать, что с ним будет завтра или послезавтра. Это всем известная история о том, как все поэты боялись, что стихов больше не будет. Т.е. вы не можете представить, какой это страшный профессиональный кусочек патологии. Если человек не пишет стихи, он заболевает. У меня есть пара клинических наблюдений. Дело в том, что я доктор по первой профессии и поэтому некоторые детали нашего поэтического ландшафта мне хорошо видны. Насчет творческих планов я скажу, что это не совсем от нас зависит. А что важнее? У меня такое специальное отношение к поэзии. Мне кажется, что важнее все, кроме нее. Жизнь важнее. Мне гораздо важнее то, что происходит на нашей Родине, извините за пафос. Вот это для меня гораздо важнее. Важнее то, что страна очень быстро превратилась в страну третьего мира, и то, как народ позволяет себя обманывать фальшивыми картонными лозунгами. Вот это для меня сейчас важнее. И очень интересно, что будет дальше. Хотя смотрю на все с неким пессимизмом в силу возраста. И очень понимаю Таню Щербину, которая написала стихотворение на смерть Ельцина. Я тоже написала. Я вот считаю, что вот это вот важнее. Мощное событие. Бывают времена, когда шепот и робкое дыхание важнее. Мне нынешняя эпоха как раз очень напоминает перебранку между появившимися разночинцами и людьми лагеря Фета. Вот споры между красотой и правдой, которые сейчас возникают не только на поле поэзии, например, на поле молодого современного кино, вот это мне напоминает появление передвижников, разночинцев второй половины 19 века. Вот сейчас это мне так кажется. Вот когда мне было 20 лет, наверное, мне что-то другое казалось более важным. Есть психоаналитическое объяснение, социологическое.

Вопрос:

А почему народ дает себя обманывать?

Елена Фанайлова:

Это если очень коротко, Фрейд про это писал в 20-30 годы. Он описывал механизмы выхода нации из исторического травматизма. Есть два пути: либо модернизация, либо обращение к прошлому. Травматик очень часто обращается к прошлому. Для него прошлое, связанное с Советским Союзом, это мама и папа, это семья, это город, в котором можно скрыться. Такая простая вещь. Если у нации нет сил двигаться дальше, она будет окукливаться в этом псевдосемейном состоянии. Сколько угодно. Ресурсы человеческой психики неисчерпаемы. Я думаю, что у народа нет интеллектуальной практики, рефлексии. У нас народ очень эмоциональный и предпочитает жить не умом, а чувствами, в чем поэзия, кстати говоря, ему очень часто потворствует. Но это если народ идет к поэту с определенными ожиданиями. Самое опасное обращаться к поэту с некоторыми своими ожиданиями, потому что удел поэзии эти ожидания если не обманывать, то опровергать. И наоборот демонстрировать человеку, который к поэзии пришел, что-то абсолютно новое, не известное ему.

Сергей Гандлевский:

Я на каком-то распутье. Если отвечать на расплывчатый вопрос молодого человека – что важнее? Здоровье, разумеется. Так что я бы пожелал всем присутствующим и себе здоровья. Насчет творческих планов…У меня есть мечта написать рассказы. Мне кажется, это замечательный совершенно жанр. По безответственности своей он ближе к стихам. О чем мы еще тут говорили? Об обществе…О свободе…Ах да вот – о поэзии. Давным-давно я разговаривал своим почтенным старшим знакомым, сейчас он умер, Семеном Израиловичем Липкиным, поэтом и переводчиком. И я что-то такое легкомысленное пренебрежительное сказал о казахском акыне Джамбуле, а Липкин, будучи человеком очень точным сказал: «Напрасно вы с ним так. Я с ним был знаком, и ему принадлежит лучшее, на мой вкус, определение поэзии. Поэзия утешает, не обманывая». Наука обманывает, но не утешает. Религия утешает, но обманывает, с точки зрения человека неверующего. А поэзия совмещает религию с наукой. Она не обманывает, но утешает. Ничего совершеннее этого определения поэзии я не встречал.

Тимур Кибиров:

Итак, что важнее творческих планов? Важнее их осуществление, если говорить о личной судьбе, а если говорить о жизни, то, конечно, важнее практически все, чем какие-то мои или моих коллег творческие планы. Что важнее? Истина, добро и красота гораздо важнее, чем творческие планы сколь угодно талантливого литератора. И, конечно, тут трудно не согласиться с Леной, что для всякого вменяемого человека гораздо важнее то тревожное состояние, в котором оказалось наше общество. Поэтому гораздо важнее в этом смысле что нас всех ждет, и что нужно предпринять чтобы это ожидаемое не было совсем уж похабным. Угроза такая есть. К сожалению, это гораздо важнее сейчас. Я, как многие, мечтаю о том времени, когда действительно для меня окажется гораздо важнее выход какой-нибудь замечательной книги стихов или прозы, чем выпуск новостей, чем любые речи президента. К сожалению, пока это не так. К сожалению, пока забыть имя тирана… Сейчас точно не процитирую, но Бродский говорил: «Свобода – это когда забываешь отчество тирана». К сожалению, пока до этого далеко, но стоит надеяться.

Татьяна Щербина:

Я просто сейчас достала из сумки исчирканную бумажку. Я просто сейчас пишу такое стихотворение, но оно еще не готово. Вот ровно ответ на ваш вопрос. Не то, что важнее творческих планов. Только человек не понимающий может так говорить. А просто о том, что важнее всего в жизни. Вот стихотворение о жизни как таковой. А что для вас важнее любовь или работа? Семья или творчество? А что вы считаете главным – прозу или стихи? Самое главное это жизнь. Труд жизни – жизнь. Что касается нынешней ситуации, то она весьма неприятна. Скоро будет юбилей Высоцкого. Меня попросили ответить на вопрос – какие его песни сегодня актуальны? Я написала те строчки, которые звучат актуально. И в том числе, понимаете, были у него такие строчки: коридор кончается стенкой, а тоннели выводит на свет. Это 70-е годы. Так далеко. Когда люди слышали эти песни, они думали про себя, что мы в тоннеле. Не было света, но было предчувствие, что мы в тоннеле. А вот сейчас, когда это слышишь, совершенно нет такого ощущения, к сожалению.

Александр Архангельский:

Спасибо. Тут был вопрос. Но можно я узурпирую полминуты? Я с вами совершенно не согласен, потому что – Вы отвечаете как всякий нормальный человек… Конечно, жизнь важнее, чем то, что я делаю. И сиюминутная политическая ситуация важнее, потому что больнее, потому что катастрофичнее, потому что от нее зависит ближайшее будущее. Но я вам как читатель скажу. Важнее то, что ваши книги выходят. Потому что пока они выходят, и вы делаете свое дело так, как вы его делаете, сохраняется шанс.

Наталия Иванова:

Я представила на секунду…Кстати, знаете, когда спрашивали Зинаиду Николаевну Пастернак, кого дети любят больше Она отвечала, что они больше любят Сталина, а потом меня. Это говорила мама сына Пастернака и жена Пастернака. Поэтому, господа. Давайте представим на минуточку, что здесь сидит совсем другая группа поэтов: Ахматова, Пастернак, Мандельштам, Цветаева. Им было сложнее. Время из было ужаснее, трагичнее. Они были растоптаны, унижены, убиты. Сейчас вроде бы ничего этого нет. А есть то, что свобода все более и более сужается и дыхание перехватывает. И это тоже надо всем понять. Для меня самое желанное, что я сегодня слышала, и с удовлетворением отметила, что многое из услышанного мы печатаем в журнале «Знамя», не обращаясь ни к какой цензуре, что мы независимы, мы свободны. Нам никто не диктует. Мы хотя бы не телевидение, не газеты. А есть независимые издания, издательства, которые могут это все принести вам. И это счастье, что это пока есть. Но, с другой стороны, существует ужасное ощущение, что лучшие годы жизни прожиты. И не надо себя обманывать, что это время не закончилось. Кончилось это время. И вот это вот эйфория и надежды. И на место этих надежд пришли утраченные иллюзии. И вот эта горькость в стихах Гандлевского или вот эта растоптанность, о которой я сегодня услышала… И это тоже мы должны понимать. А вот о том, что важнее… Из Достоевского. У него есть замечательная статья, в которой он полемизировал с Добролюбовым. И там такой сюжет: Лиссабон, землетрясение 18 века, погибло много народа, а поэт утром вышел и прочел стихи «Шепот, легкое дыханье, трели соловья». Что сделали сограждане с этим поэтом? Они его повесили на площади. А через 100 лет поставили этому поэту памятник. Я думаю, это к вопросу о том, что важнее.

Татьяна Щербина:

Мне просто вспомнились стихи столетней давности Саши Черного.

Благодарю тебя, Создатель,
Что я в житейской кутерьме
Не депутат и не издатель,
И не сижу еще в тюрьме.

Александр Архангельский:

Время ушло, а мы остались.

Артем Лобанов:

Недавно прочел книгу «Заметки о свободе». Свобода это не вседозволенность. Это знание и ответственность. Автор такой пример приводит. Заблудились два человека в лесу, один знает приметы, куда идти, он умеет ориентироваться по солнцу, по мху, а другой человек не знает, куда идти. И вот этот вот человек, который знает. Он ответственен за того человека, который тоже потерялся. Свобода это вот это вот. Недавно вновь показывали фильм Абуладзе «Покаяние». И, возможно, то, что возвращаются времена, это связано с тем, что мы недостаточно покаялись в том, что произошло, недостаточно приняли это и не научились изменять себя. Мы как-то в эйфории перестройки варились, а покаяться мы не смогли, не успели. Вот интересно….поэзия о покаянии есть?

Татьяна Щербина:

Вы совершенно правы. Только не в том, что мы с вами не покаялись. Может, мы с вами и покаялись, но это абсолютно ничего не меняет. Это имеет значение для того, чтобы принципиально что-то изменилось, как имел значение Нюрнбергский процесс. Это не просто…Закончилась война. И какие-то люди стали говорить: «Да, фашизм это плохо». А какие-то стали говорить: «Почему? Это очень даже хорошо и.т.д.». Но все это было призвано преступлением против человечества, и фашизм был законодательно запрещен. И тогда дальше начинается покаяние, т.е. должна стоять черта. Здесь никакая черта подведена не была. Здесь какая-то бесконечная скользкая цепочка, тянущаяся из одного в другое. Предположим, провели как-то черту. Вот эти совершали преступления, я эти нет. Но здесь все как-то замешаны, кто в Политбюро, кто не в Политбюро, кто-то что-то воровал, кто-то убивал. В общем, лучше не трогать. Поэтому, ладно, все забыли. Типа, сейчас у нас все по-другому. Забыли. А сейчас вспомнили. А законодательно все то же самое. Ничего не отменялось. Поэтому те люди, которые затихли… Был такой период. Я просто удивлялась, как будто они все куда-то делись. Я имею в виду в каких-то окошечках заведений. И вдруг появились какие-то другие лица, какие-то другие интонации. И думаю, а те-то они все где? И вот какой-то наступил момент несколько лет назад, когда вдруг они снова начали появляться. Т.е. приходишь в магазины, они, конечно, сейчас совсем другие, и спрашиваешь: «А этот торт из чего?». На что отвечают: «Я их что, ем, что ли?». Я прихожу с каким-то документом и доноситься: «Не лезьте сюда. Что не видите, что я занята?». На российской границе. Приезжаешь… Был такой период, - я много просто езжу, - смотрят у тебя паспорт и буквально даже улыбаются, говорят: «С возвращением Вас на Родину». А сейчас, вот в последний раз, когда я приехала, мне грозили Уголовным Кодексом. Потому что мы ездили вместе с мужем, и как обычно, подходим вместе, а паспорта у меня всегда. Без очков я не вижу, где чей. Мы подходим с двумя паспортами, и вдруг она говорит: «передача паспорта другому лицу является уголовным преступлением». И смотрит строго. Понимаете?

Тимур Кибиров:

Но на самом деле по поводу покаяния….Это все очень сложно. Я думаю, что если говорить о поэзии, то в стихах последних лет, по крайней мере в стихах тех поэтов, которые мне кажутся настоящими, безусловно, это нота, это тема, этот мотив присутствует. Но, соответственно, естественно не впрямую, не лобово. Это есть. Я еще раз повторяю. Я думаю, у всякого более менее нормального поэта это так или иначе присутствует. Так же как не только у поэтов, но и у художников. Насколько реально общенациональное покаяние, я не уверен, что это реально, более того, я не уверен, что это было так уж хорошо. Все-таки, мне кажется, что наступает пора разочарования во всякого рода коллективизме под какими бы то ни было прекрасными лозунгами и знаменами. Вот кому хочется каяться – пусть кается сам, а не «взявшись за руки, друзья». Кто чувствует себя ответственным за то, что было и сейчас есть, тот, значит, это чувствует. Кто не чувствует, так значит, Бог ему судья. Хотя мне всегда казалось странным, что люди моего поколения, т.е. люди которым было уже за 30 лет, когда рухнула советская власть, как-то редко ассоциировали себя с этой страной. Мне это казалось всегда странным. Потому что если я здесь жил, я уже взрослый мужчина, значит, в какой-то степени и я это натворил. Поэтому что касается лично меня, то я это чувствую. Насколько это должно стать общественным сознанием, не знаю. Действительно, не знаю.

Сергей Гандлевский:

Вопрос понятен. Но все-таки здесь речь идет не о личном покаянии. Если в 20 лет я не отдал кому-то денег, я могу в этом каяться. Здесь речь идет об общественном покаянии. О покаянии в том числе и совсем молодых людей в том, в чем они не принимали участие. Грубо говоря, такая пародия на некое религиозное грехопадение. А для этого нужна информированность. Могу ошибиться в цифрах, но, по-моему, в Германии было 14 тысяч процессов, которые транслировались по телевидению. Здесь, разумеется, любой немец, даже если ему 15 лет, он в курсе того, что произошло 50 лет назад в его стране. Совестно или не совестно – не важно. Но он осведомлен. Здесь люди просто пребывают в заблуждении, потому что это было начато, это было перебито. Эти фильмы показываются в самое неудобное время. В общем, это скомкано. Это недоделано. А опыт даже частной жизни свидетельствует о том, что то, что ты не доделал, это от тебя не избавляется. Это вернется к тебе более генеральной уборкой. Вот так мне кажется.

Елена Фанайлова:

Я думаю, что мы просто объединили два вопроса, которые молодой человек задавал. Я очень конкретно на второй вопрос отвечу. Есть ли у меня личное покаяние? Да, оно есть. И более того, я полагаю, что это нормальная функция человеческого сознания –находиться в состоянии покаяния. Для этого некоторые церковные ритуалы придуманы. Есть такое специальное политическое самоуничижение, о котором Пушкин говорил в стихотворении «Поэт»: «Среди детей ничтожных мира, Быть может, он ничтожней всех». Это Пушкин о себе такое говорил. Я сразу вспомнила. У меня есть маленький кусочек. Речь в начале идет о приключениях души в полу загробном мире и заканчивается таким образом:

И мнится ей, что
Доблесть есть одна у писца.
Впрочем, будет мерзок
Рассказ, насколь ему видна
Глухая бездна, море, тело, глубина.
И жалкий грех и бедная вина.
И муки неопознанный отрезок.

Александр Полыгалов:

Я бы хотел задать вопрос о свободе. Правда я хотел немного по-другому взглянуть на эту проблему. Вот молодой человек недавно задавал вопрос по поводу того, что важнее творчества. Впрочем, он свободный человек и свободно задал этот вопрос. Вы говорили об этом вопросе как о псевдовопросе. Говорили, что человек мало что понимает в этом. Это тоже было проявление свободы. Вот я сейчас говорю…Это тоже некое проявление свободы. Я бы хотел задать вот такой вот вопрос. В свое время, кажется, какой-то юбилей Пушкина был, и там Федор Михайлович Достоевский сказал некую вещь тоже на злобу дня, но сказал ее так, что аплодисменты после этого долго не смолкали. Аксаков, кажется, который должен был выступать вслед за ним, отказался от выступления, сказав, что после Федора Михайловича ему сказать нечего. Вот, мне кажется, нечего ему было сказать, потому что тогда Достоевский попытался понять позицию западников, позицию славянофилов. Он просто попытался несколько объединить людей, которые долго спорят друг с другом. Вот ой вопрос такой: должно ли в поэзии присутствовать понимание или хотя бы попытка понимания…Спасибо.

Татьяна Щербина:

Я не совсем поняла…Вы имеете в виду в стихах или в размышлениях? Дело в том, что стихи….Есть какие-то вещи, которые пишутся так…И ты можешь при этом сознательно чем-то интересоваться. Но это никаким образом в стихи не лезет. Или ты можешь о чем-то совершенно не думать, но это туда попадает. А что касается «так», просто в жизни, то, например меня, шоу-бизнес совсем не интересует. Я не смотрю телевизор. Я не люблю это. И что значит понимать? Потому что они поют, пляшут, они на это способны, они ни этом зарабатывают деньги. Скажем, говорят, что у поэзии узкая аудитория. А здесь сотни миллионов людей. Но вы поймите, что есть вещи, которые существуют для сотни миллионов людей. Но есть при этом тысячи каких-то людей, которым это совсем не подходит. То, что подходит для этих тысяч, то не подходит для этих миллионов. Поэтому это просто разные какие-то миры. Просто есть более интересные вещи для понимания.

Елена Фанайлова:

Я, если можно, скажу еще два слова. Вот я первый раз читала книгу Монтеня «Опыты», когда мне было 15 лет. И вот там, если помните, он очень скромно извиняется перед своими читателями, что он поставил в центр повествования себя самого. Но он говорит, что я же себя лучше всего знаю, я поставил в центр повествования тот предмет, который мне больше всего знаком. Вот я то же самое могу сказать о поэте. Может, большее понимание другого, о котором вы, скорее всего, и спрашиваете, это все-таки зона эссеистики, зона прозы, возможно, и уж совсем точно, это зона психологии. Зона лирической поэзии это довольно напряженное внимание к своему собственному внутреннему миру. Так это технологически устроено. Но дело в том, что степень внимания поэта к своему собственному миру может быть такой, что картина будет довольно объективной. Он пишет о себе, а интересным это оказывается довольно большому количеству людей. И люди себя в этом узнают. Мне как-то так кажется. На мой взгляд, в принципе возможна такая поэзия, когда самонаблюдение и наблюдение других людей вполне на равных могут существовать. По крайней мере, существует такая поэзия, которая во многом учитывает существование другого.

Сергей Гандлевский:

В добавлении к тому, что сказала Лена, конечно же поэт в первую очередь пишет о себе, а дальше уже зависит, что за поэт и что за масштаб его личности, сколько туда поместилось. Вот. Кстати, упоминавшийся уже сегодня Ходасевич. У него есть стихи о шоу-бизнесе.

Тимур Кибиров:

В принципе, понимать-то в идеале хорошо все. Это такая мечта любого человека. И стихотворцы тут не исключение. Но понятно, что этот идеал не осуществим. И поэтому как всякий нормальный человек, стихотворец тоже ограничивает сферу своих попыток что-то понять тем, что ему кажется наиболее интересным. Очевидно, у каких-то писателей в эту сферу может входить и загадочный мир того самого загадочного шоу-бизнеса. Мне это лично откровенно не интересно. Поэтому я не предпринимаю никаких попыток понять этих развеселых молодых людей и не очень молодых. На самом деле, какого черта я должен их понимать? Что там такое мне откроется распрекрасное, интересное и неведомое. Ну, балбесы и есть балбесы.

Елена Фанайлова:

Еще буквально одну минуту. Мне на ум пришел один молодой поэт, который в этом году выпустил книжку, где он как раз демонстрирует дикий интерес к другому, даже не человеку. Он пишет о роботах. Его зовут Федор Сваровский. Его стихи можно найти в Интернете. Я думаю, это будет любопытно.

Александр Архангельский:

Я послушал с большим удовольствие, что говорил Тимур Кибиров. И вспомнил, что у него есть стихотворение «К анализу социокультурной ситуации», год примерно 90-й. И там как раз строк сто про шоу-бизнес. Он писал и просто забыл. Слово Мариэтте Омаровне Чудаковой.

Мариэтта Чудакова:

Спасибо. Первое, что хочется сказать про то, что чувствуешь, слушая поэтов. Я лично чувствую беспрерывное чувство благодарности. В силу особенности своей личности я никогда не пишу о поэзии, потому что никогда не могу привести себя в нужное для писания холодное чувство, поскольку все эти стихи – это часть моей жизни. Я всегда волнуюсь. Когда их слышу и читаю. Сильнее всего испытываешь чувство благодарности. И второе, конечно, ну как не понять поэтов, когда они один за одним говорят, что для них жизнь важнее поэзии. Пастернак так подробно рассказал нам, что поэт это проводник жизни. Через него жизнь до нас доходит более выразительно. И это совершенно замечательно, что все они сохраняют живое чувство. А мы можем в какой-то момент, и это нам читателям нисколько не мешает, в какой-то момент, упиваясь строчками поэзии, чувствовать, что это самое главное, что есть в жизни.

Конечно, мы присутствуем при поразительно явлении, потому что мало сейчас можно найти местечек таких публичных, где бы люди, особенно вот женщины, говорили, какая важная часть их жизни то, что сейчас все умники страны давным-давно обозвали политикой и бросили в урну, грубо говоря. Как хорошо сказал в одном из своих интервью Алексей Цветков: «Я ничего не понимаю что здесь происходит. О чем я заговорю, говорят, что это политика. Но я в Германии говорю об это с любым шофером. Кому же вы оставили это, если вы об этом не говорите». И вот, наверное, тем самым, про которых говорит Жванецкий: «Когда я увидел Зубкова, я помолодел на 30 лет». Татьяна Щербина дала тонкий анализ того, как они исчезали и как они появились. Да, когда я увидела упомянутого вами товарища Филиппова за столом президиума собрания учителей истории, которых они собрали со всей европейской части, и раздали им в папках эту книгу. Когда я его увидела, то я не скажу на сколько я помолодела лет, потому что это время моего детства. Это лицо сталинского номенклатурщика. Говорю как научный факт почти. Это не брежневское время. Это жестокое, злое и мало интеллектуальное лицо. Это лицо тех лет, которые я еще помню. Это лица детства моего, которых нельзя тогда было по телевизору увидеть, но вообще увидеть было можно. Конечно, личная благодарность за стихи о Ельцине. Поскольку когда Кублановский в «Литгазете» назвал его пьяным отморозком, я звонила из республики Алтай, где тогда находилась, Ирине Роднянской и сказала, что если эта подборка будет печататься в «Новом мире», тогда прошу убрать меня из редакционного совета. Она узнавала это, говорила, что все это не будет напечатано. Но это уже было напечатано в «Континенте». Тогда я подошла к секретарю когда-то своего факультетского комсомольского бюро, Виноградову, и говорю: «правда ли, Игорь, что это напечатано?». Он ответил: «Да». «И ты согласен с этим», - спросила я. Он ответил: «Да, согласен». Я повернулась, ушла и больше с ним не знакома. Так что сохраняется у поэтов этот светлый, ясный взгляд на вещи.

Я сейчас буду говорить абсолютно не романтические вещи, но они абсолютно реальные. Поскольку поэзия в отличии от других видов искусств, доступна, на мой взгляд, каждому носителю языка. Поэзия в принципе не может быть ему не доступна, потому что она ест высшая форма цветения языка. А язык это то, что мы узнаем из уст матери почти с рождения. И я считаю, что мы крайне мало делаем для того, чтобы до каждого русского человека доходили стихи. Для этого нужно одно: чтобы он услышал их звучание. Множество людей не могут воспринимать и прозу в тексте. Не только стихи. Они их и прочесть не могут. Вот любым путем, мне кажется, нам нужно создать этакое общество. Я однажды в студенческой передачи на канале «Культура» говорила, что надо студентам создать такое общество. Поэзия доступна всем. И просто самыми разными путями собирать людей в селах, поселках и где угодно и читать им стихи. Я эксперименты проводила. Я не просто так говорю. Человек, который никогда в жизни не читал стихи, на моих глазах это было много раз, слушал, открыв рот, и прекрасно все понимал и чувствовал. И среди прочего это было бы огромным таким каналом, огромным способом воздействия для сохранения языка, который утекает на глазах. Поэзия должна дополнительно послужить народу.

Александр Архангельский:

Спасибо большое. Мы уже в принципе будем подводить черту. Вот, пожалуйста, еще одно выступление.

Сергей Смирнов:

Я постараюсь очень быстро, хотя очень много сюжетов бродит. Я даже не буду задавать вопросы, а просто добавлю какие-то комментарии. Тоже пишу стихи, тоже что-то издаю, так что был заинтересован. Значит, у нас тут обещана был дискуссия. Мы прекрасно все понимаем. Но у нас получилось некое единодушие. У меня есть одна такая фраза, пока еще не опубликованная: исторический путь страны от великороссии до единороссии. Я бы хотел кое с чем не согласиться с нашими уважаемыми авторами. Вы знаете, Евгению Григорьевичу я крайне признателен. Он два дня подряд нам устраивает шестидесятничество. Дело в том, что завтра в Высшей школе экономики будет петь Александр Моисеевич Городницкий. Честно говоря, боюсь идти, потому что 10 лет назад это очень хорошо смотрелось, завтра – не понятно как. Но я не о том. Вот давайте, фильмы Хуциева «Мне 20 лет». Когда мы смотрим, я вот думаю, а смог бы господин Гандлевский собрать такую аудиторию, где бы давились и ходили по головам. Плохо это или хорошо? На мой взгляд, хорошо. Потому что когда начинаешь смотреть сухой остаток того же Евтушенкова, Вознесенского, Ахмадулиной. Как бы их не любить. От Вознесенского у меня осталась навсегда одна фраза. 1975 года стихотворение на смерть Семена Кирсанова.

Прощайте Семен Исаакович,
Уже ни стихом, ни сагою
Оттуда не возвратить.

И в конце: невыплаканная флейта в красный легла футляр.

Сейчас, на мой взгляд, это действительно пережившее себя время. А кто остался? Остался Эренбург со своим «Да разве могут дети юга..», остался Юрий Левитанский. Остался Винокуров со своими отдельными блистательными стихотворениями. А в сухом остатке. К сожалении….Вот Леонид Сергеев, замечательный русский поэт и бард, который замечательно абсолютно написал суть шестидесятничества: «Замызганный синий троллейбус с названием гордым «Sumsung» по улице Горького едет, что ныне зовется Тверской». И дальше в этом стиле. И вот когда вычленяешь этот сухой остаток, очень тяжело на самом деле. По поводу свободы – не свободы. У нашего сегодняшнего ведущего, знает он это или нет, был предшественник Александр Архангельский. Родился в Одессе в 1889 году, умер в Москве в 1946 году.

А. Архангельский. Он родился в Ейске…

Смирнов. Но он не дожил до борьбы с космополитизмом. В 1946 году выходит книга его пародий. Потрясающие абсолютно стихи. Теперь третий сюжет по поводу терминов. По поводу того, что блестящие русские поэты. Безусловно, это останется. Но в моем представлении, блестящей может быть попса. Блестящими могут быть отдельные стихи. Когда госпожа Иванова говорит, что это лучшие русские поэты, вы знаете, на вкус и цвет, как говорится…В моем представлении, другое. Есть замечательный Марк Фрейдхин. Это что-то потрясающее. Полная аллюзия. Михаил Кочетков еще и тот же Леонид Сергеев. Когда у меня 2 декабря митинговало какое-то движение. Как бы сказал Салтыков-Щедрин: «Предписано радоваться», мне вспоминались стихи Кочеткова:

Где подрастает новая орда,
И в подворотне бродит ее призрак.
И этот, извини меня, бардак
Ты называешь «бедная отчизна»?

Это написано задолго до 2 декабря. В свое время Вадим Шефнер, питерский поэт, который не имел возможность писать свои стихи, он монтировал их в свои прозаические произведения. В последнее время я пошел по стопам Шефнера. Но и в заключении. Самое последнее. Когда Зубков стал премьер-министром, у меня просто есть такой стишок «О речке Вобле, двух рублях и российских премьерах. Вот я про Зубкова написал, потом не стал исправлять, потому что я его сначала воспринял как Владимира:

Из века прошлого и снов
Премьер российский В.Зубков.
Страна же ко всему готова.
Он для детишек дядя Вова.
Он знает, чем живет корова.
Он восстановит план нам снова.
Прозрачно все, как два рубля.
А речка все течет Вобля.

Коллеги, больших успехов вам. И спасибо, что вы есть.


Александр Архангельский:

Все же давайте закончим не разговорами, а стихами. Мы договорились, что каждый прочитает по одному стихотворению и давайте в обратном алфавитном порядке. Татьяна Щербина.

Татьяна Щербина:

Письмо из крепости
Живу я в осажденной крепости,
противник мёрзнет, гаснет печь,
поскольку делать больше нечего,
он хлебцы ест, грызет и ест.

Ведь к бою смертному готовился
и штурм затеял мозговой:
отравленные стрелы, конница,
кричалки, караоке вой.

Дверь приоткрыв, чуть не упала я:
приехал цирк к нам в деревеньку,
на задних лапах мишки малые,
большие – те на четвереньках.

Тут он: «По крепостному праву я,
я свой, я личный мир построю,
что левое – то станет правое,
я крепость взял и всё былое».

И вот сидит, грызет сухарики
в избе моей на курьих ножках.
Антуриум, цветочек аленький,
цветет, и дует из окошка.


Елана Фанайлова:

Я прочту стихотворение из цикла «Жития святых в пересказах родных и товарищей. Был такой момент, когда все мои знакомые резко воцерковились в 90-е годы. И своими словами пересказывали истории, которые их поразили. Вот моя подруга Аня Стефанова пересказал мне «Житие Тихона Задонского». Тихон Задонский – отец русской духовной письменности, который поживал сначала в Новгороде, а потом в Петербурге, а затем царица Екатерина забросила его в мою родную Воронежскую губернию на укрепление нравственности и высокой духовности. Святитель нашел положение дел довольно удручающим, о чем писал довольно грустные отчеты. Он впал в некоторое ослабление здоровья и уехал жить из города и основал то, что теперь известно как Задонский монастырь. Он страдал приступами депрессии, сказал бы доктор. А вообще, святитель Тихон известен в православии как борец с унынием. Вот история, которая предшествует этой легенде.


Святитель Тихон мирно воевал
Свою депрессию; приехали дружки:
Купец, мелкопоместный дворянин.
Кого ещё найдёшь в такой глуши?
Он посылал за ними поутру,
Поскольку понял: плющит будь здоров,
Колбасит не по-детски, как кота,
Нейдёт ни строчки, в небе пустота.
Они приехали, с собою привезли,
Но не сказались Тихону, а он
Обрадовался, тут же усадил,
Посплетничали скромно по делам,
Отвлёкся, успокоился, сказал:
Ребята, мол, сидите, пейте чай,
А я пойду немножко помолюсь,
Поскольку я духовное лицо,
И вообще от сердца отлегло,
Как вы приехали, и я Ему скажу,
Что всё-таки нормальный человек
Гораздо лучше, чем противный бес.
А на дворе стоял Великий пост.
Они достали, только он ушёл.
И вот они колбаски и мясца,
Пока он в темноте зовёт Отца,
И водочки, и пива, и винца.
Вернулся Тихон. В келье красота:
Дым коромыслом, будто в кабаке,
Две красных рожи, не хватает баб.
Что сделал бы нормальный человек,
Не говоря о том, что суперстар,
Примерно Солженицын тех времён,
Пришедши просветлённым до глубин?
Сказал бы дорогим: пошли вы на.
Но Тихона уже не проведёшь
И Тихоном не сходишь зафука.
И он садится с ними продолжать,
Заметив, что друзья важней всего.
С тех пор Задонский Тихон, как молва
Передаёт, и в Житиях святых
Написано, заступник за писак
И всех других унылых мудаков.
Поскольку одиноко ремесло
Писателя, и некому сказать:
Мол, ай да Пушкин, ай да сукин сын,
И постманиакальный абстинент
За вдохновенье должен заплатить.
А Тихон, как за это пострадал,
Чуть морщится, но весело глядит
На то, как братец наш один сидит
И думает, что жизнь его прошла.
Такому Тихон пишет письмецо,
Где разъясняет принципы добра,
И каждое приватное лицо
Во сне его читает до утра


Тимур Кибиров:

Я продолжу православную тему. Стихотворение называется «Пасхальное».

Или рыло в камуфляже,
Иль педрила в макияже,
Или даже, или даже
В златотканых ризах поп…
- Ну а ты хотел чего б?

Ну, наверное, хотел я,
Чтоб преобразилось тело,
Чтоб возобновился дух,
Чтобы не было мне пусто…
Чтоб от лжи тысячеустой
Я замкнул бы слух…

В общем, ни одно из двух
Выбирать я не намерен,
Даже, даже - будь уверен! -
Ни одно из трех!

В камуфляже, в макияже,
В великодержавном раже
Не воскреснет Бог!

Пляшет смерть, кружатся беси…
Не воскреснет! Не воскресе!..

- Да уже воскрес, сынок!
Вытри глазки.
Чмок! Чмок! Чмок!


Сергей Гандлевский:

Выуживать мелочь со дна кошелька
Вслепую от блеска заката
И, выудив, бросить два-три медяка
В коробку у ног музыканта.
И — прочь через площадь в закатных лучах
В какой-нибудь Чехии, Польше…
Разбитое сердце, своя голова на плечах —
Чего тебе больше?

Евгений Ясин:

Я как бы под занавес. Последнее слово Александра Николаевича. Я хочу сказать два слова о своих сегодняшних впечатлениях. Я согласен с тем, что поэзия в чем-то схожа с наукой. Вот стихи Ходасевича, которые прочитал Гандлевский, это формула, можно сказать, науки. Потому что англичане говорят, что как бы каркас, основа ограничений, есть свобода. Это закон. Мне кажется, это исключительно актуально и для нашей страны. Единственно, что я хотел бы в связи с теми нотками, которые сегодня прозвучали, сказать две вещи. Первое. Я обращаюсь ко всем с просьбой быть немного более терпимыми. Потому что чего мы хотим? Если мы хотим демократии, то там нужно быть терпимым и мириться, уметь выслушивать разные мнения. Я сегодня был на заседании совета директоров компании «Северсталь-авто». Ну, какое это имеет отношение к нашему вечеру? Вы знаете – прямое. Потому что там рассказывали люди из современных компаний, как они оказались в системе острой конкуренции. Им пришлось перестраивать всю систему организации производства, внедрять японские бизнес-процессы, подчиняться жесткому ритму работы, потом вдруг обнаружить, что мы можем. Русский человека как-то привык про себя говорить, что он ленивый, равнодушный и ничего не может. Оказывается, что если все прилично организовать, то можем. И там совершенно другое настроение. Происходит очень важное дело – меняется менталитет. Меняется система ценностей. Вот мне представляется, что знамение эпохи как раз в этом. В чем? Вот 90-е годы, о которых говорят, что они проклятые, а я вот буду скоро на «Эхо-Москвы» про славные 90-е. Тогда была попытка штурмом поменять порядки, поменять менталитет. У нас были какие-то иллюзии. Но это на самом деле невозможно. Дело в том, что вся страна после 70 лет советской власти, очень архаичная, очень консервативная. Представьте себе, что каждому из вас захотелось похудеть, и вы должны себе отказывать в этом, в том. Это тяжело. И у меня такое представление, что все обрадовались свободе. А потом выяснилось, что свобода это не вседозволенность. И вот надо считаться с этим. Надо считаться с этим. И, естественно, появилось настроение у большинства – идите к черту, что вы о нас хотите, давайте жить, как раньше, отстаньте. И вот кощей – бессменный понимает, что его время пришло. И он может воспользоваться этой ситуацией. И пользуется. Все нормально и опирается на народную любовь, доверие. Но те поэты, которые пишут неплохие стихи о стремлении людей оставаться такими, какие они есть, это тоже естественно. Спасибо.

1 Здесь и далее цитаты из стихов даются в расшифровке «на слух», без сверки с источником.


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика