Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Петр Тодоровский: Право на правду

19.03.2009
В рамках проекта «Важнее, чем политика» смотрели и обсуждали новую военно-полевую драму «Риорита» выдающегося российского кинорежиссера Петра Тодоровского. Сквозные темы творчества Тодоровского – война, когда человек оказывается на краю жизни и смерти; любовь, когда люди беззащитны перед силой чувства; предательство, когда чужой выдает себя за своего. Все эти темы присутствуют и в фильме «Риорита», отрицательный герой которого – бывший вертухай, шаг за шагом и осознанно губит своих ротных товарищей. Что торжествует в этом мире– изощренная ложь или беззащитная правда?

Александр Архангельский:

Я сейчас с удовольствием Петру Ефимовичу предоставлю слово. Он несколько слов скажет о фильме. Посмотрим фильм и начнем разговор. Петр Ефимович, пожалуйста.

Петр Тодоровский:

Добрый вечер. Я скажу несколько слов, поскольку предстоит дискуссия после фильма. Этот сценарий был написан очень давно. Я вообще боялся его пускать в производство, потому что времена менялись. Вот при Ельцине я бы должен был снимать этот сценарий, но я как-то прозевал, я снимал легкие фильмы. Этот фильм в стороне стоит от всех моих предыдущих фильмов, совершенно не похожий на то, что я снимал до этого. Он жесткий. И мне захотелось приоткрыть еще маленькую страничку о той большой войне, в которой я участвовал.

Вы знаете, повод был совершенно незначительный. Мы по поводу другого фильма с оператором, художником искали трамвайную остановку и фотографировали. Это был где-то в Покровском-Стрешневе. И вдруг появляется такой маленький мужичок лет пятидесяти, в кепочке, как тогда были, плотный, говорит:

- А что вы тут хватаграфируете?
А мы говорим:
- Вот мы «Мосфильм». Мы собираемся снимать фильм.
- А документы с собой есть?
- Есть.
- А вы знаете, что это за здание?
И действительно как куб без окон, без дверей. Мы говорим:
- Нет, не знаем.
- Это секретнейший объект.
Мы говорим:
- Спасибо. Теперь будем знать.
- Нет, - говорит, - пойдемте.
- Куда?
- Я сказал, пойдемте.

И поднял такой крик. Тут люди стали останавливаться. Пошли. Он подходит, около дверей кнопка. Он знает, где кнопка, нажал. Там через какое-то время вышел капитан в зеленом околышке.

- Вот они хватаграфировали ваш объект.

Тот проверил документы, взял меня под руки, отвел в сторонку и говорит: «Как они мне надоели! Как они мне надоели! Ну, раз в неделю обязательно приводят шпиона».

Вот один из толчков к фильму. Я понял, что это порода, взращенная в наше время, в наше поколение, взращенная советской властью, потому что мы жили постоянно во вражеском окружении. Вокруг нас были шпионы, диверсанты. Их надо было вылавливать, доносить, доносить, доносить. Немедленно хватать и доносить. И мы верили в это. Мы любили Сталина. Мы обожали его. Мы шли на демонстрацию, когда я учился во ВГИКе, где-то в пятой, в шестой колоне, и вставали на цыпочки, чтобы увидеть головку Сталина, который стоял на Мавзолее, а потом колоссальное разочарование.

По поводу этой войны еще не все сказано. Лев Николаевич написал «Войну и мир» спустя пятьдесят лет после 12 года. У нас пока нет такого произведения. И в литературе есть хорошие, но «Войны и мира» нет, и нет фильма по-настоящему, потому что в основном были патриотические, наполовину ложные. Я вам советую, если удастся вам достать книжечку, маленькую книжечку Гавриила Попова, он к шестидесятилетию победы написал «1941 – 1945 год» и там он пытается уговорить наше высокое начальство, чтобы, наконец, рассказали правду об этой войне. Там разделы очень страшные: наши потери, немецкие потери, как наши насиловали немок. В Берлине сто тысяч немок обратилось в комендатуры наши, что их изнасиловали, и прочее, и прочее и прочее. Это очень интересная книга и очень серьезная. Страшно читать. Так что я вам желаю не очень приятного просмотра, потому что картина жесткая.

Картину украли сразу пираты. Диски продаются. Нам звонили из Америки, из Германии, что там картина крутится. Не успели даже закончить. Сами не успели посмотреть, как следует, когда она уже продавалась. И наш актер, который сыграл отца, он просто где-то в центре купил за 150 рублей диск.

Очень тяжело я комплектовал актерский ансамбль. У меня в центре семья деревенская из глухой маленькой деревни – отец и трое сыновей. И я понимал, что я не имел права взять ни Миронова, ни Машкова, ни одной звезды, иначе нечто нарушалось. И я долго искал. Естественно, чтобы актеры были даровитые, потому что если бездарный актер, то все. И чтобы они были не заснятые. И мне, кажется, это удалось. Спасибо что вы пришли. Посмотрим, кто кого во время дискуссии.

Просмотр фильма «Риорита»

Петр Тодоровский:

В работе фильм назывался «На память о пережитых страхах». Это название не я придумал. После войны сразу еще в Германии, расставаясь со своим большим другом капитаном Пичуговым, мы обменялись фотографиями. На своей он мне написал «Тодоровскому Пете на память о пережитых страхах». Но продюсер, надеясь, что картина все-таки попадет в прокат, категорически запретил это название, и мы, поскольку финальное убийство шло под «Риориту», назвали фильм «Риорита».

Вы знаете, эта картина снималась быстро. Денег было очень мало. Снимали мы в апреле в Белоруссии. Все вторые роли, кроме этой пятерки, исполняли актеры минских театров. Все буквально: и художник-постановщик, и художник по костюмам, в общем, вся съемочная группа, кроме этих пяти актеров, которых я привез, белорусские. И апрель был и холодный и дождливый и еще снежный. И за 20 ночных и 19 дневных смен мы сняли эту картину. И естественно в такой спешке есть в картине, к сожалению, накладки чисто мои режиссерские, потому что можно было сцены сделать более жесткими, более интересными, более… Ну, например, когда Бархатов рассказывает и очень переживает за эту женщину, которую пропустили через СИЗО. Так, когда она уходит и встает, нужно было, чтобы звук снаряда свистел и чтобы Сережа кинулся к нему и спас его буквально. Чтобы он его обхватил, посадил и бросил на землю, и они в обнимку сидят и там бы он дорассказал бы. То есть Сережа должен был его спасти. Конечно, по драматургии это было бы намного сильнее и интереснее. Но в этой спешке невозможно. И в ночные смены особенно, а они очень короткие и все короче и короче, уже майские дни и ночи короткие. Потом начинаем снимать в половине одиннадцатого и в четыре утра уже все заканчивается. Небо светлое, и снимать нельзя. Но это чистая такая технология.

Но я очень доволен актерами. Они очень любили свои роли, те образы, которые они создавали. И вы знаете, каждый из них в какой-то степени соавтор своей роли, потому что очень много они подсказывали, поскольку была у нас очень хорошая дружба. Очень важно, чтобы актер полюбил режиссера, то есть доверился ему, тогда идет очень сцепко, процесс очень интересно идет. Если актер не верит режиссеру, он видит, что режиссер не знает, что ему сказать, тут начинается. Актер ведь народ жестокий. С одной стороны они как младенцы. С другой стороны вот в такой ситуации они начинают иронизировать, издеваться над режиссером и прочее. В данном случае все было прекрасно. И я до сих пор с ними перезваниваюсь.

Эта картина, конечно же, не может понравиться, особенно сейчас. Как вы понимаете в центре отрицательный герой. А тенденция как раз наоборот сейчас будет вообще. Система кинопроизводства меняется. Пришел новый министр культуры. И ситуация такая, что идет такой довольно заметный откат в прошлые времена. Если вы обратили внимание, что происходит на телевизионном экране, там берут старые картины, патриотические и прочие и даже не самые лучшие я бы сказал. Поэтому «Риориту» ни один прокатчик, естественно, не взял, ни один канал не взял. Вдруг неожиданно для нас Первый канал взял картину, но не подписал договор. И вот она лежит уже более полугода, а тут еще кризис, поэтому судьба картина совершенно неизвестная. Увидите, будет она показана или нет. Но дело в том, что пираты сразу украли картину и она уже давным-давно продается. Диски. И нам звонили из Америки, из Германии, что они там смотрят картину. Ну, мы подумали, хоть так ее увидят энное количество зрителей.

Александр Архангельский:

Петр Ефимович, я переведу в режим диалога, хорошо? Я сюда тогда переберусь, чтобы зал мог задавать вопросы и участвовать в разговоре. Во-первых, нам повезло, мы увидели. Надеюсь, что чудо может быть и прокат продавится, но, во всяком случае, теперь есть и другие способы: есть и диски, есть и Интернет, есть и сарафанное радио. Будем надеяться.

Петр Тодоровский:

Она так потихоньку просачивается. Сейчас она начинает прокатываться в маленький клуб «Эльдар». Она вот с 19 числа там идет. Вот по клубам она видимо так и будет идти потихоньку.

Александр Архангельский:

Я просто напомню о нашем проекте. Евгений Григорьевич обычно это говорит, но поскольку Евгений Григорьевич запаздывает, я скажу. Это цикл встреч «Важнее, чем политика», где студенты и преподаватели Вышки, но не только Вышки, встречаются с людьми культуры. Культура для нас важнее, чем политика. И разговор мы начинаем обычно с того, что студенты имеют некоторый приоритет, потому что проект создавался для них. Ну и если они не пользуются своим правом, мы немедленно лишаем их этого права и передаем более активным старшим. Кто хотел бы начать разговор из сначала младших, если младшие не хотят тогда давайте старшие?

Петр Тодоровский:

Я хотел бы добавить два слова. Дело в том, что Бархатов практически говорит правду. К тем, кто были в оккупации, после войны «Смерш», то есть энкавэдэшники, приезжали в деревни, выясняли, кто как себя вел. И считались те, кто прошел оккупацию, предателями. Это был уже третий, четвертый сорт. Он практически говорит все правильно, так он провоцирует. Он искуситель, он дьявол. Кроме того, что он прошел соответствующее воспитание, этот идеологически нафаршированный человек, он сам по себе искуситель. Я вам должен сказать, что у нас была соседка на площадке, и у нее было такое счастье, если она первая прибежала и сообщила какую-то неприятность нам. То есть она просто светилась в этот момент. Допустим, Валерка, он был маленький, разбил стекло у соседки. Она прибегала и говорила: «Ваш Валерка разбил стекло». Первая. Главное, чтобы она первая сообщила эту радость нам. Вот такие люди есть. Их полно, оказывается.

Александр Архангельский:

Кто первый? Кто готов? Дозреваете? Не вижу. Прошу вас.

Антон Рунов:

Вопрос такой. По фильму может сложиться впечатление, что у командиров, у них к этому Бархатову почему-то больше доверия на первом шаге. То есть, потом все приходит на круги своя, но почему-то на первом шаге создается впечатление, что именно таким доверяют. Так ли это?

Петр Тодоровский:

Когда у командира в батальоне случается такое ЧП, когда происходит самострел, предатель убежал с переднего края, то, конечно же, командир смотрит: этот дисциплинированный, прошел какую-то школу, он давно в армии, много лет был охранником в лагерях, поэтому доверие, действительно, да. Почему бы и нет? А кому ему еще доверять? Это вот такой дисциплинированный, очень образцовый человек для него.

Девушка, Высшая школа экономики:

Хотела спросить про мотивы, почему Бархатов так спровоцировал отца? Потому что первого сына, старшего, Арсения, он спровоцировал на преступление, как Мефистофель, искуситель: «Ты можешь сделать преступление» и тот сам пошел на это, да? Сергея он убил за часы и мучался, то есть он не сразу его убил. То почему он так легко погубил отца и было ли это вот именно… У меня было такое впечатление, что он хочет доказать Сергею, что вся семья и так уже умерла, дай мне эти часы. То есть он так был зациклен на этих часах? у меня не возникло ощущения, что он действительно так ненавидел этого отца и считал, что он действительно сделал такое преступление.

Петр Тодоровский:

А он никого не ненавидит. Он так создан. Это его нутро. Это его воспитание. Это его биология. Просто вам трудно это понять. Я вам просто привел один пример про этого мужичка, который уже в наше время, совсем недавно, четыре – пять лет тому назад, борется со шпионами. Этот герой – дьявол, он искуситель, я повторяюсь. Он этим живет. Он хочет выяснить, почему? Ему это интересно. И он говорит правильно, и правду говорит, что если ты получишь орден, то не так будут к тебе придираться, почему ты был в оккупации. Понимаете? А надо понимать, что происходило после в тех местах, в тех республиках, районах, где люди остались под немцами. Вот и все.

Екатерина Гениева:

Во-первых, я хотела сказать огромное спасибо за этот фильм. На самом деле не знаю, у кого вообще хватает силы говорить после этого фильма. Лучше всего было бы помолчать и подумать, что мы увидели. Но поскольку мы обсуждаем, у меня есть к вам предложение практического характера. Я очень сомневаюсь, что этот фильм в ближайшее время нам покажут на больших экранах. Я очень бы хотела, чтобы показали, но очень в этом сомневаюсь.

Петр Тодоровский:

Ловлю вас на слове.

Екатерина Гениева:

Нет, это вы уже сами сказали, я повторила только за вами. Но очень хочется, чтобы этот фильм увидели, и не только вот эта замечательная аудитория Высшей школы экономики, но увидели его большее количество людей, которые сейчас будут всячески готовиться к отмечанию 65-летия Победы. В той библиотеке Иностранной литературы, которой я имею честь руководить, есть программа. Мы составляем такие военные комплекты книг, которые посылаем в самые разные места. Вот если бы мы с вами могли каким-то образом уговориться. Мы выкупить этот фильм, конечно, не можем, но мы с вашего разрешения могли бы вот в эти комплекты, которые идут в огромное количество регионов, этот фильм вкладывать. Но для этого нужно ваше разрешение, потому что без вашего разрешения это такое отчаянное нарушение авторского права. Я, конечно, могу его просто пойти и купить за 150 рублей – незаконно, зато в огромном количестве, но все-таки мне было бы это стыдно делать.

Петр Тодоровский:

Все права у фирмы «Мирабель». Это было бы замечательно. Я вам заранее благодарен. Это очень серьезное продвижение. Так что это было бы просто замечательно. Спасибо.

Александр Архангельский:

Ирина Ясина.

Ирина Ясина:

Спасибо. Петр Ефимович, у меня вопрос про будущее. Вот Пашка нарожал еще троих сыновей. И они точно также пошли косить как, наверное, косил этот Александр Григорьевич со своими тремя сыновьями. А ничего кругом не изменилось. Как сложится судьба этих трех новых сыновей?

Петр Тодоровский:

Глупые зрители иногда посылают желание продлить эту историю…

Ирина Ясина:

Нет, я не посылаю.

Петр Тодоровский:

…и снять еще одну серию.

Александр Архангельский:

Это умный зритель.

Петр Тодоровский:

Вы знаете, он, Пашка, который трижды должен был погибнуть, если вы помните, первый раз, когда он надел шинель с убитого. На фронте точно говорили, что если наденешь шинель с убитого все, считай себя мертвецом. Дальше, пуля попала. Везучий. А такие были ребята. Пуля ворвалась в шапку-ушанку, вытащила всю вату и застряла наверху. И третий раз пуля попала в пряжку, в ремень. Он должен был трижды погибнуть. Но он как раз-то и остался жив и он продолжатель рода.

Ирина Ясина:

Я про другое спрашиваю, Петр Ефимович.

Я к тому, что, практически да, что эта история в современности ведь может повториться. Она просто будет иметь другие обстоятельства. Но бархатовы остались в огромном количестве.

Петр Тодоровский:

У нас все может повториться. И сейчас как раз мы двигаемся, у меня такое ощущение, туда, в том направлении. Но дело в том, что просто жить – это прекрасно, это так интересно, это так заманчиво, так много узнаешь. И поэтому несмотря на всю эту политику, всю эту идеологиу и все такое, все-таки люди живут, они будут рожать детей, они будут счастливы этим. Это же ведь, понимаете, не то что «Мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз». Вы помните, такая песня была? Мой адрес – это мой дом, это мой сосед, это лавочка в деревне, ну, не знаю, это береза. Вдруг мой адрес не дом и не улица, мой адрес Советский Союз. Ну, что-то такое.

Константин Ширанов:

Скажите, пожалуйста, а какая все-таки, немножко наивный вопрос, но цель создания фильма? Не только же показать правду о войне, которой она была и, может быть, и сейчас есть, если брать Чечню. Но, может быть, более глубокая какая-то мысль была? Хотелось бы услышать, а не додумывать самому (я-то додумаю), а автора услышать.

Александр Архангельский:

Что вы хотели сказать своим произведением?

Петр Тодоровский:

Я пытался приоткрыть еще маленькую страничку, сказать о той части войны, о которой у нас ни в одном фильме не говорилось. Потому что война была большая. Четыре года – это была жизнь, и там было все, что угодно: смерть, предательство, бездарные командиры, любовь. Малейшая возможность, если выводили во второй эшелон, а тем более в баню. Или если ты попал в госпиталь, то это счастье, хоть и с ранением, потому что там санитарки. Там вечером уже танцы, аккордеон, там жизнь, понимаете? Это мечта была. Я хотел приоткрыть, что есть не только победоносные оптимистические картины, где наши все время побеждают. Просто маленькая история, крохотная история про эту семью, которая напоролась на очень заидеализированного человека. Больше я ничего не хотел сказать. Вот и все: что всякое бывает на войне.

Я мог бы рассказать еще и более страшные истории. Вообще, снимая фильмы о войне, я вспоминал только светлые истории. Если взять мой первый фильм «Верность», или «Военно-полевой роман», или «Какая чудная игра», или «Анкор, еще Анкор» - там много юмора. Здесь я не мог обнаружить юмора, в этой истории. Вот никак. А это очень важно. Это часть жизни. Это как раз очень хороший баланс. А в такой ситуации не смог почему-то. Или же потому, что я ушел уже в плотные слои, в смысле возраста, или весь юмор, который у меня был, который мне Бог дал, я этим пользовался очень легко, в данной картине никак не поворачивалась голова вот в ту сторону. Когда я писал сценарий еще, я пытался, но… Это же не задача рассмешить, да? Надо, чтобы это складывалось из каких-то столкновений характера и определенных ситуаций, чтобы это было необходимо в картине. Тут я не обнаружил. Это мне минус.

Марина Красильникова:

Я зацепилась за ваши же слова. Сейчас, комментируя, вы сказали «последнее убийство» Бархатова, поставив, как мне показалось, тем самым его в ряд со всеми предыдущими убийствами. С другой стороны его убийство тянет на Happy and. Там зло-то вроде наказано, злодей повержен, хотя здесь маленький комментарий. И я бы не сказала, что Бархатов тянет на роль дьявола. По-моему, его страшная составляющая состоит в том, что он как раз такой мелкий на самом деле очень, обыденный искуситель. На дьявола он не тянет. Мне эта коллизия показалась среди прочего и попыткой Happy and. А если нет, то развейте эту мысль, пожалуйста.

Александр Архангельский:

То, что Бархатов после убийства сам убит – это Happy and? Так или нет?

Петр Тодоровский:

Я думаю, что зритель будет крайне доволен этим финалом. Это самосуд, который запрещен в нашей стране, потому что его должны были судить по-настоящему, а это чисто эмоциональный выход. И поэтому для зрителя я это делал. Не для критики, а для зрителя. Крайне необходим именно такой финал.

Марина Красильникова:

Кому необходим?

Петр Тодоровский:

Мне в первую очередь. Я иного финала не представлял себе. Я же все-таки сочинитель. Я сочинил эту историю.

Александр Архангельский:

Это Happy and?

Петр Тодоровский:

Да, это Happy and. А почему бы и нет? После таких трагедий, после того, как он уничтожил троих – это счастливый Happy and. И я оставил Пашку. Вы знаете, Пашка – это любимец в группе был, Яша Шамшин из Питера. Он окончил Ленинградский институт театра, музыки и кино и работал рабочим на сцене, потому что у него двое детей, хотя ему 22 года. Его просто как актера не использовали. Я искал именно такой тип, просто видел. И уже надо было уезжать на съемки в Белоруссию, а я все никак не мог найти. Были хорошие ребята, но не такой типаж… И вдруг мне показали фотографию. Немедленно вызвали его из Питера, а времени нет, у меня сегодня самолет. Он появился буквально за два часа до того, как мне надо было уже улетать. И поэтому у меня с ним была такая репетиция. Я говорю: «Яков», - а он по роли Паша, - «ну-ка, покажи мне верблюда». Он показал мне верблюда. «Хорошо. Покажи мне змею», - а мы вдвоем в комнате. Он замечательно показал мне змею. «Покажи мне обезьяну». В общем, я перебрал всю зоологию и утвердил на эту роль. Уже потом, в Минске, я отдельно с ним, конечно, занимался, но этого мне хватило для того, чтобы он замечательно сыграл этот образ.

Конечно, претензии будут. А вы увидите, что критика будет писать. Меня будут уничтожать, но я готов к этому. Не первый раз. По поводу «Анкор, еще Анкор» я получал жуткие письма с угрозой, где были такие реплики: «Не забывай, что у тебя внуки есть» и прочее и прочее. Хотя это была легкая, веселая картина.

Александр Архангельский:

Не очень легкая.

Петр Тодоровский:

Легкая, легкая. Там много юмора. Там очень интересные образы, просто финал тяжелый, печальный. Вы, если обратите внимание, вот у меня так получается. Допустим, я снимаю «Военно-полевой роман», а потом я снимаю «Ретро втроем». Это картина – римейк по замечательному немому фильму, простите меня, чуть ли не 1929 года. В то время эта картина была запрещена для показа в воинских частях.

Я снимал «Любимую женщину механика Гаврилова». Я каждый раз после военной картины, пару картин таких вот легких, веселых снимаю, и чтобы получить удовольствие и порадоваться, и чтобы выложиться в этом жанре, в этом материале. А потом вдруг война не отпускает меня. Не отпускает, нет, нет. И опять хочется снять о войне, о людях на войне. Впервые в этом фильме у меня есть маленькая атака, а так никаких атак, никаких отступлений, ничего нет – люди и их взаимоотношения в нечеловеческих условиях.

Барбакадзе:

Я весьма сожалею о том, что я присутствую на показе этого фильма здесь. Это уже второй случай, когда показывают фильмы, которые нельзя посмотреть нигде, кроме как в Вышке. То есть, как бы кинематографический Самиздат.

Александр Архангельский:

Первый случай был фильм Андрея Смирнова «Свобода по-русски». Продолжайте, пожалуйста.

Барбакадзе:

Мне бы очень хотелось, чтобы фильм Петра Ефимовича увидели люди раньше, чем прочитали люди то, что собрано в антологии Самиздата, который я хочу Петру Ефимовичу подарить и пожелать ему всяческих успехов.

Петр Тодоровский:

Спасибо.

Игорь Матвиенко:

Добрый день. Петр Ефимович, я хочу присоединиться и сказать вам спасибо. А действительно, через 65 лет, почти семьдесят лет после войны, и великой и трагичной, правда по крупицам дойдет до наших сердец, умов. И этот фильм наглядное тому подтверждение сегодня. И я думаю, я верю почему-то, что уже в этом году фильм выйдет на широкие экраны кинотелевизионных, потому что общественное мнение прорвет плотину цензуры, косности определенной. И чем больше будет таких просмотров, тем лучше для судьбы этого фильма.

Петр Тодоровский:

Дай Бог, вашими словами....

Игорь Матвиенко:

А теперь, Петр Ефимович, вопрос. Я все же видел во время фильма все время противоречия. Это март 1945 года. Это последние недели войны. Это Восточная Пруссия. Но это люди, советские солдаты, они получаются из фильма как бы не советские люди. Они не говорят тем языком, коммунистически-советским. Они идеологически не подкованы, они не знают, за что воюют. Пример: семья, которую за пять минут вывезли, собрали на войну, по-сталински так, жесточайшим образом. И я все время ловил себя на мысли: эти люди, которые показаны на экране, могли защищать Брестскую Крепость в июле 1941, и дальше, или, например, Сталинград? Вот здесь противоречие есть.

Какие-то это не советские люди.

Даже вот такая сцена, когда происходит этот боевой крик привычный «За Родину! За Сталина!», как-то вяло, как-то не натурально.

Петр Тодоровский:

Я с вами не согласен, нет. Я считаю, что семья Пичуговых абсолютно советские люди, работящие. Они, может быть, не лезут в политику, но это люди, на которых держится земля.

Татьяна Тарабанова:

Я историк. Я преподаю в Московском университете на факультете иностранных языков. Я хочу сказать спасибо. Я из того поколения, у которых дедушка воевал. Мои дедушки воевали, один выжил. И мне было интересно с точки зрения вообще по жизни, что там было. И вот то, что я увидела сегодня это то же, что я поняла из рассказов от моих родственников, кто прошел эту войну или помнил ее. То есть для меня это было, скажем, по настроению действительно правдой. Я хочу возразить молодому человеку, я увидела то же, что я слышала, собирая вот эту народную бытовую историю. И в этом смысле большое спасибо.

Петр Тодоровский:

Вы знаете, я вам хочу прочитать стихи замечательного драматурга, поэта, сценариста, к сожалению ушедшего из жизни – это Александр Володин, с которым я имел радость и удовольствие не только общаться, а снять фильм по его сценарию. Он назывался «Фуксик», где в главной роли был Зиновий Гердт.

Он написал такие стихи:

Простите, простите, простите меня.
И я вас прощаю, и я вас прощаю.
Я зла не держу, это я обещаю.
Но только вы тоже, но только вы тоже
Простите меня.
Забудьте, забудьте, забудьте меня.
И я вас забуду, и я вас забуду.
И слово даю, я вас помнить не буду,
Но только вы тоже, но только вы тоже
Забудьте меня.
Как будто мы жители разных планет.
На вашей планете я не проживаю.
Нет, я вас уважаю, я вас уважаю,
Но я на другой проживаю, привет.

Дело в том, что я не рассчитываю, что всем картина понравится, поэтому я совершенно спокоен. Я знаю, что она многим не понравится.

Игорь, предприниматель:

Хотелось бы оттолкнуться от спича помощника уважаемого депутата и такой простой вопрос. Фильм не получил путевку на большой экран. В связи с этим киночиновники какое объяснение дали: это неформат, рано обществу показывать такие картины, или еще как-то? Спасибо.

Петр Тодоровский:

Вы знаете, кинопрокатчики, которые захватили кинотеатры, они являются хозяевами, поэтому они ничего не объясняют. Просто: «Мы картину не берем. Она не даст нам доход. Мы не заработаем на ней». Вот главная оговорка. На телекомпаниях говорят, что это не наш материал, неформат и все такое. Мы обращались – Второй канал отказал, потом НТВ отказал. Наконец обратились в Первый канал и к нашему большому удивлению они взяли. Они взяли картину, и мы надеялись очень, но тут случился кризис. На Мосфильме пустые коридоры и висят огромные объявления. Стоимость аренды сокращена на 40%, на 50, на 60%.

Светлана Кондрахина:

Петр Ефимович, спасибо за фильм. Фильм действительно замечательный. Но у меня два вопроса. Если мой вопрос будет как-то дублировать уже ранее прозвучавшие, вы извините, пожалуйста. Первый вопрос вот с чем связан. Удивительный финал кульминации. Вроде как кульминация и она приходится на финал. Так было задумано, что расправа венчает фильм – это возмездие, смерть Бархатова?

Петр Тодоровский:

Финал и кульминация? А кульминация и финал это одно и то же.

Светлана Кондрахина:

Хорошо. Можно второй вопрос? Скажите, пожалуйста, когда вы писали сценарий, вы уже знали, что Бархатов будет мертв, то есть то, что произойдет, то есть он будет жестоко убит?

Петр Тодоровский:

Обязательно.

Светлана Кондрахина:

То есть у него не было шанса остаться в этой жизни.

Петр Тодоровский:

Именно таким образом. Только таким образом: они могли его застрелить, они могли его я не знаю, заколоть, но именно так.

Светлана Кондрахина:

Собаке собачья смерть, так скажем. Спасибо.

Петр Тодоровский:

Да.

Мария Сарычева:

Я тоже историк из МГУ И я тоже хочу сказать большое спасибо за этот фильм. И я хочу еще раз поднять вот эту тему, что каналы, компании не взяли эту ленту к прокату. Когда я фильм смотрела, то для меня как для историка XX века, в общем-то, это не было откровением – эта вся грязь, которую показывают в фильме. Историкам известно, что война состоит не только из побед, не только из патриотизма, пропаганды, но и из вот этой вот грязи. И когда я смотрела этот фильм я, еще не зная конца, я все время думала: нет, наверное, такое нельзя показывать сейчас. Пусть вот эта сторона, она будет для историков: вот эти все факты низости, ну, вот именно эта грязь.

И еще я думала о своем деде, который тоже в 1943 году пошел на фронт, прошел всю войну. Он до сих пор жив, слава Богу. И тоже из его рассказов я знаю, что на войне было больше того, чего вообще лучше не вспоминать, и он не любит вспоминать войну. Я даже вот думала, нет, мне не хотелось бы, чтобы мой дед это посмотрел, этот фильм, и вспомнил вот это все. Но потом, когда все-таки дошли до финала, мне финал очень понравился. И я подумала, не, это даже может быть очень идеологически верный финал. И почему он может быть актуальным и сегодня в контексте нынешней пропаганды, что вся грязь осталась там и вот эти все низкие люди, потому что первый сын, я была рада, когда его расстреливали, действительно. Но я хочу сказать, что например, мой дед, он ушел на войну в 17 лет. Когда его забирали на фронт, он играл в чехарду, он был ребенком. Но он не совершил вот такой вот поступок. А этот взрослый мужчина, который тянется к женской юбке? Но у меня такая точка зрения. И я думаю, что может быть прекрасно, что такой фильм был создан, но может быть не сейчас. Хорошо бы, чтобы еще время прошло. Но, спасибо. Фильм мне очень понравился и фильм очень честный.

Петр Тодоровский:

Я вам скажу, что я не согласен с вами. Если вы внимательно слушали по поводу старшего сына, он рассказывает, что ему не дали попрощаться. Он очень любит женщину, эту девушку. Он без нее жить не может. Ему не дали попрощаться.

Ирина Ясина:

Если женщина радуется расстрелу, это о чем говорит?

Петр Тодоровский:

Он делает это по своей наивности, по своей глупости. Он же из глухой далекой маленькой деревни.

Денис Постнов:

Такой вопрос к Петру Ефимовичу. Я даже не знаю, у меня два вопроса есть, но постараюсь кратко оба сформулировать. Первый вопрос такой, как раз по поводу финала фильма. Мне действительно фильм понравился и я считаю, что он как было уже отмечено, фильм такой действительно жесткий. Я бы даже сказал мужской фильм, потому что основные все герои мужчины.

И по поводу финала непосредственно фильма, не поводу сцены убийства Бархатова, а по поводу самой последней сцена фильма, где показывается этот Паша, может быть для него счастливое будущее, где он со своими детьми уже. И с моей точки зрения, может быть я как-то спорю с творческим замыслом, пожалуй, на меня бы этот фильм произвел еще большее впечатление, если бы он оборвался на той сцене, на финальной, где произошло это убийство этого Бархатова. Это первый вопрос.

Петр Тодоровский:

По этому поводу будут писать, что эта сцена как бы подкрасит немножко зрителю впечатление после такой тяжелой картины, после такой трагической истории, когда люди погибли не от войны, а от одного человека. Дескать, автор фильма хотел немножко зрителю такой халвы подбросить: «Вот смотрите». А я думал о том, что Пашка остался жив, чтобы сохранить род, возродить род, возродить семью.

Денис Постнов:

И еще второй вопрос такой тоже небольшой. У меня тоже у самого дедушка воевал. И он ушел на войну, когда ему было 17 лет. Немного воевал в конце войны как раз. И такой вопрос. Слава Богу, мы имеем возможность посмотреть фильм в таком месте как Высшая школа экономики, и все-таки молодежь тут присутствует. Вот мне кажется, что, может быть, не Петру Ефимовичу отвечать на этот вопрос, но, тем не менее. По вашему мнению, как вообще нам решить такую задачу, чтобы молодежь как-то начала больше вспоминать о той войне, потому что мне кажется, часто она забывается и как-то легкомысленно все живут. И если больше бы вспоминали, то, мне кажется, было бы для нас лучше.

Петр Тодоровский:

Я вам должен сказать больше. Если мы не будем напоминать о том времени, о сталинском времени, о тех порядках, о тех жутких лагерях, где трудились миллионы людей, рабы, даром, - все стройки коммунизма построили практически эти люди, невинные в большинстве случаев, - и если мы не будем об этом напоминать, оно обязательно вернется.

Я вам должен сказать, что в Германии немцы в этом смысле проводят огромную работу. Хоть раз в неделю по телевидению показывают и Освенцим и вот эти бульдозеры, которые загребают не трупы, а уже скелеты и прочее и прочее. Какие-то выступления политиков по поводу положения, которое сложилось в Германии и т.д.. У нас, к сожалению, об этом молчат, и никакого покаяния в этом смысле нет. И еще раз повторяю, самое печальное и самое страшное, что многие молодые люди не хотят это знать. А это закончится именно тем, что это вернется, те порядки, те жуткие времена, в которых нам пришлось жить.

Анастасия Гундарева:

Когда я уже держала в руках микрофон, вы озвучили многие вещи, которые я как раз собиралась сказать. Большое спасибо за то, что вы обратили внимание на войну, но не с точки зрения ура-патриотизма, каких-то имперских символов, советских символов, а именно с точки зрения повседневности и проблем, скажем так, человеческой души, негативной стороны человеческой души, которая во время войны обостряется. И все участники войны, они это прекрасно знают, потому что они через это прошли, они это видели. Как правило, когда ветераны шли рассказывать о войне, они акцент делали на других вещах. Но я помню, что мне рассказывала моя бабушка, прошедшая всю войну, инвалид войны, ныне покойная. Она как раз говорила о том, что бывают самые разные стороны. Вот то, что здесь назвали грязью, которую нежелательно показывать сегодня, вот я как раз благодарю вас за то, что вы все это показали, что вы на это обратили внимание. И причем это ведь грязь, которая существует и ныне. Совершенно справедливо сказано о том, что сейчас таких людей много. И их становится, кстати, больше. И спасибо, что через вот это усиление в контексте войны вы обратили внимание на эти черты, о которых надо думать и надо говорить. Огромное спасибо.

Петр Тодоровский:

Я обратил внимание на то, что когда хвалят, я лучше слышу.

Елизавета Черненко:

У меня не вопрос, у меня просто зрительский комментарий. Опять-таки, огромное спасибо за фильм. Очень понравился. Очень мне нравится, что здесь много не стратегических каких-то сцен – наступление и т.д., а показана жизнь людей. Именно вот эти моменты. Здесь прозвучал комментарий, что вроде как это не советские люди, не могли защищать Брестскую крепость. Я из Белоруссии, я из города Бреста и у меня все корни там. Я хорошо знаю историю Брестской крепости. И я вот вижу, что, действительно, это очень советские люди, это очень белорусские люди. И в этом смысле большое спасибо, потому что все это, даже фрагменты маленькие с картошкой, когда отец заказывает, это все было очень близко к действительности. А в Брестской крепости, кстати говоря, были не белорусы. В основном это были люди со всех стран Советского Союза и у нее своя история. Спасибо большое за фильм.

Петр Тодоровский:

Спасибо, что вы пришли, что вы так активно включились в дискуссию. Мне очень приятно побывать в знаменитой школе, в Высшей школе экономики. И я много слышу и не пропускаю выступления Евгения Григорьевича и на «Эхе», и в прессе. И я думаю, что вам очень повезло, что вы имеете счастье общаться с этим замечательным человеком, которого я очень люблю.

Ирина Ясина:

Если можно, Петр Ефимович, еще одну секунду. Тут прозвучал очень хороший вопрос о том, как для молодежи сделать интересной эту тему. Так вот, именно, показывая такие фильмы. Потому что когда по телевидению или в кино идет такой вот псевдо-голливудский боевик, где наши хорошие, а те плохие и все черно-белое и все, конечно, очень ура-патриотичное, так что даже можно историкам из МГУ это смотреть, это здорово, но понимаете – это не интересно. Это абсолютно не интересно. А ваш фильм, он заставляет думать, и он прошибает любого человека – и молодого, который никогда про это не думал. Конечно, потому что для наших детей это уже история. И для ваших внуков это уже совсем история. Понимаете, по большому счету 1940-е годы и 1920-е годы для наших детей – разница невелика. И то и другое никак, никоим образом, не ощутимо, поэтому ваш фильм невероятно важен. И его надо показывать, конечно, так же как я показывала на своих семинарах фильм Анджея Вайды «Катынь». С большим трудом, объясняя ребятам, но под конец обалденная реакция. Всем было очень интересно им. Спасибо вам.

Петр Тодоровский:

Спасибо. Это очень серьезная проблема. Очень нужно, чтобы фильмы снимали молодые люди, которые себе позволили бы рассказать правду. Есть такой режиссер Балабанов. Его поругивают, его многие не хотят смотреть, но он эту правду-матку настойчиво показывает, нашу жизнь, сегодняшнюю жизнь. Если посмотреть «Груз 200», то можно понять то, что происходит вокруг нас.

Евгений Ясин:

Спасибо вам большое. Мне тоже в жизни повезло, что я знаком с Петром Ефимовичем. Я очень его люблю, мы дружим.
А вот здесь моя дочь упомянула фильм Анджея Вайды «Катынь» и мне кажется, они чем-то очень похожи.

Ирина Ясина:

Который тоже у нас не пустили в прокат.

Евгений Ясин:

Ну, кроме этого. Почему не пустили – понятно, потому что остро, потому что чиновники боятся, что их заругают и потому что есть такое опасение, что понравится. Вот это, мне кажется, самое опасное, потому что если понравится, начнут обсуждать, начнут люди думать о том, что, так сказать, жизнь не только может быть в кайф, а вообще-то надо думать. И сообразно этому также думать и о том, что делается с твоей страной. Поэтому это серьезный фильм. А сходство, мне кажется, этих двух фильмов заключается в том, что два выдающихся режиссера решились в конце сказать все (ну извини Петя, что я так, мы же все понимаем, что ты не молод и я даже немножко моложе), что несли как груз в себе. Груз от войны, груз оттого, что они пережили, от невысказанного. И вот как большие люди, которые понимают, как говорил Жванецкий, что «писать, как и писать, надо тогда, когда больше не можешь», они сделали эти фильмы, понимаете? Они о сокровенном, они о таком, что трудно высказать, но это люди должны знать, понимать. А вопрос о природе того строя, с которым мы недавно расстались, и по поводу которого все время вокруг нас люди ностальгируют и ожидают, что что-то еще вернется и мы построим великую державу и т.д. вообще-то с голым задом.

И поэтому такие фильмы исключительно важны. У меня был случай, когда ваш коллега Андрей Сергеевич Смирнов по поводу другого фильма, который мы тоже здесь показали, «Свобода по-русски», жаловался, что там ничего такого нет, почему они его не пропустили? я даже, говорит, снял Грызлова, даже Слизку и депутатов всех показал, почему они не показали? и деньги давали, а потом не показали. И я его поздравил. Я ему сказал: «Дорогой Андрей, ты получил высшую награду России. Тебя не показали».

Александр Архангельский:

Спасибо вам всем.




комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика