Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Публикации

«Подстрочник»: история течет сквозь нас

26.10.2010
В рамках цикла «Важнее, чем политика» состоялась встреча с режиссером Олегом Дорманом, автором фильма «Подстрочник», и Сергеем Пархоменко, издателем книги «Лилианна Лунгина: Подстрочник». После просмотра дополнительной серии документального фильма «Подстрочник», разговор шел о том, как личность сохраняет себя в истории, как остаться собой при любых обстоятельствах, и о том, почему именно сейчас рассказы Лунгиной вызвали такой широкий отклик. Встречу вел литератор Александр Архангельский.  


Александр Архангельский:
Добрый вечер, дорогие друзья! Это встреча из цикла «Важнее, чем политика». Сегодня у нас в гостях Олег Дорман, режиссер фильма «Подстрочник», который, я убежден в этом, все мы смотрели. И издатель книги «Подстрочник» Сергей Пархоменко. Я сейчас передам слово Олегу Дорману, затем мы посмотрим одну из серий фильма, а после этого начнем разговор.

Олег Дорман:
Здравствуйте. Спасибо за приглашение. Если вы видели фильм «Подстрочник» или хотя бы слышали о нем, то, может быть, вам будет интересно посмотреть получасовое приложение, которое мы назвали «Разговор. Послесловие к “Подстрочнику”».
Фильм «Подстрочник» – это история жизни переводчицы Лилианны Зиновьевны Лунгиной, рассказанная ею самой. Лилианна Зиновьевна родилась в 1920 году, не стало ее вскоре после наших съемок – в 1998 году. Она знаменита как переводчик книжек Астрид Линдгрен, в особенности книжки о Малыше и Карлсоне, а также о Пеппи, Рони и Эмили из Лениберге. Лунгина известна как переводчица романов Фриша, Бориса Виана, Стриндберга, французской писательницы Колет, Гофмана, Гамсуна. Она переводила пьесы Шиллера и Гауптмана, сказки Андерсена. И это еще не все, это только то, что я помню.
Но рассказ не об этом. Рассказ о ее жизни, которая прошла через несколько стран. Она провел детство во Франции, в Германии, отчасти в Палестине, и тринадцатилетней девочкой вернулась на родину в СССР.
В ее французском детстве была замечательная компания, о которой она рассказывает в фильме, чуть старше ее девочки и мальчики. Среди мальчиков – Жан-Пьер Вернан. Жипе – как говорят французы, сокращая по первым буквам имени. Этот Жипе Вернан еще в те годы прославился тем, что во всефранцузском аттестате был номером первым. Во Франции создается такой табель успеваемости всех, кто сдает выпускной экзамен в один и тот же год. А закончив институт, он был номером первым в таком же всефранцузском табеле результатов университетских экзаменов. Жан-Пьер Вернан стал крупнейшим историком, античником по специальности, основателем новой науки – античная психология. Но Лиля знала его как молодого человека в городке Сен-Жан-де-Люз, а потом они расстались на долгие годы, почти на 50 лет, а потом снова встретились. Когда Лилианны Зиновьевны уже не было в живых, Вернан приехал в Россию, я подумал, что нельзя это пропустить. Хотя не предполагал, что в фильме будут какие-то другие истории, кроме рассказанных ею. Я встретился с Вернаном и он перед обычной любительской камерой рассказал о своих отношениях с Лилианной Зиновьевной, или Лилей, как ее все называли, и ее мужем Симой. Этот рассказ произвел на всех слышавших огромное впечатление. Мы поняли, какой не случайный это человек в ее жизни. И вообще, какая не случайная встреча двух таких людей – француза и девочки из Советского Союза. Эта съемка долгие годы лежала, пока фильм, наконец, не вышел на экран. И я подумал, что для тех, кто откликнулся на рассказ Лилианны Зиновьевны, будет интересно услышать и Жипе Вернана. А поскольку моя работа делать кино, я постарался сделать какой-то более-менее фильм из этого. Фильм, в котором они заочно разговаривают или, во всяком случае, рассказывают об одном и том же. Это небольшой фильм, всего 25 минут. Давайте его посмотрим. Может быть, он нам даст хотя бы эмоционально повод для разговора.

Просмотр фильма «Разговор. Послесловие к “Подстрочнику”»

Александр Архангельский:
Еще раз добрый вечер! Начинаем наш разговор. Пока вы думаете, какие вопросы задавать, я задам вопрос второстепенный. Сергей, и фильм, и книга имели очень большой успех. Я посмотрел, что книга в Москве уже какой месяц в топе продаж. Понятно, что невероятное обаяние, что человек, который притягивает в кадре и тексте. Сергей, вы часто попадаете в издательском деле в десятку. Есть в воздухе эпохи что-то такое, что требовало именно этого кадра, этой книги? Или это просто человеческое обаяние, которое всегда найдет своего зрителя и читателя?

Сергей Пархоменко:
Во-первых, я должен восстановить некоторую справедливость, потому что в десятку попадаю не я, а в десятку попадает Варя Горностаева, которая как всегда сидит в одном из последних рядов, и никогда не сидит на сцене. Она глава этого издательства. Она занялась этой книгой тогда, когда мы точно знали, что фильм никто никогда не увидит ни по какому телевизору. Мы были в этом совершенно уверены, потому что к этому моменту уже десять лет Олег пытался его кому-то показать, а ему говорили, что кино замечательное, очень понравилось, но оно никому не нужно. Но Варя взялась за эту книгу. Взялась делать из кино книгу. Вообще, в стенах Высшей школы экономики, где слова «маркетинг», «PR» не являются ругательными, можно было бы поговорить и об этом, и попробовать разобрать этот «case». И в этом тоже был бы смысл, потому что в некотором роде этот успех – это пиаровская операция, и я совершенно не стесняюсь об этом сказать. Но дело в том, что как и любому издательству, нам приходилось иметь дело с авторами, которые твердо уверены, что нет никакой связи между качеством текста и успехом издания. Они говорят об этом совершенно серьезно, спорят, доказывают на примерах, что не имеет значения, что написано в книжке. Важно, как она издана, как она подана, как она продана, как она продвинута и т. д. Собственно, история про «Подстрочник», это спор об этом. Есть связь или нет? Мы видим, что есть. Мы видим хотя бы в том смысле, что PR и маркетинг этой книги был осуществлен практически без участия издательства. Он был осуществлен самими читателями этой книги, и выясняется, что это самый мощный на свете PR и маркетинг. В истории нашего издательства даже были такие случаи, когда мы не могли понять, почему огромные усилия, которые мы вкладываем в продвижение какой-нибудь книжки, не приводят ни к какому успеху. Вроде бы все хорошо, вроде бы она так выставлена везде, вроде бы на нее пишут массу рецензий, а никому не нужна. В какой-то момент у нас складывалось ощущение, что мы пытаемся топить печь одними спичками. Вот мы чиркаем, кидаем, а дрова, которые там, не горят. Там такие дрова, которые ни тепла, ни света, даже дыма не дают, сколько спичек туда не кинь. Спички сгорают там, на дне этой печки, а дрова остаются, как ни в чем не бывало. Вот это к вопросу о том, что не всякую книжку можно. А бывает, что вот только чиркнуть, и дальше оно начинает гореть само, потому что люди начинают об этом говорить, передавать другим, и это невозможно остановить. Это настоящая вещь, она достигается не за счет каких-то рекламных ухищрений. Это человек сам прочел, сам увидел, сам прочувствовал и понес дальше. Это совершенно сногсшибательный инструмент, который применим не только к книгам, но и к любому другому товару. Что это означает в терминах Саши? Это означает, что в этом была потребность. Была потребность в разговоре с такой интонацией, разговоре о простых истинах. Действительно и содержание и упаковка, – я не имею в виду книгу, а имею в виду собственно саму ее речь, сам ее язык и т. д., – оказались таким элементом, концентрация которого в крови у читателя упала до опасно низкого уровня. Поэтому это как-то моментально было принято, моментально впитано и пошло дальше. Самое в этой истории интересное – это такой лавинообразный эффект, который невозможно достичь никаким другим способом. Поэтому, на мой взгляд, это доказательство того, что мы имеем дело с важным социальным, а может быть и политическим эффектом. Книга является индикатором этого эффекта, важного недостатка чего-то. Осталось выяснить чего в точности, как это назвать, как это выделить. Обычно в химии тоже возникает такая задача, как выделить это вещество в чистом виде. Так что феномен серьезнее, чем книга, и даже серьезнее, чем главные герои этой книги. Что-то такое вокруг нее произошло.

Аполлон Давидсон:
Я думаю, что мы благодарны и тем, кто сделал книгу и фильм, и тем, кто нас собрал здесь, потому что эта женщина прошла всю эпоху Советского Союза. И важно не то, какие у нее были ощущения во Франции, хотя это интересно, и не встреча ее с французами, а вот именно это. Кто-то сказал, по-моему, Чудакова Мариэтта Омаровна, что советская Атлантида очень быстро уходит от нас. Мы знаем советскую эпоху совершенно недостаточно сколько бы книг о ней не издавалось. Все-таки нужно вспомнить, что в восемнадцатом году были запрещены все небольшевистские издания, что цензура официальная у нас была ликвидирована только 20 лет назад. Значит, за все это время люди не могли высказаться публично, даже в дневниках и письмах боялись писать. И поэтому свидетельств об этом времени осталось неизмеримо меньше, чем должно бы было быть. Я помню со своих детских лет, конец 30-х годов, когда упоминалось в фильме, что ей родители запретили писать во Францию. Я помню жуткие, горькие шутки того времени. Например, сразу же после 1937 года была такая: напиши три строчки, и я объясню, как можно тебя объявить врагом народа. Или другая: я отмежевываюсь от всего, что я только что сказал, и все, что я скажу дальше, считайте двурушническим. А потом, когда я был студентом, тогда были еще более горькие шутки. Когда был разгром генетики, тогда был устный словарь менделиста-морганиста-вейсманиста. И первый пункт там был такой: кто ничего не пишет, тот навсегда останется мичуринцем. Вот это та эпоха, которая тут показана. И сколько бы не писали об этой эпохе, лучших свидетелей в живых уже нет давно. И свидетельств даже письменных мало – боялись люди. Поэтому эту эпоху нужно знать. И то, что сделали в этом фильме – она говорила очень по-человечески, очень убедительно, очень мудро, без трагизма, без надрыва. И это очень убеждает, ярко показывает, что было, и призывает к тому, чтобы знать побольше.
Из этой книги, из этого фильма важно очень нам найти что-то хорошее и в этой эпохе. Я был бы счастлив, если бы ужасное, что там было, нас с вами не постигло. Говорят, что история повторяется. Я очень надеюсь, что это не повториться. И если мы будем смотреть такие фильмы, это, очевидно, поможет нам понять. Спасибо!

Ирина Ясина:
Разница между моим поколением и поколением наших родителей на самом деле меньше, чем разница между нами и нашими детьми, потому что мы родились в 1960 годы, а выросли в 1970 годы, а наши родители выросли в 1940-50годы. Разница была в том, был телевизор черно-белый или нет. По этому телевизору все равно показывали тот же самый ленинский университет миллионов, который можно было не смотреть. А наши дети и их внуки, это совершенно другие люди. Как им это донести? Как им сделать это важным? Потому что меня убеждать не надо, также как и моего отца. Мне это очевидно. Вот мне интересно, я понимаю, что такую социологию заказать сложно, сколько молодых людей посмотрело этот фильм, и сколько молодых людей прочитало эту книгу. То, что эту книгу прочитали мои ровесники и поколение моих родителей, это очевидно. Это безумно интересно, это безумно нужно. Нам это нужно, прежде всего, как воспоминание о том, что мы и так знаем. Противоядие нам это не нужно, мы это противоядие носим в себе, под кожей. Наши дети ничего не знают об этой эпохе. Они также ничего не знают о 1990 годах. У нас проходит семинар с региональными студентами… Я про «Подстрочник» не думала, а поговорить об этом было бы интересно, хотя в рамках двух дней не охватишь. Но про 1990 годы они ничего не знают. Думаю, что их родители мои ровесники, что же они им ничего не рассказывают? Неужели можно так забыть? Неужели можно вдруг застрадать выборочной амнезией? И как так получается, я не понимаю. Поэтому мне всегда грустно, когда я вижу в зале только своих ровесников или людей старше. Мне очень хочется найти ключик, чтобы передать наше сокровенное знание тем, кто за нами идет. Потому что они хорошие, они все воспринимают, у них светлые головы. Это дети тех самых лихих девяностых которым если скажешь, что у толпы другая точка зрения, а они скажет: «Ну и что». Они не встраиваются в мейнстрим, как, скажем, встраивались в моей молодости, но они не образованы. Я не знаю, что такое адронный коллайдер, ну и что? Он, тем не менее, не имеет отношения к истории. В истории нет права на невежество. То ли нашим ровесникам необходимо объяснить, что нужно говорить детям об этом, а они молчат, то ли самим детям. Спасибо!

Мария Снеговая:
Я хотела бы сказать о том, насколько мы свободнее предыдущих поколений. Это для меня большой вопрос, на который я пытаюсь найти ответ, когда смотрю на своих сверстников. К сожалению, некоторые вещи, которые 70 лет у нас существовали, они не выбиваются из голов, и многие ребята, которые мои ровесники, даже младше, они совсем не свободнее, чем их родители. Я приведу небольшой пример для того, чтобы проиллюстрировать. Буквально только что к нам в Высшую школу экономики приезжала группа ребят из Гарварда, и я устраивала им несколько встреч с известными деятелями России. Во-первых, организаторами этой поездки были два молодых человека, россиянина, которые учатся в Гарварде. То есть, это талантливые, яркие молодые ребята тридцати лет. Теперь о составе участников. Они встречались с Зюгановым, с Примаковым, с главой одной из структур «Газпрома» и.т.д. Из интересующих их либералов был Евгений Ясин, как исключение буквально. Второй момент. Они также встречались с Вагитом Алекперовым. А вы знаете, что одним из самых обсуждаемых происшествий сейчас является происшествие на Ленинском Проспекте с одним из глав «Лукойла». И я просила ребят, поскольку сама не участвовала в этой встрече, задать вопрос, уточнить его позицию по этому поводу. Так вот наши русские ребята запретили американцам задавать этот вопрос под предлогом, что в следующем году им откажут во встрече с главой «Лукойла», если сегодня они зададут эти вопросы. Это я к тому, что, увы…

Александр Архангельский:
Американцы согласились?

Мария Снеговая:
Американцы согласились.

Александр Архангельский:
А зачем они согласовывали с русскими?

Мария Снеговая:
Они не знают наших правил. В каждой стране играют по правилам этой страны. Это я к тому, что о свободе моих сверстников остается пока только мечтать.

Олег Дорман:
Вы знаете, я запрещаю себе говорить слово мы, и, по-моему, правильно делаю. При переходе на масштаб одного человека все проблемы становятся разрешимыми, вечными или неразрешимыми, но, во всяком случае, обозримыми. Я думаю, что среди всех поколений есть замечательные люди, есть ужасные люди, а поскольку мы, к счастью, не можем выяснить, какое количество праведников спасает город, то я подозреваю, что вполне достаточно одного человека, например, который забирается в нужный момент на танк, чтобы перевернуть жизнь всей страны. Или вполне достаточно одного негодяя, который не забирается на танк, чтобы тоже перевернуть жизнь всей страны. Но это уже политического свойства разговор. Я живо откликаюсь на личную трагедию Овидия, переживаю перипетии Одиссея, вполне себе плачу над проблемами Тевье-молочника, и чувствую себя участником этой большой, долгой истории. Ну и что это значит? Я часть поколения какого-нибудь? Я этого не ощущаю. Наверное, при каком-то взгляде на вещи – часть, но для самого себя – нет. Думаю, и среди молодежи немало тех, кто интересуется больше жизнью Пруста, чем жизнью президента Медведева, и правильно делает. Это не имеет отношения ни к эскапизму, ни к высокомерию по отношению к Отечеству, но для меня это имеет отношение к моей самостоятельной, отдельной, мне врученной жизни. Так что я спокоен насчет поколения. Насчет политики – нет.

Александр Архангельский:
Как-то измеряется, кто книжку покупает?

Сергей Пархоменко:
Конечно, у нас нет надежных инструментов, чтобы понять, кто покупает книгу, за исключением того, что мы видим, что ее неплохо покупают в таких достаточно модных магазинах, имеющих репутацию «крутых» в более менее молодой среде, я имею в виду магазины «Москва», «Республика» и.т. д. Она там неплохо продается. Будем надеяться, что ее покупают не только в подарок бабушке. Кроме того, имеется резонанс в Интернете, во всяких блогах. Но в целом мы видим, что интерес к этой эпохе очень умеренный и очень искаженный. Я бы сказал, что окрашенный заведомым пренебрежением к этому времени, априорным нежеланием вглядеться внимательнее в эту эпоху и обнаружить в ней какие-то нюансы, какие-то детали, какие-то живые лица, какие-то живые времена и.т.д. Это видно и по отзывам тоже. Память у людей плохая в целом, она как-то быстро отшибает. Кто видел чудесную дискуссию по поводу наследия Гайдара на новом прогрессивном Пятом канале с участием Евгений Григорьевича, тот мог убедиться, что сидят сплошь люди, у них у всех клиническая амнезия, их всех надо лечить, давать какие-то препараты, не выпускать их на улицу, потому что с такой памятью они точно не помнят своего адреса и не смогут вернуться домой. Так что мы на примере этой книги тоже видим много чего интересного. Но отвечая отчасти Ире Ясиной, хотя что, собственно, ей ответишь – она совершенно права, я хотел бы обратить внимание на очень заметный эффект самоограничения, самоцензуры, самоподавления, в некоторых случаях такого самопугания. Люди сильно боятся того, что у них внутри. Они сами заранее совершенно точно знают чего нельзя. Вот эти молодые люди, которые объясняли свом американским коллегам, что нельзя задавать неудобных вопросов Алекперову. Ведь этим двум людям никто не велел этого делать. Они сами точно знали, что нельзя задавать этих вопросов. И вот люди, которые фильтруют гостей на телевидении. Они тоже по большей части не получают никаких указаний сверху. Они сами точно знают, что вот этому в мою передачу нельзя. Им это известно заранее. Откуда они это знают, это другой вопрос, но они руководствуются этой идеей. Я с этим новым Пятым каналом за последние две недели имел три абсолютно одинаковые смешные истории. Мне звонили молодые референты, которые не в курсе, и приглашали в двух случаях участвовать в передаче, а в одном случае вести передачу. Я как-то у них спрашивал, поинтересовались ли они мнением начальства. «В каком смысле?» – спрашивают они. Я им говорю: «Вы понимаете, у меня плохая репутация. У меня есть передача на «Эхо Москвы». И вообще, я враг государства. Поэтому спросите у начальства». Через некоторое время они звонили, говорили, что обстоятельства изменились: сменилась тема передачи, пригласили других гостей, поменялось время записи. В общем, произошла масса интересных событий, в результате которых они вынуждены отказаться от моего участия. Но я абсолютно твердо уверен, что ни один из них не  дошел до начальства. Все они приняли это решение самостоятельно. Решение было очень простое – ну к черту, что с ним связываться, давай кого-нибудь другого позовем! Некоторые даже не делают первого звонка, они сразу знают, что «а ну его к черту». Вот это важный эффект. Я бы сказал, что у меня такое ощущение, что по сравнению с советскими временами, это новый эффект. Потому что людей, боящихся советской власти, советская власть все же сильно пугала, она сильно на них давила, она их мучила, подвергала их репрессиям и.д.т. А тут у нас люди сами себя любят, сами себя пугают, сами себя защищают, сами себя ограничивают. Все у них происходит у самих с собой.

Олег Дорман:
Если бы ты сказал, что ты враг государства, то сейчас бы нормально выступал на Пятом канале.

Дмитрий Грибанялов:
Я бы хотел сказать, что наши бабушки, которые рассказывали нам о сталинском времени, прошли через страшные испытания, они потом это пытались забыть. Это, кстати, было в фильме. Лилианна Лунгина рассказывала, что многие люди пытались забыть о тех испытаниях, через которые они прошли. Этот фильм интересен тем, что Лилианна Лунгина это такой эмоциональный оратор, она умеет находить такие слова, которые позволяют описать эмоции той эпохи. Как она говорила про страх, что он такой теплый. Мне представилась такая эмоциональная картина. Я до этого читал «Архипелаг ГУЛАГ», но это было больше фактов, а это на уровне эмоций. Я хотел спросить, когда вы знакомились с ее жизнью, что больше всего поразило вас в ее истории?

Олег Дорман:
Я про это не думал, потому что таких внутренних рейтингов не составлял. Меня больше всего поразила художественность ее судьбы. Не знаю, как определить, что такое художественность, но надеюсь, вы понимаете. Удивительное соответствие личности и того, что с ней происходило, отклика человека на предлагаемые обстоятельства и отклика обстоятельств на то, как ведет себя человек. Меня недавно спрашивали о работе над фильмом, и я рассказывал, что первое желание было сделать художественный фильм. Но оно было ошибочным, потому что все чудо этой истории в том, что она не выдуманная, и вместе с тем художественная. То есть, все в ней, как мне показалось, как я ощутил, отражает целый мир. Каждый поворот ее судьбы, каждая ее реакция служит, как сказали бы поэты, метафорой. Вот это меня больше всего поразило в ней.

Сергей Пархоменко:
Мне вообще кажется, что и к книге, и к фильму неправильно относиться как к источнику сведений о чем бы то ни было. Это вообще не источник информации. Если кто хочет знать о каких фактах советской истории, фактах взлета и падения советской интеллигенции, надо читать другие книги, надо читать серьезные исторические исследования. Они есть. К сожалению, в основном на Западе. Но у нас они тоже есть. Надо читать всякие документы, сборники постановлений ЦК. Это совершенно сногсшибательное чтиво. Стенограммы заседания Политбюро душераздирающие, там действительно есть, что почитать. Был такой период, когда Владимир Буковский был допущен к серьезным архивам, он успел отсканировать большое количество разрозненных бумаг, которые ему попались в руки. Потом в течение нескольких лет он их опубликовал, и это совершенно потрясающие документы, полные открытий и информации. Здесь информации не безумно много. Мне, пожалуй, в информационном смысле была интересна вся глава про ИФЛИ и про соучеников Лилианны Зиновьевны. Там я о каких-то знакомых мне людях, имена которых я слышал, узнал немало нового. Но в целом надо обратить внимание, что здесь довольно много исторических неточностей. Она могла дату перепутать, или очередность каких-то событий, или оговорилась в каком-то имени. На мой взгляд, это в данном случае не является определяющим фактором. Конечно, да, наверное, где-то можно было уточнить, и, несомненно, в таком большом объеме могут быть ошибки и неточности, которые можно было бы поправить. Но штука заключается в том, что это человеческий документ. И этот документ художественный вне зависимости от того, что это документальное кино и документальная книга. Формально, это не художественное кино, а на самом деле, это, конечно, художественное кино. Главное, что в нем есть – это его интонация. Главное, что в нем есть – это отношение к жизни. И самый сильный момент этого фильма, это его последние пять минут, когда она объясняет, зачем это все: зачем жизнь, зачем свобода, зачем любовь. Вот в этот момент узнаешь что-то очень важное. Гораздо более важное, чем все те факты, сведения и обстоятельства, которые она описала и изложила за предыдущие несколько часов. Мне кажется, что этот фильм и эта книга имеют устанавливающее значение. Этот фильм и эта книга способны привести человека в правильное состояние духа, в котором он отправляется что-либо выяснять. Посмотрев этот фильм, можно идти читать другие книжки или садиться в архив и разбираться с документами, напитавшись этим ощущением. И в этом, наверное, смысл кино и литературы в большом смысле этих двух слов.

Ольга Попова:
У меня вопрос по последней серии к Олегу. Я не знаю, знаете ли Вы ответ, но на всякий случай. Меня удивило, что Жан-Пеьр Вернан говорил, что коммунизм из России ушел навсегда, но он принял во внимание смену поколений. Насколько я понимаю, эта съемка была то ли в начале 2000 годов, то ли еще в 1990 годах. То есть, вот этот мотив, что все может вернуться, он прозвучал в 2000 годах, по крайней мере, у нас. Что имел в виду Жан-Пьер? Неужели он чувствовал уже тогда, что действительно поколения начнут забывать, что все, возможно, вернется? Спасибо.

Олег Дорман:
Спасибо за вопрос. Мы этот абзац переводили с тремя переводчиками. Значит, имел в виду он следующее…Переведено все точно, дословно. Он имел в виду, что коммунизм сгубил в России все, что можно было сгубить, и здесь больше не будет никакой жизни. А не то, что новое поколение возродит коммунизм. Нет. Это просто такое совмещение двух мыслей. Хотя, я думаю, что предвидел еще не такое, поскольку он античник и историк.

Сергей Пархоменко:
Дословно он сказал, если прислушиваться к французской речи, что коммунизм покончил с Россией. Не с коммунизмом в России покончено, как вам послышалось, а коммунизм покончил с Россией, и ничего 500 лет здесь не будет.

Наталья Карпова:
Мне хотелось вернуться к мысли, которую высказал Сергей. На мой взгляд, успех и книги, и фильма в том, что то, что мы увидели на экране и прочитали, это на самом деле источник той культуры, того культурного пространства весьма насыщенного, яркого, которое мы теряем. И какой-то атавизм, оставшийся в нас как нации культурных людей, которыми мы себя до сих пор считаем, этот атавизм требует подпитки. И коль скоро мы эту подпитку видим на экране, в печати, мы бросаемся жадно, чтобы регенерировать часть себя, как культурной нации. То, что делает Лилианна на экране, она просто демонстрирует поток той культуры, которая уходит. Мы естественно к этому потоку примыкаем. И нам, действительно, не столь важная информация, фактура, нам безумно важно окунуться в этот процесс, чтобы стряхнуть с себя пыль стандартных клише, примитивных фраз, стандартного мышления. Стряхнуть все то, что в силу динамизма эпохи, загоняет нас в некий стандарт, в котором большинство из нас вынуждено жить. Я думаю, что обращается к этому источнику, вне зависимости от возраста, 15-20% населения. 15-20% процентов – это люди духовно одаренные. И Господь заботится о том, что этот процент населения воспроизводится. И вопреки часто, и во вред себе, эта часть населения живет по собственным законам, вне пространства и времени немного, выстраивая достаточно ясную систему ценностей, и поддерживая силой, иногда во вред своей карьере эту систему ценностей. И когда эти 15-20% видят себе подобных, но в более ярком законченном  проявлении, они к этому идеалу, ориентиру сразу же примыкают. И иногда они, может быть, сразу не осознают… Вот как молодой человек увидел связь с эпохой, интерес исторический . На самом деле душа потребовала себе подобного из любой эпохи, чтобы услышать голос правды тех ценностей, которые пробиваются сквозь любые времена, и те ценности, ради которых некоторые поколения расплачивались жизнью. Мне кажется, в этом сила этой работы. Она вне пространства, времени и поколений, хотя об исторической повестке дня надо отдельно говорить, и это уже другая тема. Спасибо.

Алексей Симонов:
Такое двойственное положение, потому что из шестнадцати серий я видел четыре или пять, а книгу не читал. Единственно, что меня оправдывает в данном случае, не только мое присутствие здесь, поскольку мне это интересно, но и личное знакомство с Лилей, присутствие в ее доме. И знакомство с Сеней Лунгиным, и знакомство с Аликом и его папой, и со многими другими персонажами, о которых она рассказывает. Поэтому я еще свое доберу. Я считаю, что эта встреча, если хотите, мечты нашего поколения с возможностью ее воплощения. Ведь на самом деле многим людям, хочется подробно и внятно рассказать собственную жизнь. Это так завлекательно, что за последние годы жанр мемуаров стал ужасом издательского и прилавочного бума. Все пишут мемуары, причем эти мемуары в значительной степени бывают вымученными. Собирают туда все что попало. Но поскольку читатель готов это проглотить, мемуары сбиваются в кучу. А эта книга… У человека возникла возможность, но это человек, который был адекватен этой возможности, это был человек, который оказался в состоянии это сделать. Проследить, рассказать о своей жизни так, как он хотел от начала и почти что до конца. И это делает эту историю уникальной. Ее не с чем сравнить. Она в этом смысле абсолютно уникальна. Потому что в такой степени встречи человека этого поколения с его собственной мечтой я больше не видел. Я автор, простите ради бога, двух книжек о собственной жизни, о собственных друзьях, но ничего похожего близко к этому. Потому что это абсолютно естественное такое ощущение, что они договорились сесть на кухне и поговорить. И она не останавливалась. Хотя это практически невозможно, но ощущение непрерывности этого возникает, даже несмотря на то, что я смотрел только пять серий. Но возникает это ощущение, и оно настолько сильное, что я не сомневаюсь в том, что оно передается через экран и ощущается всеми, кто это смотрит. Так что, Олег, я поздравляю тебя с огромной удачей. И очень жалею, что когда у тебя были по этому поводу неприятности, ты не обратился к нам. Мы бы тоже попробовали что-то сделать, все-таки имеем к этому некоторое отношение. Когда Сережа в основном занимался журналистикой, считал, что мы еще что-то можем.

Евгений Ясин:
Это было другое время.

Алексей Симонов:
Нет, это было не другое время. Бросьте сравнивать времена. Сравнивать надо людей, а не времена. Потому что каждый человек находиться со своим временем в определенном конфликте. Они могут быть разными, но это вовсе не значит, что времена так сильно меняются. И, между прочим, сегодняшнее обсуждение наглядно это демонстрирует. Потому что двадцатилетние оказываются вполне способны на тот поступок, на который мы были способны каких-то 45 или 50 лет назад.

Михаил Краснов:
Прошлым летом в маленькой деревне во Владимирской области в течение нескольких дней мы с женой купались в этом море обаяния, потому что нам сын записал диск со всеми сериями. Это было потрясающе. Вопрос мой к Олегу. Может, он несколько некорректный. Вы, наверняка, знакомы с Павлом. Скажите, Вы его считаете истинным продолжателем Лилианны? Спасибо.

Олег Дорман:
Мне кажется, он вообще не продолжатель, потому что мы все не продолжатели. Он свою какую-то живет жизнь. И только они могли бы вдвоем обсудить, что передалось, а что не передалось. Интересно был бы поговорить, только не на людях, продолжатель ли он дела свого отца, потому что с Семеном Львовичем они занимались кино. Я думаю, что нет, ни в какой степени. Но это не при людях будет сказано.
Я очень любил, а теперь все больше ценю то, что делали Семен Лунгин и Илья Нусинов. Мне кажется, что вообще многое из кино, не скажу о других искусствах советского периода, будет еще увидено, прочитано, услышано иначе, в том числе то, что делали они. Эти картины были всегда удивительно антисоветские в глубоком смысле слова, а не просто в политическом. Это всегда были фильмы о том, что личность права, а коллектив не прав. Странным образом квинтэссенция этой темы пришлась на картину «Розыгрыш», которую Семен Львович делал уже без Илья Нусинова, умершего к тому времени. Что самое удивительное, «Розыгрыш» получил государственную премию имени Крупской. Этот фильм про то, что девочка не может соврать, когда весь класс врет учительнице. Почему она не может соврать? Не почему. Она просто не может соврать. Оказывается, что эта девочка сильнее, значительнее всего крепко спаянного коллектива. Об этом же самом были все их остальные картины, например «Телеграмма», «Внимание черепаха», я уже не говорю про «Жил певчий дрозд». Я думаю, что у Павла Семеновича этой темы в картинах нет.
Будет ли повторение показа фильма по телевизору? Не знаю. Это от нас никак не зависит. Может быть. Диски пока не выпущены. Я как раз был сегодня на разговорах с одной фирмой об этом. Может быть будут. Вот впервые у нас появилась хоть какая-то надежда на то, что они появятся. А пиратские есть. Их много.

Александр Архангельский:
Но можно скачать все. Насколько я помню, Вы даже просили, чтобы перечисляли определенную сумму на благотворительные цели.

Олег Дорман:
Мне неловко про это говорить, но мне деться было некуда. У пиратов появился сразу фильм в неважно качестве. Ну что бы вас поразвлечь расскажу. Почему в неважном качестве? Когда его на российском канале перегоняли к эфиру, мне позвонила полная самых добрых намерений женщина редактор, и сказала, что у нас там кадр один несинхронный, и они его закрыли другим кадром. Я спрашиваю: «А где другой взяли?». Она говорит: «Он чуть позже у Вас в фильме». Я спрашиваю: «То есть, вы повторили»? «Ну, конечно, закрыли. Еще там у вас в одном кадре, мы тоже закрыли». Я уже ничего не мог сделать. Я ринулся туда, но это было за несколько часов до эфира, и это в таком состоянии показали. Поэтому когда я узнал, что пираты распространяют ту версию, то я им написал письмо прямо в торенты: «Дорогие интеллектуальные пираты, если вы, уж, все равно лишаете нашу семью хоть какой-то надежды заработать что-нибудь, то, по крайней мере, возьмите у меня копию в хорошем качестве». И мы встретились с пиратами, мы долго списывались, и потом отправились на встречу на конечной станции метро. Я сел не в тот вагон, в который договорились, и они сели не в тот вагон. И мы стояли на пустой станции в разных ее концах. Потом от колонны отделился человек, а у колонны осталась его жена с большим рюкзаком. Наверно, он все же готовился, что придет суд высокий. Я тоже готовился, что меня возьмут сейчас. И я ему передал эти диски. Он сказал: «Если что, то обращайтесь. Киоск возле Площади трех вокзалов – всегда найдете». И исчез. А потом на одном из сайтов, где торенты распространяются, предложил, что давайте пожалеем автора, пусть он откроет счет, а мы будем туда переводить деньги. И я дал маху. Во мне сработала пионерская дружина. Я сразу отказался. Честно говоря, я еще думал, что если все-таки будут выпускать официальные диски, то это как-то им помешает, но через пол года я, ей богу, подумал, что я идиот. Надо было открыть счет. Мы бы честно поделили между теми, кто работал над фильмом. Потому что никто не получил ни копейки, включая Юсова. Но уже поздно было. Мне надо было им что-то ответить. Потому что эти добрые и благородные люди, настоящие пираты. Я им предложил, если им хочется кому-то помочь материально, я написал им два счета: хосписа Веры Миллионщиковой и фонда Чулпан Хаматовой. Мне кажется, это честное и чистое дело, это замечательные люди. Веру Миллионщикову я имею честь знать лично. Это просто святой человек. И надо же, я начал получать письма. Одно письмо совершенно трогательное, такие письма любили в советских газетах печатать. Дескать, я пенсионер, пенсия у меня не велика, но я уже перевел какие-то деньги по одному из адресов, которые вы указали. Так что пираты это наша надежда.

Александр Архангельский:
И все же хотелось спросить, замысел был Ваш или Лилианны? Как вообще это все сложилось?

Олег Дорман:
Я читал «Малыша и Карлсона». В моем поколении, во всяком случае, среди моих друзей, это была очень важная книжка. Потом у меня возникали споры с людьми других поколений: «Малыш и Карлсон» или «Винни Пух»? Для меня «Малыш и Карлсон», хотя не могу объяснить почему. «Винни Пух» – великая книга. Потом понял. «Малыш и Карлсон» не смеет подниматься до высот пафоса. Там невозможен такой финал, как в «Винни Пухе», что сколько бы не прошло лет, всегда на вершине горы мальчик будет играть с медведем и т. д. В «Малыше и Карлсоне» нет положительного героя, что потрясающе для детской литературы. Карлсон, конечно, самый обаятельный человек на свете, но никакой педагогической точки там не поставлено – он не осужден за свои дела. А заканчивается книга словами, близкими к чеховским: «Ути, боссе, буссе, бассе, биссе, и отдохнем». Помните, они там стреляют из пистолетика… Так что, это очень важно. Я думаю, что для меня это была судьбоносная книга, что-то определившая в моей бескрайней личности. И я запомнил, что написано «Перевод Л. Лунгиной». И я смекнул, что так написано было не Астрид Линдгрен. И вместе с тем я задумался, что не возможно, чтобы вот так по-русски появилась книга. Как же это? В общем, я запомнил Л. Лунгину. Я потом во ВГИКе я учился кинодраматургии у ее мужа. Поскольку он любил приглашать к себе домой студентов, чтобы не ездить во ВГИК, то мы досаждали ей. Это оказалась довольно угрюмая женщина. Она выходила их кухни в фартуке, обсыпанная мукой, и явно неприветливо нас встречала, потому что мы отрывали мужа от работы. Мне это понравилось. Мне захотелось как-то завоевать ее симпатию. Но не было случая. Пироги она пекла не для нас. А потом однажды мы как-то сумели подружиться, меня приняли в их дом, я рассказал Семену Львовичу про «Малыша и Карлсона», но гораздо больше, чем сейчас могу. И даже что-то в том духе, что поскольку в те времена о больших книгах, вроде Библии, и слуха не было («Малая Земля», «Целина» и «Возрождение» были крупнейшими воспитывающими книгами), то «Малыш и Карлсон» взял на себя все заботы. Я ему рассказал, и он позвал ее с кухни: «Лиля, иди сюда. Он должен тебе все это повторить». Я очень смутился, потому что мне очень не нравится повторять, но как-то краснея, я ей объяснил. Она сменила гнев на милость, улыбнулась мне и ушла делать плюшечки какие-то, но мне не предложила все равно. Потом постепенно я продолжал эту деятельность. Ходил к ним в дом. Потом были и плюшки и все прочее. В 1990 году я узнал от своих друзей, почитывающих французский журналы, что Лилианна Лунгина получила премию читательниц журнала «Elle» во Франции за лучшую документальную книгу года, изданную там. И даже показали мне страничку из журнала «Elle» с фотографиями с тусовки, где вручалась эта премия. Мне недавно, кстати, подарили эту страничку. Я спросил, что это за книга, почему Вы ее не напишите по-русски или не переведете с французского? Она мне сказала, что это книга воспоминаний, называется она «Les saisons de Moscou» , то есть «Московские сезоны», имея в виду дягилевские «Русские сезоны». И вместо благородной скромности я услышал, что это не для нашего читателя, это никому здесь не будет интересно, для своих надо писать иначе, а заниматься этим она не хочет. «А как же Вы написали эту французскую книгу», – спросил я. Она ответила: «Я ее не писала. У меня есть подруга, французская журналистка Николь Кижман. Она меня разговорила под диктофон, я ей кое-что рассказала, главным образом о нашей общей советской жизни здесь, для французов в порядке просвещения». Николь Кижман стенографировала эту запись. Я даже не уверен, что сама Лиля редактировала это. Потому что во французской книге есть удивительные ошибки, описки и прочее. И вот была выпущена во Франции такая книга. И я все просил рассказать, о чем эта книга. И однажды она согласилась. Она сказала, что история долгая, а к вечеру они устают, и вдобавок вечером переводят. Семен Львович принимал самое живое участие во всех переводах, включая «Карлсона». Поэтому она сказала, чтобы я приходил к завтраку. И я приходил несколько дней подряд, и она мне рассказывала свою жизнь. Никакого отношения к книжке «Les saisons de Moscou» это, в общем-то, не имело. Возвращаясь домой вечером, я записывал то, что слышал, потому что мне казалось, что это не должно остаться только в моей памяти. Я совершенно ничего не собирался с этим делать. У меня не было никаких планов: ни кино снимать, ни статью писать, ни книжку выпускать. Но просто это произвело на меня такое же впечатление, как теперь на зрителя, а может быть и большее. И после пяти-шести дней таких завтраков мы с Семеном Львовичем поглядели друг на друга и сказали: «Какой фильм можно сделать потрясающий!». Можно. Но денег по тем временам никто бы не дал на это. Тем более, их никто бы не дал мне, неизвестному режиссеру. Поэтому через какое-то время я предложил им сделать документальный фильм, или хотя бы все это снять. Но поскольку я знал, что в семье уже два режиссера есть, я не предлагал это делать сам. Я сказал, что это можно предложить Паше или Жене. Паша и Женя не взялись за этот фильм. Я их понимаю, потому что делать фильм о родном человеке это, наверное, отдельная история. Тогда я предложил свои услуги, но мне отказали. Сказали, что не надо делать такой фильм. Потом я еще пару раз к этой идее возвращался, еще пару раз Лилианна Зиновьевна твердо отказывалась. Это мне тоже нравилось, потому что человек не должен хотеть фигурировать в кино или в телевизоре. А потом не стало Семена Львовича. И я не помню, кто опять вернулся к идее про фильм – она или я. Но, наверное, вместе мы вернулись. Я сказал ей, что давайте попробуем, если не понравится, то мы все это сотрем, если что-то захотим выбросить – выбросим. Давайте попробуем, просто вместо диктофона на это раз будет видеокамера. На такое она согласилась, хотя и с большими сомнениями. Я ринулся к Вадиму Ивановичу Юсову, с которым мы до этого хорошо делали фильмы и хорошо нам с ним работалось. Я написал заявку, проект того, что может получиться. Сказал, что денег нет. Сказал, что я понимаю, что Вы Юсов, что я понимаю, что неприлично приходить к вам и предлагать работать бесплатно. Но с другой стороны, кому же, как не вам, предложить такую замечательную работы. Если Вы откажетесь, я пойму. Он прочитал заявку и спросил: «Когда будем снимать?». С этим я ринулся к маленькой видеостудии, попросил камеры и прожекторы. Они нам дали камеру, старую пленку из под какого-то другого уже ненужного фильма. И мы с тали вот в таком режиме «давайте попробуем» записывать пять, по-моему, дней. Потом договорились так, что я это смонтирую, мы сделаем стенограмму, подумаем, что из этого может получиться. Так оно и было. Только очень скоро Лилианны Зиновьевны не стало. Она не видели ничего из снятого материала. И наши с ней идеи предварительные о фильме не могла быть реализованы никак. Мы не могли вмечте поехать в те страны, о которых она рассказывала. Не могли встретиться с какими-то людьми. Разные были идеи. Но вот я как-то понял, что этого ничего и не нужно. Ехать то нужно, но можно и без нее. И эти чертовы поездки и были главной причиной того, что мы не могли сами закончить сами съемки фильма в течение 10 лет. Потому что какие-то ощутимые деньги требовались, которых ни у кого не было. А потом японская техника ушла далеко вперед, и мне сказал мой бывший однокурсник по режиссерской мастерской Хуциева, что появилась камера, которая по качеству лучше, чем профессиональный Betacam, а ценой в 20 раз меньше. И мы не могли даже с Юсовым в это поверить, но оказалось, что так и есть. И тогда появился человек, никакого отношения к кино не имеющий. Литератор, издатель и переводчик Феликс Дектор, который на поколение всего младше Лилианны Зиновьевны. Вот странным образом все возвращается. Вот сейчас прямо в Москве становится модным спектакль режиссера Карбаускиса в молодежном театре под названием «Вечный шах». Это спектакль по роману литовского писателя Мероса в переводе Феликса Дектора. И теперь можно сказать, то он не такой неизвестный литератор. И Феликс давно хотел помочь этой истории с «Подстрочником». И как только оказалось, что нужны небольшие деньги, он человек, мягко говоря, небогатый, но он просто какую-то сумму достал и сказал: «На эти деньги купишь камеру». Второй человек, который очень помог, была режиссер Инна Туманян, которую  вы знаете по фильмам «Когда я тану великаном», «Соучастники», «Комментарий к прошению о помиловании». Она, заканчивая свои дни, как многие когда-то любимые советские режиссеры, в абсолютной нищете и в полнейшем общественном забвении, она завещала мне из того, что было ею накоплено, на съемки. Это тоже все ничтожные суммы. Столько, наверное, получает редактор на телевизионном проекте. Но нам это было достаточно, чтобы поехать и завершить все съемки. Ехать уже мог только один человек. Юсов выбрал меня. И я, зажмурившись, поехал снимать. Потом был монтаж. Задачей было закончить это кино, а вовсе не показать его. Потому что если вещь сделана, то она рано ил поздно дойдет туда, куда ей надо дойти. Мучительным и отвратительным было то, что я не мог закончить. Будь я писатель, скульптор или рыболов, я бы мог в одиночку справиться, а тут я зависел от огромного количества каких-то чужих людей, это урок на будущее.

Дмитрий Зимин:
Вообще-то я хотел еще раньше сказать, но после этого выступления просто невозможно не сказать, что восторгаюсь героиней фильма. Но еще хочу сказать громадное спасибо еще одной личности – тому, кто сделал это фильм. Низкий Вам поклон.
У меня очень многое пересекается со строением этого фильма. Я должен сказать, что когда умер Сталин, мне было 20 лет. Я очень хорошо все это дело помню. Но мало того, что во все эти времена, когда я писал в анкетах, почему мой отец умер, а он действительно умер, когда мне было два года, только он умер в лагере, а об этом не писал. Я об этом мог не знать. Но потом мне мама говорила. Умер в 1935 году. Избавь, какие родственники за границей!!! Какие могут быть родственники за границей? Причем я продолжал писать, что отец умер в 1935 году уже после того, как пришла на него реабилитация в хрущевски времена. Маме выдали за него положенную зарплату. У мамы была тогда истерика… Я это все к тому говорю, что эта история потрясающая. Героиня фильма как-то чудом состоялась. Понимаете? Вот эта вот Франция. Я тоже осознаю, что состоялся по недосмотру советской власти. Тогда компьютеров не было. И то, что я сын репрессированного. Потом еще выяснилось, что у меня есть родственники за границей. Вот Евгений Григорьевич знает, что у меня дальние родственники были Гучковы. Кстати, недавно приезжали. Внук и сын того Гучкова, который принимал отречение Николая II. А я у них там пятая вода на киселе. Господи, если бы кто-то об этом узнал в те времена. Какой там радиофакультет, какой «Вымпелком», какое все на свете!? У меня все это в памяти свежо – когда Сталин умер, дело врачей-отравителей. Все это я знаю не по истории.
А в заключении я хочу сказать следующее, может быть, даже обращаясь и к современной молодежи. Мы все – и старые и молодые – обязаны учиться у своей и не только у своей истории. Да, есть нечто общее между сталинизмом и фашизмом. И то и то построено на ненависти. Одна на классовой, другая на национальной. Это очень близкие вещи, которые иногда между собой сливаются, как это было у нас. Режим построенный на ненависти – это одна компонента. Но есть и другая компонента, которая от нас еще не ушла. Очень плохо тогда, когда власть над людьми и деньгами очень долго в руках одной группы людей или одного человека. Это беда. Этой беды нам тоже надо избежать, помимо всяких измов, коммунизмов и всего такого. Вот это тоже страх, который от нас еще не до конца ушел. Спасибо за внимание!

Александр Архангельский:
Олег, а Вы были готовы к тому, что это окажется главным телевизионным событием года?

Олег Дорман:
Я не думал об этом. Я бы сошел с ума – вдруг бы не оказалось. Что бы я делал тогда? Я еще не был готов потому что для меня это был какой-то… Это ставит под удар мое мировоззрение. Я думал, что я уже понимаю, где я живу. И тут выясняется, что есть впечатляющее количество людей, которые с такой же силой реагируют на то, что я люблю, как я сам. Мне казалось, что их нет, мне казалось, что их вообще нет. Вот моя жена, двое моих друзей – трое. И все. Этим список и ограничивается. Оказалось, что есть немало таких людей. Но чтобы их так было много, это даже подозрительно. Мы же не знаем, что им там понравилось. Но с другой стороны, это в который раз говорит о том, что книга нас создает. Не спрос рождает предложение, а ровно наоборот. Появляется Лилианна Зиновьевна Лунгина, и в ее присутствии мы становимся лучше. Я это очень ясно ощущал, когда они были рядом, я понимал, что скоро их не будет. Это ужасная мысль, эгоистичная, кошмарная… Я понимал, что я буду хуже, и никогда не буду таким хорошим, каким я был рядом с ними. Какой я был талантливый, добрый, многообещающий человек, сидя в кресле напротив Семена Львовича или за столом с Лилианной Зиновьевной. И я точно тогда понимал, что они уйдут, и я стану плохим, обычным. Мне когда-то Семен Львович сказал удивительную одну вещь, попросил меня ее запомнить и передать дальше. Вот я ее передаю. Был тогда долгий и свойственный нам уже разговор в комнате темнеющей. Уже стемнело. Мы уже долго друг друга не видели. Он уже почти слился с огромным  креслом, которое вон там в кадре стоит. Мы заговорили об одном человеке, что он такой одаренный, наверное, потому что предки его были одаренными. И вдруг Семен Львович… Я, между просим, поспорил… Он сказал вот что: «Я сейчас подумал, что это не человек стоит на плечах своих предков. Это неправильная метафора. Человек подобен акробату, гимнасту, который идет по натянутой проволоке и на своих плечах несет всех своих предков. Если он оступиться, то упадут они все. Вот в чем заключается эта ответственность». Ему так понравилась самому эта мысль, не говоря уже обо мне. Он меня попросил это запомнить и потом кому-нибудь рассказать. Вот я сейчас рассказал.

Выступление:
Я хочу поблагодарить создателей фильма за это потрясение. Я среди федеральных служащих работаю. После этого фильма… Мы, когда про него узнали, все его посмотрели, особенно среди нашего поколения. Молодежь тоже смотрит. Она придет к этому фильму, и к этой книге. Потом. Со временем. Есть такая социальная есть «В контакте», я там посмотрела, что там очень много смотрит молодежь. Поэтому за них не надо беспокоиться, они у нас хорошие. Они у нас разные, но хороших больше. Поэтому я благодарю создателей за то, что они свое восхищение этой женщиной передали нам. Спасибо вам большое! Благодарю вас. Книга тоже подарок души! Спасибо вам.

Екатерина Бычкова:
Во-первых, хотела бы тоже вас поблагодарить и за книгу, и за фильм. Я фильм скачала у глубокоуважаемых пиратов и все 16 серий посмотрела за один день, о чем совершенно не жалею. После этой вашей работы мы увидели, что искренность в обществе все же еще популярна, по крайней мере, она имеет какой-то отклик. Скажите, пожалуйста, планируются еще какие-то подобные проекты? Я уверена, что мое поколение, мое окружение с удовольствие посмотрело бы и почитало что-то подобное.

Александр Архангельский:
Скажите да – порадуйте пиратов.

Сергей Пархоменко:
Ничего подобного, как я понимаю, запланировать невозможно, потому что невозможно запланировать. Это появляется в какие-то моменты, и ты понимаешь, что это поразительная вещь и нужно этим заниматься. Каждое издательство живо тем, что оно верит, что в какой-то момент такое случится, и откуда-то это возьмется, удастся найти, упадет с неба, или кто-нибудь принесет. Или вдруг окажется, что переводчик, с которым мы работали совершенно на другом материале, который переводил для нас рассказы Вудди Алена очень смешно, и был такой хохмач Олег Дорман, который хи-хи и ха-ха, ужасно смешно перевел Вудди Алена, мы как-то с ним подружились на этом Вудди Алене. А оказывается, у него под кроватью все эти годы лежало вон что, и еще много лет после этого. Кто же знал, что это так начнется?
Иногда невозможно предугадать какие-то вещи, и сейчас происходит, действительно, что-то очень важное. Я начал сегодняшний разговор с того, что чего-то не хватает в организме у людей. У нас есть, например, еще одна история нас поразившая. Эта история заключается в том, что наше издательство является частью одной крупнейшей в России издательской группы «АСТ». Ей руководит человек Яков Михайлович Хелемский, человек известный в книжном мире своей жесткостью, своим прагматизмом, с ним не забалуешь. Однажды я к нему пришел и сказал: «Яков Михайлович, у меня есть к Вам предложение как к еврею. Он почему-то встал и сказал: «Я слушаю». Я говорю: «Понимаете,  у нас в продаже уже 10 лет нет книги «Бабий Яр». Ее издали 10 лет назад и с тех пор ее нет. А это, между тем, литературный памятник всемирного значения. И нужно эту книгу издать». Он сказал: «Хорошо». Эта книга бестселлер, чтоб вы знали. Выяснилось, что на это книгу огромный спрос. Сдали один тираж, сдали второй тираж. Скоро третий выходит. Черт знает что вокруг нее происходит! Что-то такое людям стало важно знать, даже если это какие-то не гламурные, страшные, тяжелые, не похожие на «Дом 2» вещи. Как-то трудно заподозрить, что книга «Бабий Яр» может оказаться бестселлером. Сама. Это великая и трагическая книга Анатолия Кузнецова о Холокосте и о массовом уничтожении евреев на Украине. Такие вещи показывают, что меняется отношение людей не только к прошлому, а к некоторым ценностям, которые казались уже исчезнувшими, но которые на само деле существуют. Например, милосердие, сострадание, ценность человеческой жизни, свобода. Так что никто не знает, что будет следующим.

Олег Дорман:
У меня, конечно, не планируется, но у меня есть одна идея. Я ее держал в секрете, пока не понял, что это будет очередной «Подстрочник» и лучше об этом рассказывать. Да, планируется. Телевидение по всему миру стало цифровым и у нас тоже становится. Там будет очень много каналов, и эти каналы будут адресованы узкому кругу, интересующемуся тем или другим предметом. Те, у кого есть кабельное и спутниковое телевидение, знают, что есть, например, канал целиком посвященный вину. И у этого канала есть подписчики. Я подумал, что было бы очень хорошо сделать телевизионный канал и назвать его «Личность», на котором люди из самых разных стран, разные люди, разного положения рассказывают о своей жизни в разных форматах, в разных жанрах. Очень важно, чтобы этот канал был именно всемирным, тогда у нас будет возможность сличать, сопоставлять разные судьбы. Мне кажется, что ничего интереснее, чем человек, размышляющий о том, что прожито, о том, что он понял или не понял, нет. И если, уж, существует канал про вино, рыболовство и гольф, то почему бы не быть каналу о человеке? Каждый живет внутри своей собственной жизни и отвечает на вызовы своей собственной судьбы. Каждый в своей собственной жизни оказывается героем или негодяем, выигрывает или проигрывает. И не имеет значения, знают ли все на свете этого человека или нет. И в этом смысле, на таком канале могли бы рассказывать о прожитом люди разного возраста, разного социального положения. Скажем, они могли бы беседовать друг с другом. Это одна из форм. Вы представляете, о чем могли бы поговорить Михаил Сергеевич Горбачев и, допустим, Гельмут Коль в человеческом плане, вспоминая о своей жизни. Или крупный ученый, встретившись с крупным музыкантом? По-моему, это очень интересно. Как выпонимаете, всюду мне уже сказали нет, значит это, действительно интересно. Я буду продолжать искать это окошко телевизионное, а пока решил об этом рассказывать всем встречным. Может, это вызовет совместный интерес.

Александр Архангельский:
Спасибо большое! Это был удивительный вечер. Атмосфера незабываемая. Бывает очень много задают вопросов, но атмосфера не возникает. А сегодня Олег говорил так хорошо, что хотелось его слушать и не мешать ему. После этой встречи видно, что этот фильм не только рассказ Лилианны Лунгиной, но и рассказ Олега Дормана. Спасибо большое!

Олег Дорман:
Спасибо всем. Я еще хочу сказать спасибо Евгению Григорьевичу Ясину, потому что с тех пор, как он нас пригласил сюда, а это было давно, я все время думал: «Ого. Пойдем в эту самую Высшую школу экономики, к этому самому Евгению Григорьевичу Ясину». Сегодня сбылась моя последняя мечта в жизни. Спасибо вам большое!

Евгений Ясин:
Мой спич будет очень короткий. Я прошлым летом был в Софии. И там я в парке прочитал высказывание, которое принадлежит Рональду Рейгану. Оно звучало так: «Каждое поколение завоевывает свободу само для себя». Я думаю, что этот фильм напоминание о том, что это обязанность каждого поколения. Удачи!




Видео


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика