Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Научный Семинар

Социальное рыночное хозяйство

16.04.2009
В рамках научного семинара с докладом выступил профессор, доктор экономических наук, заведующий кафедрой экономического анализа организаций и рынков ГУ-ВШЭ Рустем Нуреев. Оппонировали докладчику профессор, доктор экономических наук, заведующий кафедрой мировой экономики ГУ-ВШЭ Владимир Гутник и профессор, доктор экономических наук, декан факультета социологии ГУ-ВШЭ Александр Чепуренко.

В рамках научного семинара с докладом выступил профессор, доктор экономических наук, заведующий кафедрой экономического анализа организаций и рынков ГУ-ВШЭ Рустем Нуреев. Оппонировали докладчику профессор, доктор экономических наук, заведующий кафедрой мировой экономики ГУ-ВШЭ Владимир Гутник и профессор, доктор экономических наук, декан факультета социологии ГУ-ВШЭ Александр Чепуренко.




Евгений Ясин:

Я предлагаю вам сегодня обсудить проблемы социального рыночного хозяйства. Повод есть: книга «Социальное рыночное хозяйство», подготовленная большой группой ученых. На мой взгляд, это исключительно важная и интересная проблема. Когда заходит речь о социальном рыночном хозяйстве, более или менее образованные люди понимают, что речь идет о Западной Германии, о реформах, которые проводил Людвиг Эрхард. Но даже эти весьма образованные люди почему-то уверены, что Эрхард был большим гуманистом, сторонником государственного вмешательства с целью обеспечения высоких социальных гарантий всем гражданам. Этим он и отличается от Гайдара, например, или от других «извергов-либералов», которые проводили реформы в другое время. Люди, которые сидят сегодня за этим столом, отличаются тем, что они знают истину и по первому вопросу, и по второму, и, наверное, по некоторым другим вопросам, так или иначе связанным с этой темой. Проблема социального рыночного хозяйства состоит в том, чтобы, с одной стороны, быть эффективным в рыночном смысле, который доказывается экономической теорией, а с другой стороны, быть по душе людям, понимающим свою меру ответственности и меру ответственности, которую берет на себя общество. С моей точки зрения, это очень важно для понимания того, что происходило и происходит в нашей стране. Это не отстраненный теоретический вопрос. Я рад, что Рустем Махмутович Нуреев предложил нам обсудить эту тему, и я передаю ему слово. Хочу также представить наших оппонентов. Это Владимир Петрович Гутник, заведующий кафедрой мировой экономики, и Александр Юльевич Чепуренко, декан факультета социологии. Прошу вас.

Рустем Нуреев:

Спасибо большое. Прежде всего хочу сказать, что я не волшебник, я только учусь. Я не считаю себя большим специалистом в области социального рыночного хозяйства, каковыми являются коллеги, сидящие рядом. Но, мне кажется, что тема эта чрезвычайно интересна. Еще хочу подчеркнуть, что это вторая книга в серии «Экономическая теория: традиции и современность», которую издает факультет экономики. В эти книги обязательно включены оригинальные тексты. В данной книге их три. Вторая часть всегда посвящена истокам этих концепций, я в своем выступлении немного об этом поговорю. Здесь очень любопытные работы, связывающие социальные принципы христианства и рыночного хозяйства. Наши книги как раз и отличаются своим тематическим характером, совокупностью авторов, последовательно развивающих свои идеи.

С моей точки зрения, сейчас происходит развитие институциональных концепций, в которых, к сожалению, концепция социального рыночного хозяйства занимает недостаточное место. Более того существуют разные интерпретации этой темы. Евгений Григорьевич совершенно справедливо подчеркнул, что в основе данной концепции, все-таки, есть классические либеральные основы. Они связаны с тем, что перед многими экономистами стояла проблема: как данный порядок должен возникнуть? Получается внутреннее противоречие: с одной стороны, государство должно быть чрезвычайно сильным, чтобы граждане выполняли все правила игры и соответствующие нормы, а с другой стороны, возникает опасность, что есть государства защищающие, а есть государства производящие. И надо следить, чтобы первое не переросло во второе.

А еще раньше В. Ребки выступил не столько против государства как такового, сколько против его тоталитарных тенденций. Он резко критиковал фискальный социализм кейнсианства, который способствовал усилению государства, считая, что граждане, которые не принадлежат к различным союзам, оказываются отделенными от принятия судьбоносных решений. Поэтому усиление влияния государства на экономическое развитие страны делало актуальным вопрос о том, в чьих интересах работает этот аппарат, кто контролирует государственную машину. И первым условием государственной интеграции, на самом деле, должно являться свободное государство, в котором повиновение и порядок существуют с согласия граждан, а государство выступает как вторичное. Естественно, возникают проблемы в создании рыночного хозяйства, поддержании структуры и иных форм. Я не буду на этом особо останавливаться, более подробно об этом можно почитать в книге.

А. Рюстов призывал поддерживать структурные изменения путем содействия приспособлению хозяйствующих субъектов. Он говорил о необходимости развития данного хозяйства, он даже возглавлял общество с названием «Социальное рыночное хозяйство».

Самый большой вклад в основы данной концепции были заложены в трудах В. Ойкена, в целом ряде его работ. Прежде всего, в «Структурных изменениях и кризисе капитализма», работе, опубликованной в 1932-м году. Он показал, что особые группы интересов, монополистические объединения подрывают основы рыночного хозяйства, что рынок без конкуренции – это фикция чистейшей воды. Поэтому государство, которое поддерживает монополию, приобретает, фактически, деспотические замашки. В «Основах национальной экономики», работе, опубликованной 1940-м году, он сформулировал положение о взаимозависимости порядков: экономического, политического и социального. Позже в работе, опубликованной уже после его смерти, «Основные принципы экономической политики», он выделил идею о том, что государство организует рынок, проводя политику порядка.

Итак, немецкая традиция состоит в том, что все должно быть создано и организовано, с одной стороны, а с другой, что организация не должна задавить рынок и свободную конкуренцию. Эта проблема часто возникает в работах разного рода экономистов. С точки зрения В. Ойкена, решающим элементом этого порядка должна стать свободная конкуренция. Он, работая в Фрайбурге, в тесном контакте с Ф. Бемом, правоведом, пытался создать основы сильного правового государства, которое может стать гарантом сильной рыночной экономики. Я еще раз подчеркну, что в трактовке Ф. Бема сильное государство – это не то государство, которое раздает налево и направо многочисленные льготы, а то, которое использует политическую власть для создания условий для честной конкурентной борьбы. Поэтому предстояло решить двуединую задачу, определить границу и методы государственного воздействия на экономику страны в таких пределах, чтобы сильное государство не разрушило основы рыночной экономики.

В ходе практической реализации эта концепция претерпела существенные изменения. И вот А. Мюллер-Армак, человек, который запустил этот термин в 1946-м году, будучи руководителем отдела экономической политики Министерства экономики, то есть отдела, который отвечал за обоснование общей концепции реформ, начинает сдвигать эти акценты и, фактически, стремится поставить рыночное хозяйство на службу социальному. Он пытался реализовать свои идеи о преодолении разрыва между индивидуализмом и коллективизмом, общественными и государственными институтами. Эти попытки были весьма ранними, но, еще раз подчеркну, в его работах уже происходит значительная модификация того, что было заложено в трудах В. Ойкена.

Вот таблица в книге, которую составил уважаемый оппонент А.Ю. Чепуренко. Этот спектр либерализма представлен достаточно широко. Есть либерализм в узком смысле слова, который представляет, прежде всего, Ф. Хайек, ревизия неолиберализма, где тоже есть несколько направлений, и социальное рыночное хозяйство Л. Эрхарда. Вы видите, что оттенки разные. Это позволило нашим авторам говорить не об одной концепции, а о концепциях социального рыночного хозяйства. Разные оттенки у разных экономистов и правоведов, которые пытались реализовать данные идеи, весьма очевидны. Я еще раз хочу подчеркнуть, что это не первая наша книжка.

С известной долей условности выделяют три основных элемента этой концепции: личная свобода, экономическая дееспособность и социальная справедливость. Еще раз подчеркну, что в разных интерпретациях они меняются местами. Мне кажется, эта последовательность наиболее удачна, хотя бы с точки зрения классического либерализма. Что касается практики, то когда эта концепция начала реализовываться, в ней произошли достаточно существенные изменения. Их можно объяснять по-разному: специфическими условиями послевоенной Германии, необходимостью политической войны различных партий. Я напомню только некоторые моменты, хотя об этом можно говорить специально.

В нашей книге есть целый раздел, который посвящен практике реализации социального рыночного хозяйства в Германии. Рыночная экономика, по мнению Л. Эрхарда, оправдана с хозяйственной и нравственной точек зрения до тех пор, пока она полнее и лучше, чем любая иная форма экономики, обеспечивает оптимальное удовлетворение потребностей всего народа, когда в максимальной степени наделяет номинальные доходы граждан реальной покупательной способностью. В августе 1948-го года на съезде крестьянско-демократической партии Л. Эрхард провозгласил необходимость создания системы хозяйствования, которая могла бы обеспечить благосостояние для всех. Основы этих реформ были заложены еще в секретном меморандуме, подготовленном в марте 1944-го года, где была дана оценка экономической и финансовой системы нацистской Германии в конце войны и намечена программа перехода от военной экономики к экономике мирного времени.

Действительно, денежная реформа 20-го июня 1948-го года, казалось бы, уравняла возможности. Были созданы очень важные предпосылки для обеспечения равенства не только перед законом, но и равенства условий. Каждый житель получал право обменять 60 марок по курсу один к одному, половину сбережений можно было обменять по курсу один к десяти, а вторую половину даже один к двадцати. Текущие платежи, зарплаты, пенсии, квартплаты – в отношении один к одному, взаимные обязательства предприятий – один к десяти. Все обязательства государства аннулировали без всякой компенсации, монопольное право на выкуп банкнот было передано банку немецких земель. Стабилизирующий эффект жесткой денежной реформы, радикальной перестройки механизмов управления: начинают создаваться социальные амортизаторы, которые использовались для защиты наиболее слабых. Минимально необходимая критическая масса рыночных преобразований была осуществлена достаточно быстро. Была осуществлена либерализация цен, отмена многочисленных регламентаций, которые сковывали хозяйственную инициативу, переориентация инвестиционных потоков в сферу производства благ и услуг.

Эрхард пытался придерживаться концепции большого толчка и градуалистского подхода. Однако с течением времени концепция претерпела большие изменения. Эти изменения привели к тому, что она как бы сошла на нет, что отразилось и на темпах роста экономики, которые в первые годы были относительно высокими, но постепенно затухали. Но не буду останавливаться на этом подробно.

Попытаюсь остановиться на стратегии и тактике российской модернизации в свете концепции социального рыночного хозяйства. Во-первых, много ошибок в выборе приоритетов. Хочу подчеркнуть, что экономическая политика не должна формулироваться с акцентом на выживание или восстановление, основываться на противопоставлении рынка и демократии с одной стороны, и социальной справедливости с другой стороны. И, тем более, не должна основываться на противопоставлении государства и рынка и выдвигать в центр внимания заботу о какой-то одной социальной группе. Она, соответственно, не должна формулироваться в терминах кейнсианства или национальной системы счетоводства, и уж, тем более, не должна нацеливать на нереальные цели, ложные ностальгии по СССР.

Каковы тактические приоритеты? Я разберу их с точки зрения данных трех китов: личной свободы, экономической дееспособности и социальной справедливости. Естественно, что предпосылкой личной свободы является понятие материального благосостояния. Это необходимо для того, чтобы сформировался национально ориентированный, ведущий слой общества, который сможет сыграть роль в системе образования и культуры. Хочу подчеркнуть, что в этой концепции немецкие традиции исторической школы, образования и культуры имеют достаточно большое значение. Позволю себе привести пример с американской системой образования, которая гораздо эффективнее, чем наша. Посмотрите на достаточно любопытную таблицу 1997-го года, которая показывает, что система образования дает существенный вклад в повышение доходов. Если школьник посещал 9 классов, а там 12-тиклассная система, то его ежегодный доход будет порядка 15,5 тыс. Если он закончил 12 классов, но не сумел сдать выпускные экзамены, то он получает без малого 20 тыс. А если он сумел сдать экзамены, то получает 33 тыс. Те, кто посещал бакалавриат, но не сумел его закончить, получают 40 тыс., те, кто все-таки защитил бакалаврскую степень – 60 тыс., посещали магистратуру – 63 тыс., сдали магистерский экзамен – 68 тыс. А уж подготовили докторскую – 87 тыс. Вы видите, насколько эффективна у них система образования, и как далеко нам до нее.

Александр Чепуренко:

Прости, пожалуйста, маленькая реплика. И им до нас далеко. Например, каков должен бы быть доход господина Абрамовича?

Рустем Нуреев:

Это уже к вопросу об эффективности системы образования. Но я, все-таки, вернусь к своей теме.

Что касается экономической дееспособности, второго момента, который необходимо развивать, чтобы двигаться в сторону социального рыночного хозяйства. Вот интересная таблица, подготовленная Портером и Кетельсом «Конкурентоспособность на распутье». С точки зрения науки, техники и кадровых ресурсов, материально-технической базы и даже, как ни странно, развития кластеров ситуация обстоит лучше, а вот институциональный и социальный аспекты, условия спроса, рынки капитала, рыночные стимулы, интенсивность конкуренции – здесь мы отстаем достаточно сильно. Если говорить об экономической дееспособности, то главная роль, с точки зрения авторов этого доклада, заключается не в постоянном вмешательстве в экономику, а в укреплении макроэкономического, политического, правового и социального компонентов институциональной среды. Необходимо создать эффективную и независимую систему юридических учреждений, улучшить функциональные возможности и профессионализм государственных учреждений, следовать принципам обеспечения конкуренции, улучшения качества коммунальных и социальных услуг.

Как же обстоят дела в России? Россия, к сожалению, в индексе ведения бизнеса занимает 96-е место из 175-ти стран, по которым ведется наблюдение. Где мы отстаем больше всего? Видите, 163-е место по получению лицензий и разрешений из 175-ти, за которыми ведется наблюдение. Получение кредитов – какая тут прозрачность? 159-е место. Международная торговля – 143-е. Конечно, есть показатели, которые приближают нас к необходимому уровню. Тем не менее, по экономической дееспособности мы во второй половине данного списка, большинство из которой составляют страны Азии, Латинской Америки и Африки.

Что касается социальной справедливости, тут тоже есть определенные резервы роста. Если мы сравним Россию со странами Северной Европы по производительности труда и по оплате (это все представлено в таблице в относительных показателях), то нам уже начинают "наступать на пятки" новые «центры силы»: Китай, Индия, Индонезия, где почасовая заработная плата в три раза меньше, а производительность – примерно половина от нашей. Что касается нашей страны, то мы на уровне Латинской Америки. Резервы достаточно большие.

Однако перед нами стоят не только тактические, но и стратегические задачи. С точки зрения личной свободы: это, прежде всего, укрепление доверия между субъектами, развитие гарантий частной собственности, систематическая экономическая политика, содействующая свободе. С точки зрения экономической дееспособности (понятно, когда мы занимаем 96-е место по ведению бизнеса): это создание и поддержание конкурентного порядка, усиление антимонопольной деятельности, переключение приоритетов хозяйственной деятельности на производительную, независимость страны от внешнего экономического давления, проведение разумного протекционизма, который был в социальном рыночном хозяйстве. Тогда Россия будет привлекательной и для иностранного инвестора, и для работников.

Новая программа, которая сейчас разрабатывается, программа «2020», опирается на то, что в условиях исчерпания ресурсов будет значительная динамика прямых иностранных инвестиций. А они пойдут в нашу страну только в том случае, если будут созданы соответствующие условия для развития бизнеса. Что касается социальной справедливости, то тут также необходимы определенные приоритеты. С этой точки зрения основа России – развитие среднего класса. Необходимо сломать административные барьеры, стимулировать региональные локомотивы роста, осуществлять адресную поддержку уязвимых регионов для обеспечения в них улучшения условий качества жизни как одного из критериев целостности России.

Это то немногое, что я хотел сказать, начиная дискуссию. Если есть вопросы, я буду рад на них ответить.

Евгений Ясин:

Мы сейчас не будем задавать вопросы, запасем их на конец нашей дискуссии. Сейчас я передаю слово нашим оппонентам. Прошу вас, Владимир Петрович.

Владимир Гутник:

Уважаемые коллеги, конечно, выход книги – повод хороший, хотя, наверное, лучше было бы провести наш семинар в июне, когда праздновалось 60-летие социального рыночного хозяйства. Во-вторых, симптомы финансового кризиса были настолько незначительны, что, казалось, его вообще не будет. Германия совершенно спокойно могла продвигаться дальше и с такой моделью, не думая о том, следует ее модифицировать, или нет. Разговоры о том, что модель социального рыночного хозяйства нуждается в реформировании, возникли десять лет назад. Сейчас эта дискуссия обострилась с новой силой. Поэтому мне бы хотелось говорить не столько о том, о чем написано в книге, сколько о том, чего там нет, но что может существенно поменять картину наших представлений о социальном рыночном хозяйстве. К сожалению, истина меняется. И то, что было истинно 15-20 лет в отношении понимания социального рыночного хозяйства, сейчас для нас, любителей и специалистов, участвующих в реальной разработке моделей социального рыночного хозяйства, считается уже устаревшей историей. Я постараюсь коротко, в виде тезисов, сформулировать основные положения, возможно, спорные и, отчасти, провокационные.

Во-первых, мне кажется, что социальное рыночное хозяйство – это название германской модели социально-экономического развития. Но содержание этой модели не совпадает с содержанием данной концепции, так как в основу германской социально-экономической модели с самого начало были заложены самые разные основополагающие фундаментальные камни. Причем, они не всегда соответствовали концепции социального рыночного хозяйства, но не противоречили друг другу и весьма хорошо состыковывались.

Я постараюсь их только перечислить. Во-первых, в основе лежало социальное государство Бисмарка, которое возникло и развивалось еще с конца 19-го века. Во-вторых, имелись традиции сильного государства, то есть государства, формирующего экономические структуры. В-третьих, теория хозяйственного порядка вообще не совпадает с концепцией социального рыночного хозяйства. Эта концепция формирует порядок свободной конкуренции, государства, формирующего правила. В-четвертых, концепция социальной справедливости, которая стала основой концепции социального рыночного хозяйства, как ее сформулировал Мюллер-Армак, хотя он и попытался соединить часть концепции теории хозяйственного порядка с концепцией социальной справедливости. Сам термин фактически состоял из этих дух частей.

Но я хотел бы подчеркнуть, что социальный вопрос у сторонников теории хозяйственного порядка формулировался совершенно иначе, чем у Мюллер-Армака. У Мюллер-Армака социальная справедливость – это социальное выравнивание путем перераспределения дохода. Что такое решение социального вопроса у Ойкена? Это создание такой экономики, в которой социальная помощь или перераспределение будет не нужным, потому что у всех будет достаточно доходов от экономической деятельности, а не от перераспределения. Это был четвертый пункт. Теперь пятый пункт – это нелиберальный гуманизм Ребки и Рюстова. Я не буду на нем останавливаться.

Когда мы рассмотрим все эти составляющие, получится, что Эрхарду удалась эта реформа и создание данной модели, потому что ему удалось соединить разные, но непротиворечивые концепции, которые могли приспосабливаться друг к другу. Я считаю, что в этом искусство Эрхарда, что ему это удалось. Я хотел бы напомнить такой неизвестный факт, что когда Эрхард задумывал эти реформы и думал, как бы это обозначить, то первоначально он собирался назвать социально-экономическую модель Германии как «свободная конкуренция и сильная государственная структурная политика». Все оппоненты говорили ему, что никто этого не поймет, все были категорически против. Эрхарду хотелось что-то добавить к свободной конкуренции, а Мюллер-Армак подсказал хорошую идею соединения свободной конкуренции и сильной социальной политики.

Социальное хозяйство – это открытая система. Сейчас очень многие в Германии пишут о том, что это понятие вообще догматизировано, уже молятся на эту модель социального рыночного хозяйства, как на библию. Хотя изначально эта модель задумывалась как открытая, поэтому нельзя строго следовать принципам, нужно поступаться принципами, менять то, что не работает. Но я должен сказать, что эволюция концепции, которая происходила, была попыткой приспособления к вызовам и новым условиям.

На мой взгляд, существует четыре сильные модификации, сейчас, видимо, идет пятая модификация, когда, в общем и целом, принципы настолько сильно изменялись, что говорить о прежнем социальном рыночном хозяйстве не приходилось. Первая модификация была в 1967-1969 годах: внедрение глобального регулирования, причем, внедрение в качестве политического акта, попытка соединить свободную конкуренцию с неокейнсианскими методами регулирования. Вторая модификация была с начала 1970-х годов: попытка сменить социальное рыночное хозяйство государством всеобщего благосостояния. Кстати, сейчас очень многие отождествляют социальное рыночное хозяйство Германии и Швеции, хотя это абсолютно разные модели, принципиально разные. В 1970-м году, когда Брамс стал канцлером, он задумал сменить социальное рыночное хозяйство шведской моделью. Эта было серьезной ошибкой, которая привела потом к кризису. То есть, не само рыночное хозяйство, а отход к шведской модели в Германии. В Германии оказалась такая конфигурация, что шведская модель не работала. Третья модификация была в 1970-х годах как попытка углубить глобальное регулирование с помощью экономического программирования и инвестиционного регулирования. Германия практически в середине 1970-х годов подошла к индикативному планированию по французскому образцу, в конце 1970-х годов возникли проблемы, и Германия быстро отказалась от этого пути. Наконец, четвертая модификация: стимулирование предложения в 1980-е годы и попытка снижения перераспределительной роли государства, 50% государственной квоты. 50% ВВП государство перераспределяло через бюджет фонда обязательного социального страхования. Германии удалось снизить этот показатель до 46%, и это преподносилось как большой успех, хотя объединение Германии всю эту концепцию сломало.

Что будет происходить сейчас? Это самый интересный и непонятный вопрос. Потому что концепция, которую задумал Шредер, до конца не была проработана, и он сдался. Как ни странно, нынешнее правительство, в основном, придерживается тех же направлений, которые обозначила предыдущая коалиция, но с существенными инновациями.

Важно, что есть три проблемы, актуальные не только для Германии, но и для всей Европы и даже для России. Во-первых, перестает работать модель социальной солидарности, которая лежит в основе социального государства. Потому что изменились условия, прежде всего, виноват демографический кризис. Когда увеличивается количество лиц пенсионного возраста, а новое поколение уменьшается, не приходится рассчитывать на то, что новое поколение сможет прокормить растущее число пенсионеров.. А с германским уровнем жизни и ожидаемой продолжительностью жизни 79 лет у мужчин и 82 года у женщин, не понятно, кто будет их кормить 25 лет на пенсии. Пенсии они получают не за счет тех средств, которые они откладывали, а за счет тех, которые зарабатывают нынешние работники. Когда Бисмарк вводил эту модель, ожидаемая продолжительность жизни в Германии составляла 57 лет. Тогда данная модель вполне хорошо работала.

Второй достаточно важный пункт. Глобализационные проблемы, которые данная модель сначала не учитывала. Я специально смотрел, есть ли где-нибудь в этой концепции разговоры о том, как встраиваться в мировое хозяйство. Естественно, нет. Как глобализации, так и интеграции. Когда они появились, необходимо было придумать, как совместить эти модели. Меняется соотношение сил в мировой экономике, меняются условия конкуренции, теперь покупают не такие товары, у которых срок службы 50-70 лет, а такие, которые стоят 20 долларов. Германия к этой системе не приспособилась. Я всегда привожу в пример компанию “Siemens”, которая в середине 1970-х годов решила делать персональные компьютеры, говоря, что они будут работать 10-15 лет и не сломаются. Действительно, они не ломаются по 10-15 лет, просто через 15 лет они никому не нужны.

И, наконец, сама актуальная проблема методов государственного регулирования экономики и того, как она меняется в связи с нынешним финансовым кризисом. Я не буду особо в нее погружаться, хотя тема весьма интересная. Неожиданно развернулась дискуссия о том, необходима ли в Германии конъюнктурная политика. Мюллер-Армак, кстати, был сторонником такой политики еще в 1950-е годы, когда был бум, когда было экономическое чудо. Что государство должно использовать методы влияния на конъюнктуру, сдерживать бум, стимулировать во время кризиса. Но все это отвергалось до 1966-1967-го годов, когда была принята первая конъюнктурная программа, которая сработала очень хорошо, и немцы поверили. «Вот это было наше спасение, мы теперь соединим свободную конкуренцию с конъюнктурной политикой государства и обеспечим устойчивое развитие». Другие конъюнктурные программы 1973-1975-го годов, 1978-1979-го годов, 1993-го года провалились. Они усугубляли кризис вместо того, чтобы каким-то образом сглаживать кризисные явления. Даже социал-демократы во главе с Г. Шредером в период реального кризиса 2003-го года пытались реализовывать конъюнктурную программу.

Сегодня ситуация другая. Сегодня весь мир пытается создавать и реализовывать конъюнктурные программы. Что делать Германии: встроиться в эту линию и создавать свою конъюнктурную программу, или заявить, что это лишнее, совершенно бессмысленное растрачивание денег? Идет достаточно серьезная дискуссия по этому поводу. Мне кажется, что сейчас они приняли единственно верную линию: «обещать, но не давать». Они пообещали 500 млрд. евро для создания стабилизационного фонда, но потом сказали, что дадут из них только 20 млрд., остальное – их честное слово, что будут выдавать кредиты, если у кого-то будут сомнения. «Opel» заявил, что он на грани краха, что 25 тыс. рабочих мест придется зачеркнуть. «Да, в принципе, вам надо помочь, но не сейчас. Дождемся Рождества, посмотрим, как будет складываться ситуация». Сейчас Европейский Союз принял решение о новом общеевропейском фонде в 200 млрд. евро, а договаривались на 130 млрд. Поэтому мне кажется, что Германия очень боится встать на этот путь глобального и конъюнктурного регулирования, хотя, с другой стороны, других эффективных механизмов у Германии тоже нет. Если она сейчас откажется от этого пути, не предложив каких-либо новых подходов, то может проиграть своим конкурентам в этой борьбе. Это очень зыбкая почва, как Германия пройдет через эти угрозы и вызовы, не понятно.

Мой общий вывод такой: социальное рыночное хозяйство сыграло исключительно важную роль для Германии и для всего мира, показало образец того, как можно выстроить эффективную свободную экономику. Но это, как мы говорили во времена марксизма, «феномен конкретно исторический», а потому говорить, что эта модель будет работать и дальше, и что нам нужно эту модель сейчас воспринимать, я думаю, было бы не совсем обоснованно. Мы сможем больше научиться на том, что будет делать нынешнее и следующее правительство по изменению архитектуры собственной социальной экономической модели. Спасибо.

Александр Чепуренко:

Я попытаюсь быть очень кратким. Полностью согласен с тем, что говорили мои коллеги. Хочу начать с того, что данная книга получилась, на мой взгляд, наиболее полезной из всего до сей поры написанного про социальное рыночное хозяйство в Германии. До этого, рассуждая о социальном рыночном хозяйстве, мы были убежденными сторонниками того, что данная концепция существовала изначально в голове у Эрхарда, и подвергалась незначительной модификации исходя из политических условий. В этой же книге на сей счет высказаны разные взгляды, и это существенно обогатило, например, мое понимание того, что такое социальное рыночное хозяйство – и как некая модель, и как реальная система рыночного порядка.

Теперь о том, в чем бы я поспорил и дополнил моих коллег. Во-первых, что мне в этой книжке не нравится, хотя я тоже ее автор, так это подзаголовок «Перспективы применения в России». Мне кажется, что с термином «применение» нужно быть немножко осторожнее. Мы уже применяли раньше «вечно живое учение» к совершенно неподходящим условиям, потом за последние 20 лет тоже много чего применяли, надо уже как-то «применяться» к местности. Надо использовать опыт, понимая его конкретно-историческую привязку и, в этом смысле, ограниченность.

Эта ограниченность заключается не только в том, что социальное рыночное хозяйство было успешным в совершенно определенных условиях послевоенного развития Германии. И в этой концепции, и в практике ничего нет о глобальном контексте, о глобальных условиях развития рыночного порядка. По той простой причине, что они были не существенны в 1950-е годы.

Теперь о том, что было, но при этом также работает не в пользу термина «применение». Наряду с важными элементами социального рыночного хозяйства, о которых Рустем Махмутович говорил, очень важной компонентой этой модели являлась специфическая модель солидарности, которая сложилась в послевоенном немецком обществе и позволила реализовать принципы конкуренции и социальной справедливости именно в их взаимодействии и взаимовлиянии.

Кстати, в данной книге мы не очень хорошо разобрались с социальной справедливостью. Это – одно из немногих понятий в нашей социальной теории, которое остается нерасшифрованным «иероглифом». Концепция социального рыночного хозяйства не только в том, что справедливо то, что соответствует экономическому порядку. (Мы знаем целый ряд экономических моделей, которые на этом построены.) Дело еще и в другом. Если экономический порядок основан на конкуренции, то, во-первых, тогда каждый имеет возможность получить справедливое вознаграждение за свой хозяйственный вклад. Во-вторых, не возникает основанных на иных принципах форм неравенства дохода и возможностей для извлечения этого дохода. Вот это очень важно. Поэтому и возникла система экономической политики, которую поддержали самые широкие слои населения, хотя за год-два до этого они шли на демонстрации против Эрхарда и его политики. Огромная поддержка была обеспечена Эрхарду как реформатору, все политические партии начали клясться в верности социальному рыночному хозяйству. Этот момент мы иногда упускаем из виду.

Далее, когда Владимир Петрович говорил о том, как складывалась эта удачная экономическая модель, он сказал, что Эрхарду удалось достаточно непротиворечивым путем соединить целый ряд компонентов. Тут я с ним поспорю. Как мне представляется, Эрхард все же исходил именно из либеральной модели понимания социальной справедливости, как я пытался ее изложить. А Мюллер-Армак, его сторонники и советники вкладывали в это понятие иное содержание, которое восходило к идее социального государства, трактовали социальную справедливость в духе выравнивания. Понимая, что на первых порах это спор о мелочах, возможно, Эрхард и согласился с этим. А вот к середине 1960-х годов эта штука стала все сильнее вылезать из общей модели. Раньше она работала в условиях достаточно простой социально-демографической структуры общества и огромного количества незанятых ниш для самозанятости, занятий предпринимательством, но в 1960-е годы этого уже не было, и модель стала давать сбои.

Теперь – о возможности использования социального рыночного хозяйства в России. Мне кажется, что, как сказано в известном романе, «чего ни хватишься, ничего у вас нет». Как же в условиях, когда с гражданским обществом и социальной солидарностью не очень складывается, с конкуренцией тоже не очень хорошо, – как в таких условиях можно говорить о каком-то использовании опыта социального рыночного хозяйства? Одним словом, мне кажется, никакого «применения» и близко невозможно, но возможно осмысление этой концепции и уроков ее реализации, понимание ее исторической обусловленности. Это может быть полезно нашим новым поколениям. «Министрам, миллионерам и профессорам», которых мы воспитываем, как любит говорить Евгений Григорьевич.

Спасибо.

Евгений Ясин:

Хорошо, спасибо. Теперь прошу вопросы.

Лилия Овчарова:

Я хотела бы все-таки спросить по поводу заголовка «Перспективы и применение в России» концепции социального рыночного хозяйства. Это было вынесено в подзаголовок в книжке, хотелось бы, чтобы было сказано и в докладе.

Рустем Нуреев:

Спасибо за вопрос. Я, конечно, не идеалист, но не вполне согласен с моими коллегами. Я понимаю, что время упущено и, если применять, то надо было раньше. Но мы кое-что применили: либерализация цен, например. В этом смысле для многих создали равные условия. Дело в том, что любая концепция – это единство общего, особенного и единичного. Я как теоретик пытаюсь вычленить нечто общее и особенное. Сейчас, в связи с концепцией «2020», все стали активно тянуть свои концы одеяла. Одни говорят, что для ее реализации, больше нужно государство. Академики во главе с Якобсоном подготовили доклад «Россия до 2030», где говорится, что без увеличения госсектора мы никогда ничего не выполним. С другой стороны, были другие доклады, с другим взглядом. Даже Портер понимает, что в России, так уж исторически сложилось, не может быть очень слабого государства. Но куда направить его энергию? На создание условий для развития и усиления конкуренции, для ослабления концентрации производства и капитала, для создания равных возможностей и т.д.? Или в сторону дальнейшей бюрократизации, усиления административного ресурса и т. д.?

Я пониманию, что немножко напоминаю Манилова. Но, тем не менее, то, что перспективы какие-либо все-таки могут быть, что есть силы, которые могут найти применение данным тенденциям, для меня совершенно очевидно. Пока никто не выступает против рыночного хозяйства, поэтому опыт изучения такого хозяйства очень любопытен, мне кажется. Я не хочу сказать, что нам надо слепо копировать, но целый ряд моментов очень привлекателен. Может быть, это слишком примитивно, но еще раз подчеркну, что огрубляя, обобщая, я все-таки выделил, что это личная свобода, экономическая дееспособность и социальная справедливость. В этих направлениях нужно делать соответствующие шаги. В книжке все-таки прописаны какие-то конкретные меры. И мне кажется, что такие резервы есть, потому что без создания и укрепления личной свободы, повышении стимулов для частного предпринимательства, экономической дееспособности социальная справедливость останется утопией, благим пожеланием. В этом я вижу основную идею. В книге это не основная идея. В современной институциональной теории она занимает весьма скромное место.

Ирина Рывкина:

Известно, что западные экономисты все-таки не оставались равнодушными к российским реформам, и никто не измерял западного влияния на ход российских реформ. Как оценивают те изменения в экономике, которые сегодня происходят в стране, и какие идеи имеет западная экономическая наука по выведению России из неблагополучного состояния, которое сегодня сложилось в ее социальной сфере?

Рустем Нуреев:

Скажу сначала, что взгляды всех современных экономистов я не изучал в полном объеме. На апрельской конференции запланирована секция по поводу концепции «2020». А.Н. Клепач любезно согласился поучаствовать, но взяли данную тему таким образом: «Институциональные предпосылки – второй взгляд из-за рубежа». Очень интересный доклад Вайнерта, который проводит прямые аналогии между тем, что есть сейчас, и режимом Николая I, когда внутри страны казалось все хорошо, вертикаль власти была построена, бюрократы выполняли указания, идущие из центра, не было парада суверенитета, но на самом деле создавалась ситуация реального заметного отставания.

Это один подход. Есть другие подходы. Я не говорил о докладе «Rain corporation». Как ни странно, из 16-ти технологий, которые они выделяют, мы будем развивать где-то 12-13. Это довольно много, но тут мы уступаем и Индии, и Китаю, и многим другим странам, так что наши относительные преимущества будут очень сильно теряться. В этом смысле это не африканские страны. Портер и Кетельс пытаются как-то повлиять, но не знаю, насколько это удастся сделать. Оценки у моих коллег разные, но довольно скептические.

Евгений Ясин:

А сочувствие понимается в каком смысле? Им нас жалко?

Рустем Нуреев:

Жалко, что не все ростки рыночной экономики прорастают, задавлены административным ресурсом, что происходит взаимосвязь экономического и политического монополизма в регионах.

<Евгений Ясин:

Порядок есть, но не конкурентный.

Василий Аникин:

Спасибо за доклад и за книгу, действительно интересный сборник исследований и статей. Но в процессе доклада у меня возникли некоторые противоречивые чувства, касающиеся концепции модернизации на основе модели социального рыночного хозяйства. С одной стороны, вы предлагаете уйти от социальной адресной помощи, то есть уйти от поддержки некоторых социальных групп. А в конце мы видим региональную поддержку. Не является ли это противоречием и нарушением основных принципов конкуренции, ведь у регионов возникает меньше стимулов к развитию, возможности как-то поддерживать экономическую дееспособность. Что вы имели в виду?

Рустем Нуреев:

На самом деле в докладе есть внутреннее противоречие, и вы его подметили. Но существуют разные формы. Я много езжу по России. Такие патерналистские тенденции очень ярко выражены, например, в Кемерово или Тюмени, где на центральной площади написан скромный лозунг «Тюмень – лучший город земли». Действительно, получая огромные отчисления от нефтяного и газового хозяйства, город залит огнями, на освещение из городского бюджета тратится больше, чем в Санкт-Петербурге. Естественно, такой патернализм на региональном уровне заметен. Но формы социальной поддержки, конечно, должны быть. В докладе я подчеркнул термин «экономическая дееспособность». И это очень важный момент. Я помню, как в 1990-е годы советник Лукашенко говорил, что «у вас рынок труда начал действовать, и люди стремятся повышать свою квалификацию, потому что система оплаты уже стала стимулировать более производительный и эффективный труд, а у нас нет». Из Минска, конечно, не все видно, но, тем не менее. Поэтому я и позволил себе американский пример, чтобы было видно, что система настраивает людей на повышение квалификации, на вложение в человеческий капитал, который является важным фактором и реальной альтернативой сырьевой специализации страны, которая пока имеет место быть.

Константин Огрызко:

Владимир Петрович, вы говорили о развитии германской экономической модели. А как вы считаете, сейчас можно ли как-то развивать германскую экономическую модель, отличную от французской или какой-либо другой? Валюты же германской больше нет, и многих других рычагов нет. О шведской экономической модели, наверное, еще можно говорить. А здесь уже, скорее всего, нужно говорить о некой единой экономической модели, на которую власти Германии могут просто влиять. Как вы считаете?

Владимир Гутник:

Мы в 2002 году делали книгу «Западноевропейские социально-экономические модели», где мы пытались обнаружить, существует ли среди старых членов ЕС специфика моделей социально-экономического развития, или все движется к созданию единой европейской модели, за исключением Ирландии, Великобритании и Греции. Результат исследований получился интересным. Только в денежно-кредитной политике удалось обеспечить единство функционирования единой модели, остальные попытки гармонизировать налоговую систему, создать единые подходы к бюджетной политике, социальной политике, подходы к конкуренции не удавались. К вопросу о конкуренции. Есть очень интересный закон ЕС «О конкуренции». Спор был о том, что положить в основу: прагматическую французскую модель? Она сводится к тому, что если есть польза от конкуренции, то ее нужно поддерживать, а если конкуренция мешает упрочению позиций на мировой арене, значит нужно о конкуренции забыть и поддерживать национальных производителей, создание монополистических образований. В Германии модель иная: конкурентность – ценность сама по себе, и если мы будем отходить от принципа конкурентности, модель окажется неконкурентоспособной. Был создан закон, который пытался соединить половины каждой модели. Но он не работает, каждый действует по-своему, а закон – как признак, что есть что-то общее. В Европе складываются четыре модели, и страны тяготеют к той или иной из них: англо-ирландско-латышско-эстонская модель, скандинавская модель, франкороманская - южноевропейская, германская модель, которая характерна для многих стран Центральной Европы. Чехия развивается, скорее, по германской модели, Болгария стремится развиваться по этой модели. Как бы мы ни старались найти что-то общее, получается выделение не только чего-то общего и каких-то специфических черт у моделей, но и то, что модели разные. Более того, в условиях глобализации и интеграции разнообразие даже нарастает, идет регионализация. Даже в самой Германии нарастает своеобразие подходов в разных землях. У меня впечатление, что сейчас ЕС делает упорные попытки создать механизмы, общие формы и подходы, чуть ли не общую экономическую политику. И славу Богу. А подход к конкуренции экономических политик внутри интеграционного образования дает, на мой взгляд, больший эффект.

Наталья Тихонова:

Я как раз к вопросу о применимости данной концепции в России. Сама по себе модель мне очень нравится, и я долго пыталась понять, чем она мне нравится. И поняла, что своей идеологией. Как у Гегеля или у Маркса есть свои система и метод, так и в этой концепции социального рыночного хозяйства тоже есть некая идеология, есть модель, в которой эта идеология воплощена. Модель устаревает и меняется, а идеология полностью применима к российским условиям как попытка сомкнуть, а не противопоставить идеи экономической эффективности и социальной справедливости. Мне кажется, именно этого России реально не хватает, потому что у нас эти идеи стабильно противопоставляются друг другу. А в рамках концепции социального рыночного хозяйства экономика и экономический рост – это условия социального развития, а не самоценность. Но и социальная справедливость – это тоже не самоценность, а предпосылка успешного экономического развития в условиях отсутствия в обществе понятия солидарности, социального капитала. В условиях отсутствия в обществе солидарности и готовности к поддержке других социальных групп складывается довольно тяжелая обстановка, что в условиях кризиса особенно заметно. И ресурса прочности для реформирования, в общем-то, тоже нет.

С учетом этой идеологии я хочу сказать два слова о том, как, на мой взгляд, обстоят дела с возможностью применения данной модели в России. Конечно, хорошо бы применить идеологию в рамках выработанных национальных условий модели, но насколько вероятно это применение – для меня вопрос весьма условный, потому что модель, которая должна получиться в итоге, полностью противоречит интересам господствующей верхушки общества. Я пойду по тому, что нам излагалось сегодня. Предоставить нашим гражданам личную свободу – значит лишить их постоянной зависимости от чиновников, которые в этой зависимости заинтересованы. Этой предпосылки нет, нет ресурсов, зато есть институт прописки, отсутствуют единые рынки и т.д. Что с экономической эффективностью? С этим у нас совсем плохо. То, что у нас обеспечивает конкурентоспособность, с экономическими успехами связано достаточно слабо. Вокруг много таких примеров. А что касается социальной справедливости, то это какая-то черная дыра, потому что у нас мало кто знает и мало кто интересуется, что такое социальная справедливость в глазах россиян. А их представление о социальной справедливости абсолютно идеально монтируется в концепцию социального рыночного хозяйства и никакого отношения не имеет к раздаче денег бедным, допускает очень глубокое социальное неравенство.

И вообще, здесь очень много мифов. У меня складывается ощущение, что, используя знаменитый тезис «свобода, равенство, братство», в зависимости от того, на что делается акцент, мы получаем разные модели государства, социальной политики и экономики. Если говорить о России, то у нас до сих пор не реализован, и это является самой больной точкой, лозунг «равенство». Но не равенство доходов и условий жизни, а равенство возможностей, равенство людей перед законом, свобода шансов для тех, кто хочет чего-то добиться. Если говорить о том, где наиболее болезненно воспринимается неравенство, то это сферы образования, здравоохранения. А если мы посмотрим на структуру расходов социальной политики в нашей стране, то у нас вообще ни о каких приоритетах населению речи не идет. Население ждет одного, а бешеные деньги по линии социальной политики закачиваются на другое. Конечно, это тоже заставляет сомневаться в возможности реализации модели социального рыночного хозяйства, даже если взять от нее только идеологию. Спасибо.

Лилия Овчарова:

Мне бы все-таки хотелось сказать, что понятие «социальная справедливость» в русской и немецкой культурах очень разное. Это нельзя оставлять за рамками. Второй вопрос, на который я бы хотела обратить внимание, и, мне кажется, он всегда находится за рамками, когда говорят о социальной поддержке населения и о тех функциях, которые на нее возлагаются. Прочитав достаточно много статей на эту тему, я пришла к выводу, что программы социальной поддержки населения, в том числе в Германии, очень масштабны. Там не только поддержка, но и жесткий контроль. В Германии всякий получатель социальной помощи очень четко понимает, что ему можно, а что нельзя при этой социальной помощи. В этот ресторан он может пойти на уикенд, а если он пойдет вот в этот ресторан, то может лишиться этой социальной помощи. Мне кажется, у нас обсуждение вопросов социальной поддержки населения оставляет совершенно за рамками вопрос ответственности получателя и функций социального контроля. Система социальной защиты во всех странах, где мягко, где жестко выполняет функцию социального контроля, что мы вообще оставили за рамками в нашей стране. После того как пособие выдали, задачу сформулировать какие-либо условия тому, кто его получил, система социальной защиты на себя не берет. А это функция очень важная. Потому что институты образования и здравоохранения за годы рыночных преобразований ушли от контроля очень быстро, эта ниша свободна, и, мне кажется, ее незаполнение создает серьезные трансформационные проблемы.

Другой вопрос, который бы мне хотелось обсудить, миф о высоком профессионально-квалификационном потенциале нашей страны. Даже сегодня в докладе, ссылаясь на зарубежные источники, было сказано, что с профессионально-квалификационными характеристиками населения у нас есть преимущество. Я могу сослаться на фокус группы по среднему классу, которые мы ведем. Даже не работодатели, а руководители низшего и среднего звена говорят о серьезных проблемах с квалификацией и подготовкой людей и компетенциями работников, с которыми нужно обеспечить высокую производительность труда. Мы переоцениваем свои преимущества, а потому говорить, что это нам поможет выйти на характеристики оплаты труда, которые характерны даже для Германии, это иллюзия, которую мы придумали для себя сами. За 15 лет даже то, что было, стало хуже. Это нужно принимать во внимание, когда мы говорим о концептуальных основах развития страны.

Евгений Ясин:

Спасибо большое докладчикам за прекрасное изложение проблемы. У меня к этому делу более поверхностный подход в том смысле, что в каждой стране, в конечном счете, оказывается что-то свое, накладывается отпечаток национальной культуры, традиционных институтов, привычек и т.д. И движение регионов, которое есть в Европе, должно играть какую-то роль в Европейском Союзе. Меня интересуют самые глобальные установки, принципы и идеи, ведь они постоянно подвергаются испытаниям. Какие-то из них проходят эти испытания, какие-то уходят. Меняется ситуация, и мы о них вспоминаем в историческом плане. Вопрос о том, что в СССР и странах Восточной Европы была плановая система, больше никогда не вернется. Мне очень жалко, потому что эта та экономическая система, которую я лучше всего знаю. То есть, я потерял свой предмет. Я, конечно, не очень об этом сожалею.

Понимание того, что такое роль государства, будет иное. Возникает очень популярное обсуждение того, что рынок тоже устарел. В теории есть понятие совершенной конкуренции, когда рынок обеспечивает оптимальное распределение ресурсов. Есть и еще условия: полнота рынков, отсутствие асимметрии информации и т.д. Но конкуренции нет. Монополия есть, транснациональные корпорации в значительной мере определяют картину современного мира, в том числе нередко и против своей страны. Что тогда остается? При этом также осуждается либерализм. Я прочитал в одной книге, что рынок уже всюду выкинули на помойку. Разные точки зрения.

У нас есть некоторые доказательства, что в трудные моменты все-таки действуют общие рецепты. Без тонкостей. Я беру самый простой пример, который представляет собой деятельность Людвига Эрхарда. Она носит лейбл «социальное рыночное хозяйство». По-существу, это то, что происходило в Германии в 1946-1948 годах. Дискуссия шла после, а до этого был глубокий упадок, падение нации. Американская администрация требовала, чтобы реализовали модель, которая не предполагала либерализацию цен. Она предполагала монетаризм, то есть снять дефицит бюджета, остановить рост денежной массы и инфляцию. Кто был тот человек, который пошел и сказал, что давайте освободим в Германии цены? Это был Эрхард. Там сидела куча американских советников, которые сказали, что он с ума сошел. Он уговорил их. Либерализация имеет смысл тогда, когда у вас цены заморожены, когда есть распределение. Как можно отдать страну на волю хаоса, на волю нового рынка? Мы же не знаем, как поведут себя продавцы, бандиты и т.д. В Германии это по-настоящему сработало. Но ушло на это 9 месяцев, просто чтобы товары появились в магазинах. Мы же сталинскую денежную реформу 1947-го года списывали с Германии. Там была примерно такая же схема, как отнять деньги у населения. Но либерализация сработала потрясающе: у людей появились деньги, конкуренция и солидарность. Рынок заработал.

Потом был еще похожий опыт в Германии, когда пришли социал-демократы. Канцлер Брандт сказал, что политика социального рыночного хозяйства очень хороша, он не стал менять терминологию, сделав так, чтобы все хорошо жили. Создали производственные советы, куда включили членов профсоюзов, началось движение к народным предприятиям. Предприниматели мне жаловались, что в Германии 80% всех доходов перераспределяются в пользу трудящихся, кроме налогов. Были огромные обязательства владельцев по отношению к профсоюзам и другим лицам. Была проведена приятная для населения пенсионная реформа, реформа здравоохранения, которые возложили на государство серьезные социальные обязательства.

А потом дела пошли хуже, стало меняться общество. Мы говорим, что у нас был огромный вывоз капитала. Так Германия по уровню вывоза капитала была и остается первой в Европе и мире, ведь в Германии вкладывать капиталы невыгодно. И это немцы тоже называют социальным рыночным хозяйством. По телевизору показывали, что наше правительство плохое, а посмотрите, как в Германии! А мне было понятно, что скоро ничего в Германии не будет. Еще хорошо, что они работают, делая высококачественную продукцию, за которую можно брать высокую цену, даже сейчас они продают свою продукцию. Я просто говорю о том, что Германия продолжает специализироваться на средних технологиях, то есть она не является инновационной страной, но именно благодаря исключительному качеству продукции сохраняет конкурентоспособность.

В этом есть и момент культуры. Еще в 14-м веке там были мастера, которые все придумывали. Мы получили второй урок. Когда Брандт и Шмит повернули, в Германии начали нарастать проблемы. Эти проблемы еще не решены. А парадокс в том, что немцы проголосовали против Шредера, за Меркель как за либеральную партию, которая тоже боится изменений. Брать на себя социальные обязательства легко, а отказываться от них сложно. Это живое доказательство на примере Германии. Я не доказываю, что социальное рыночное хозяйство имеет глобальный характер, но те элементы, о которых я говорю, это факт. В любой стране, где применяются рыночные принципы, где есть возможность балансировать спрос и предложение, где конкуренция принуждает к инновациям, к поддержанию дисциплины труда, там растет благосостояние и жизнь населения. Если мы теперь обратимся к России?

Владимир Гутник:

Можно, я внесу реплику по этому поводу? Я читал в газетах некоторые статьи по поводу политики Эрхарда в 1949-1950-м годах. Это один к одному то, что писали о Гайдаре наши газеты 1992-1996-х годов. Более того, требования к руководителям стран были абсолютно одинаковые: убрать, иначе они развалят страну. И еще одно уточнение. Есть такая легенда по поводу разговора Эрхарда с Клеем, у нее несколько вариаций. Но мне кажется, что если бы Эрхард пошел к Клею, то американцы никогда бы не разрешили отпустить цены. Мне кажется, что более правдива другая вещь, когда Эрхард, не спросив разрешения у администрации, принял постановление об отмене ограничений по ценам и одновременно принял решение о свободе договоров. И Эрхарда реально хотели арестовать, потому что он нарушил регламент об изменении прейскуранта цен. Клей вызвал его и спросил, кто ему позволил нарушать прейскурант цен. А Эрхард ему ответил, что не нарушал его, а просто отменил. И Клею это так понравилось, что он решил «закрыть глаза». Вот этот фактор политической поддержки был очень важен для реформ. Если бы не было политической поддержки, то Эрхарду реформы не удались бы практически наверняка.

Евгений Ясин:

Интересно то, что через пару лет в Японии было то же самое. В 1949 году генерал Макартур одобрил предложение американского банкира по части борьбы с инфляцией, до этого японцы сами работали над мощной структурной политикой, занимались углем, сталью и т.д. Пока не были либерализованы цены, ничего там не было. Этих примеров достаточно. Я понимаю, что подходит такой момент, когда существенно проявляются провалы рынка. Что-то получается не так, настоящий рыночный механизм не действует, малые группы, по Олсону, которые проталкивают свои интересы, нарушают законы конкуренции и рынка. Чем больше этого, тем хуже. Если есть глобализация, то конкуренция происходит не на внутреннем рынке, а на транснациональном рынке, где начинаются очень удивительные вещи. Китай подняли американские транснациональные корпорации. Кризис, который сейчас происходит в США, особый разговор, потому что это кризис не страны, которая теряет позиции лидера, а которая является лидером и крупнейшим центром инновационной экономики в мире. Кроме того, есть предположение, что китайский импорт вытеснил всю отечественную продукцию старых потребительских отраслей. Америка оказалась в таком положении, что она просто потеряла свое основание. Но это сделали транснациональные корпорации, которые, следуя законам рынка, пошли в Китай. Поэтому рынок и в этом отношении играет свою роль. Сегодня позиции развитых стран подтачиваются, потому что им приходится конкурировать с изделиями, не уступающими им по качеству, но в то же время намного более дешевыми, и к этому приспосабливаться.

Я заканчиваю свое выступление тем, что, с моей точки зрения, идеология социальной рыночной экономики – это, прежде всего, теория рыночной экономики. Понятие «социальная» Эрхард понимал очень своеобразно. Он говорил, что если мы обеспечиваем стабильность валюты и цен, то тем самым даем возможность каждому производителю действовать и видеть свою перспективу. Социальное – это не обязательно подачки, не обязательно помощь, это, прежде всего, создание условий, которые позволяют человеку работать. Если у вас инфляция по 15% в год, то это не нормальные условия, хотя и выплачивается много всяких пособий.

Мое мнение, что коллеги были сдержаны. Они ученые, я же говорю откровенно. Эрхард сделал большой вклад в науку и практику. Он показал, насколько практична правильная теория, независимо от того, что подсказывает здравый смысл. Это первое в мире исключительно убедительное доказательство свободной рыночной экономики. Да, конкуренция должна поддерживаться государством. Конкуренция создает спрос на инновации. Если мир пойдет по пути, при котором конкуренция будет уменьшаться или уступать государственному давлению, значит, нам всем хана, мы просто впадем в состояние аграрной эпохи. С моей точки зрения, опыт социальной рыночной экономики имеет исключительно большое значение. И я уважаю людей, которые это чудо совершили. Мы можем использовать эту аргументацию. Еще раз большое спасибо.


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика