Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Дмитрий Быков: Любовная лирика

11.12.2010
В рамках проекта «Важнее, чем политика» состоялась встреча с Дмитрием Быковым. Один из самых известных российских писателей читал свои лирические и сатирические стихи, дискутировал со студентами, преподавателями, гостями Вышки и Фонда «Либеральная Миссия». Встречу вели Александр Архангельский и Евгений Ясин.

Александр Архангельский:
Добрый вечер. Мы начинаем последний в уходящем учебном году вечер встречи из цикла «Важнее, чем политика». Сегодня у нас в гостях всем вам прекрасно известный Дмитрий Львович Быков, про которого чаще говорят как про прозаика, публициста. Но вообще-то Дмитрий и начинал, продолжает и, думаю, будет продолжать, прежде всего, как поэт и поэт лирический во всех своих проявлениях, в том числе и фельетонном, который кажется, он не очень ценит. Сам не знаю, как он к этому относится. С моей точки зрения это тоже продолжение его лирики.
К политике тоже можно относиться со страстью и это, несомненно, лирическая страсть. И должен сказать, что мы не так давно, несколько дней назад разговаривали с одним из лучших литературоведов поколения пятидесятилетних, профессором Оксфорда Андреем Леонидовичем Зориным, с которым сошлись в том, что в жанре стихотворного фельетона Дмитрий Быков превзошел всех своих предшественников, что в русской литературе, он, несомненно, в этом жанре лучший. Из чего никак не следует, что в остальных жанрах он тоже не лучший.

Евгений Ясин:
Свою оценку Быкова скажу в двух словах. По-моему очень неординарная личность, интересный человек. Поэт, наверное, но я стихов не читаю кроме его выступлений в «Огоньке», где-то еще стихотворных, где он не выстраивает их в куплеты, но он очень плодовитый, поэтому из него лезет гораздо больше мыслей, чем можно даже уложить в стихи. Признаюсь, я сейчас заканчиваю книжку, второе издание книги «Приживется ли демократия в России?». В главе посвященной СМИ я вставил прямо текст его интервью с Савиком Шустером в Киеве, где он рассказывал о четырехчасовом интервью с Юлией Тимошенко. Сейчас ситуация изменилась. Там уже другие артисты на политической сцене, но, по-моему, это не имеет значения. Мы так же можем завидовать тому, что тогда было в Киеве, как и в тот день, когда там Дмитрий брал интервью.
Но не всегда могу сказать, что я с ним соглашаюсь, но одна из прелестей нашего современного положения в том, что в интеллигентном обществе можно себе это позволить. Вообще-то нет, но среди своих можно. Вот на этом я свое выступление заканчиваю и хочу сказать, что я буду с удовольствием слушать Быкова. А будет в этом необходимость, то каким-то образом буду с ним полемизировать.

Александр Архангельский:
Так что сначала стихи, а потом разговоры.

Леонид Быков:
Спасибо большое всем, кто пришел. Я попробую почитать некоторое количество «Писем счастья» так называемых, то есть вот этих фельетонов, пару-тройку стихов более или менее серьезных, а дальше, если у вас будут вопросы или заявки это будет очень приятно.
А в качестве предварительного соображения я сказал бы вот что. Я уже сподобился от Владислава Суркова такого приятного титула «частушечник всея Руси». Но мне, конечно, гораздо приятнее быть частушечником, нежели романистом особенно в эпоху романов Дубовицкого, поэтому ничего дурного в частушке, разумеется, нет.
Другое дело, что некоторая часть литературного сообщества полагает стихотворный фельетон вещью чрезвычайно унизительной для поэта. Им кажется, что писать лирику мне ни в коем случае не надо, а фельетоны да. «Вот здесь он нашел себя» – говорят они обо мне. Меня это, наверное, устраивает, потому что, в общем, лирика ведь на каждом этапе выражается по-разному. Я полагаю, что все, что по настоящему приживается в сознании читателя, это и есть лирика, то есть выражение наиболее адекватных мыслей наиболее запоминающимся образом. Лирика 1906 года – это «по вечерам над ресторанами». Лирика 1917 года – это «ешь ананасы, рябчиков жуй». А лирика 1926 года – это «лучше сосок не было, и нет, готов сосать до старости лет», потому что желание сосать до старости лет, этот момент присущ достаточному количеству аудитории. И выражено оно согласитесь так, что запомнилось. Это совершенно не мешает мне писать так называемые серьезные стихи. Но я полагаю, что стихи о любви к Родине имеют не меньшее право на существование, чем стихи о любви к женщине, в конце концов, тем более что здесь тоже будет много интимности.
Начал бы я с вполне лирического стихотворения, посвященному известной Кате «Му-Му», потому что мне представляется, что это одна из самых интересных коллизий текущего года:

Такой выворот в судьбе оппозиции:
Появляются в сети порноролики,
Где они в миссионерской позиции
Размножаются буквально как кролики.
Все столпы правосознания нашего,
От Лимонова до пылкого Яшина,
Вытворяют с доброволицей то еще
И при этом все с одною и тою же.
Замечают в одобрительном тоне ей
И что горды ее усердием видимым,
И такой уж достигают симфонии,
Что не снилось президенту с нацлидером.
Получают удовольствия явные
В сексуальных похождениях плавая
Словно это не девчонка халявная
А гебня под ними стонет кровавая.
В Интернете говорят: ишь устроился!
Тут и девушку, и кокса – вредитель, на!
Отмечают их мужские достоинства –
Кто завистливо, а кто снисходительно.
Обсуждают приключенья альковные,
Напрягают аппараты оральные –
Громче прочих голосят уголовные,
Но встречаются и просто моральные.
Я по первости не знал – что такого-то?
В чем тут, в общем, компромат и марание?
Это ж как бы не давало мне повода
Относится хужее к ним, чем ранее.
Оппозиция, как правило, славится тем,
Что женщинам, как правило, нравится.
Я не вижу тут большого события,
Что мужчина соблазнился соблазнами.
Это те, кому не светят соития
Утешаются борьбой с несогласными.
Не по праву тебе враг – так ударь его,
А не ставь ему жучка возле фаллоса.
Тем по нраву вертикаль государева
У кого уже своей не осталося.
Это ж разве компромат на Лимонова,
Что у него в его года все рабочее?
Мы и так уже читали у жен его,
Что он в койке интересней, чем прочие.
Уж на что я подозрительно бдительный
А не вижу тут особенной вредности.
Если это компромат – то сомнительный
И к тому же еще свидетельство бедности:
Приезжали к нам спецы буржуазные –
Мы подкладывали баб в полной мере им.
Ну, хоть бабы были все-таки разные,
А теперь всего одна и та не Мэрелин…
И за что она страдает ответчица,
Что ей пользуется целая троица?
Мне тут умысел читатель мерещится,
Он сейчас тебе читатель откроется.
Все мы знаем, что у нас оппозиция –
Не согласная во всем, разнолицая;
Два еврея так сказать, четыре мнения,
А у наших двадцать пять и не менее.
Нет единства меж вороной и зябликом,
Меж крапивою и травами прочими.
Нет согласия меж Чубайсом и «Яблоком»,
А нацболы вообще на обочине.
Как им можно защитить демократию,
Если каждый на любого с проклятиями?
Вот и мыслят их связать этой Катею,
Чтобы они себя почуяли братьями.
Прекратит себе системная вольница:
Отношения порочные, прочные.
Чуть заспорят, заорут – и опомнятся,
«Да ведь мы с тобою братья молочные!».
Я не вижу тут ни шутки, ни вымысла –
Это главный шанс страны, если кратенько,
Лишь бы Катя, так сказать, это вынесла.
Но ведь это же за Родину, Катенька!

Спасибо. Вот относительно свежее произведение. Это такой отчет об очередном путешествии в «Артек». Я вот вчера оттуда на родном «Жигули» вернулся. И вот это в Пушкинский день рождения, я ему там в его любимом месте написал, под пушкинским как раз кипарисом. Тут упоминается такая аббревиатура «Даi», это державная автоинспекция по-украински.

Что ж Александр Сергеевич, с днем рождения!
Испытанный «Жигуль» переобув,
За сутки непрерывного вождения
Мы вместе с сыном прибыли в Гурзуф,
Где плещут волны радостнее невских,
Где небо ясно триста дней в году,
Где вы когда-то в обществе Раевских
Писали про летучую гряду.
Прибыв на край славянской ойкумены,
Я счастлив в сотый раз, как неофит!
Вы спросите, какие перемены?
Огромные, а, в общем, никаких.
Украйну как всегда не успокоишь:
То с Ющенко носились как с дитем,
Теперь они горды, что Янукович
Пришел демократическим путем.
От споров как обычно нету толка,
Напрасно я твержу, пожав плечом,
Что в нем демократического только
Вот этот путь, которым он пришел.
Но им не привыкать дивить планету:
«Завидуете!» – мне, они в ответ –
Ведь вы рабы, у вас такого нету» -
И то сказать, у нас такого нет.
В их новостях я дилетант отчасти,
Своих фантомных болей до черта,
Но главная примета новой власти –
Цветущая крутая блатата.
Везде шансон до белого коленья
И призвук незабвенной хрипотцы.
У нас повсюду Третье отделенье,
У них повсюду крестные отцы.
И те и эти мне ужасны с детства
Их не прогонишь, сколько не рыдай,
Однако для меня автовладельца
Всего страшнее люди с бляхой «Даi».
Они распространились хуже тифа,
Образовали шумную толпу,
При Ющенко они сидели тихо,
Но ныне снова вышли на тропу.
Им вечно мало, сколько бы не дал ты
Узрят московский номер и тот час…
За долгий путь от Харькова до Ялты
Меня остановили 10 раз.
Завидевши авто московской масти
Они немедля требуют права
И я их проклял, как у вас в романсе,
Но дал им злато все-таки сперва.
Теперь мне впору собирать бутылки,
Чтоб хоть черешней прокормить семью.
Вы б точно не доехали до ссылки
При этаких поборах, зуб даю.
Вам подорожных точно б не хватило
И вы б тогда в Украйну ни ногой
И значит про послушные ветрила
Нам написал бы кто-нибудь другой.
Вам интересно, верно, как там дома?
Почти никак, а в общем как всегда
И это состояние нам знакомо
Как небесам летучая гряда.
Мне трудно говорить в серьезном тоне
Про нашу государственность и честь.
Вы спросите, конечно, кто на троне?
На троне, несомненно, кто-то есть.
Их даже двое, избранных на царство,
И кто главней, гадает целый свет.
«Ахти, какое низкое коварство!» - вы скажете,
А я скажу, что нет.
Один порою гладит нас по шерстке,
Другой чудит, оттаптываясь всласть…
Ведь вы слыхали про игру в наперстки?
Все спорят, под каким наперстком власть.
Нет мягкости во взгляде их холодном,
Но все ж эпоха вашей не чета.
Кто не согласен – может ехать в Лондон,
А Лондон, слава Богу, не Чита.
Рискуя вызвать общую ухмылку, и даже смех,
Я думаю, сейчас вы б тоже не поехали бы в ссылку,
На вас бы положили, как на нас.
У них же все, а наши силы слабы,
Ведь я ж у них трубу не украду?
И в этом смысле тоже не судьба бы
Вам написать летучую гряду.
А, в общем, стало как-то очень сперто
От Родины осталась типа треть,
Все стало до того шестого сорта,
Что неприятно в зеркало смотреть.
Пииту неслужебныя породы
Пора отлынуть всяческую слизь
Сказать: «Паситесь мирные народы!» –
И самому отправиться пастись.
О чем еще поведать? Не о спорте ж,
Не о борьбе с начальником Москвы?
Но есть и то, что все же не испортишь
К примеру, это море или вы.
Могу еще сидеть и сочинять я,
А надо мной летучая гряда
Внушает мне, что лучшее занятье
Лететь из ниоткуда в никуда.

Ну, вот такое грустное произведение. Вы помните, был такой Антон Савельев мальчик, которого за попытку поджечь дом его американской приемной матери упаковали в самолет, отправили в Москву, и тут Павел Астахов его спасал. И вот такая песня, которая называется «Жалобная возвращенческая». Она исполняется на мотив «Меж высоких хлебов затерялась», а можно на мотив «Прощанье славянки».

Хоть Америка нас и заверила в гуманизме исконном своем —
нам вернули Артема Савельева с рюкзачишкой потертым вдвоем.
Усадили — куда, мол, ты денесси? — и, в отместку его озорству,
запузырили прямо из Теннесси в Вашингтон, а оттуда в Москву.
Пролетел он дорогой неблизкою над просторами синих зыбей
и вернулся в Россию с запискою от приемной мамаши своей:
не судите вы, дескать, запальчиво теннессийскую дерзость мою,
но возьмите вы вашего мальчика и отдайте в другую семью.
Проявлял он дурные наклонности, жег бумажки в приемном дому,
понимание прав и законности никогда не давалось ему,
оказался он нрава свободного и на бабке его вымещал,
а сынишку природного, рОдного, за игрушку убить обещал;
не мирился с домашней рутиною, не трудился полезным трудом
и пугал свою маму картиною, где горел ее собственный дом.
Напугалася мама из Теннесси, и найденышу дали пинка —
чтоб спасти свои деньги и ценности, и сынка, и игрушку сынка.
Всех измучить — исконная цель его, отклоненьям не видно конца…
Если надо кому-то Савельева, тот пускай и возьмет сорванца.

А чего бы вам ждать, воспитатели, заполнители справок и граф?
Он родился от спившейся матери, от лишенной родительских прав,
от японца, а может, китайца, от еврея, а может, хохла;
по приютам он с детства скитается, не имея родного угла.
Неприятны российские мальчики, потому их назад отдают, —
но ведь им и не выжить иначе бы, коль они попадают в приют!
Ознакомьтеся с местными нравами — и суровая эта среда
вам представит святыми и правыми малолеток, попавших туда.
Наш пацан доведет до истерики, до наркотиков или вина
не одну уроженку Америки, а десяток таких, как она.
Это нынче страна им забредила — «У, пиндосы, креста на них нет!» —
и слова президента Медведева тиражирует весь интернет;
это нынче на совесть и страх его полюбил блогописцев мильон,
и внимание Павла Астахова привлекает усиленно он,
и в больнице приличной подлечится, ибо всем его жизнь дорога, —
а когда-то родное Отечество не нуждалося в нем ни фига.

Потому и печалью повеяло от его перелета домой,
что сравнима дорога Савельева с одиссеей Отчизны самой.
У меня темперамент холерика, так что прямо скажу, не таю:
нас ведь тоже хотела Америка благодушно пристроить в семью —
с занавесками и клавесинами, с кока-колой и жирным котом…
Мы казались ей очень красивыми и несчастными очень притом.
Много денег пиндосы потратили, воспитуючи наши умы…
При такой-то, как Родина, матери, - мудрено ль, что неласковы мы?
Но потом они к нам присмотрелися и увидели целый букет —
от простого delirium tremens’а до продажи крылатых ракет;
нашу душу увидели склизкую и бездонную нашу суму —
и послали обратно с запискою: забирайте, а нам ни к чему.
Гадкий мальчик! Хотели пригреть его — он же, сука, наклал на паркет…
И теперь мы сидим в Шереметьево в окруженьи крылатых ракет
и поем свои песни недружные о заборной российской судьбе —
никому абсолютно не нужные, и печальней всего, что себе…
Бог молчит, и печать на устах его. Виснет в воздухе тщетный вопрос.

И кругом — никакого Астахова, чтоб хотя бы в больницу отвез.

Шумная победа Российской паралимпийской сборной как-то затмила провал обычной сборной в Ванкувере, и я написал такую грустную песню, которая называется «Русский инвалид»:

Национальной нашей гордости питаться нечем двадцать лет:
ракеты старше срока годности, в эстетике прорывов нет,
в политике, похоже, курим мы, неважно делаем кино,
Олимпиадою в Ванкувере гордиться тоже мудрено…
Но нет! Не будем торопиться мы с паденьем в…, с походом на…
Сегодня параолимпийцами России гордость спасена.
Германцы бдят, Китай настроился, но им все это — курам смех:
медалей разного достоинства они набрали больше всех.
Теперь в Кремле их примут, видимо, с функционерами ЕДРа;
теперь им будет щедро выдано — к героям Родина щедра:
одним дадут коляски новые, другим — сверхновые очки…
Когда б играли так здоровые, мы всех порвали бы в клочки.

Не стану попусту трепаться я, как это любит наш король.
Нормальность — главное препятствие. Приставка «пара» — наш пароль.
Со мною согласятся многие — мы очень пАрная страна:
избыток парапсихологии, а психологии — хана.
Напрасно я ногами топаю — ученых мы не бережем:
паранауки — ешь хоть попою, наука — вся за рубежом.
Не стану корчить рожу хмурую — литература есть пока,
но и паралитературою страна полна до потолка.
Вторую тыщу лет без малого мы все нащупываем дно,
нас мучит дефицит нормального — паранормального полно.
Пора признать без околичностей, что это главный русский бич,
и правит нами пара личностей: тандем, а проще — пара-лич.
Не мудрено, друзья российские, — об этом, собственно, и стих,
— что игры параолимпийские для нас удобнее простых.

Смешны мы миру — знаем, плавали, душа об этом не болит…
Но если чем гордиться вправе мы, то это русский инвалид.
Он получает сумму жалкую, заброшен обществом родным
и закален такой закалкою, что с остальными несравним:
умеет в очереди париться, о льготах зря не говоря,
в метро спускается без пандуса, гуляет без поводыря…
А полученье инвалидности? Медикаменты, наконец?
Любой, сумевший это вынести, — сверхмарафонец и борец.
Не может хвастаться медалями традиционный наш атлет,
но инвалида воспитали мы, какому в мире равных нет.
Как просто это достигается! Надежней кактус, чем пион.
Лиши всего, что полагается, — и перед нами чемпион.
Простите эту мысль обидную — от глума Боже упаси! —
но коль команду инвалидную собрать по всей святой Руси,
чтоб победней, чтоб жизнь суровая, чтоб всяких хворей без числа,
— канадцев сборная здоровая едва бы ноги унесла.

«Что делать?» — спросят наши лидеры и консультантов наглый рой.
Боюсь, теперь они увидели, кто русский истинный герой.
Каких бы сил и денег сколько бы, пиля бюджеты между тем,
вы ни угробили на Сколково, свой силиконовый Эдем,
каких бы денег мы ни кинули в бездонный сочинский провал,
каких смешков — в лицо ли, в спину ли, — нам мир в ответ ни выдавал,
каких бы фенек мы ни выдали, остатки роскоши деля,
— мы можем только инвалидами спастись от полного ноля.
Спасенье наше от стагнации — не оппозицию нагнуть,
а взять бы всю элиту нации и всем отрезать что-нибудь.

Я прочту два стихотворения прошлого года из того же жанра. Одно посвящено возвращению Анатолия Кашпировского на телеэкран. Оно называется «Рассасывающий».

Собираюсь мучительно с духом, не могу уложить в голове
Анатоль Кашпировский по слухам возвращается на НТВ.
Неподкупного этого взгляда, что, бывало, пронзал как стилет
Иль, напротив, ласкал, если надо, я не видел четырнадцать лет.
Так глядят исподлобья бараны, чьи кровавые зенки страшны…
Он не только залечивал раны – он глазами рассасывал швы!
Так и ввел эту новую моду, покоряя останкинский зал, -
И Чумак, заряжающий воду, с ним сравниться уже не дерзал.
Так я помню, и в письмах писалось – их к нему приходил миллион:
Как и что у кого рассосалось, аккуратно зачитывал он.
Инвалиды, сидевшие дома, потирали больные места:
У одной рассосалась миома, у другой рассосалась киста.
Начинанья были неплохи, а последствия очень горьки,
Но ведь все это знаки эпохи как варенка, Мавроди, ларьки.
Непокорное время кусалось, начинался крутой передел.
О, как много всего рассосалось! Слишком часто он, видно, глядел.
Шло последнее действие драмы. Почему, объяснить не берусь – От его ежедневной программы рассосался Советский Союз.
Телезрители были не рады, что расцвел Кашпировского дар:
Рассосались советские вклады и обрушивший вклады Гайдар…
Кровь лилась, континент сотрясался, потянулась такая байда,
Что и сам Анатоль рассосался и, пропал неизвестно куда.
На какой упоительный берег ты приплыл гениальный изгой?
Был как будто в одной из Америк, через год объявился в другой…
Но не помнила об Анатоле соблазненная им же страна.
Да и сам посуди, до того ли, если так рассосалась она.
Не осталось ни мяса, ни сала, оборонка – и та уплыла.
Лет за восемь нас так засосало, что торчали одни купола.
Всю страну соблазнил лжемессия. Ничего нас спасти не могло.
Без стыда рассосалась Россия: кто нефтянку сосал, кто бабло.
Супостаты в затылках чесали от испуга белее белил:
Все в стране непрерывно сосали, даже те, кто при этом рулил.
Производство стояло на месте, энтропия брала города.
Рассосалось понятье о чести, ум, свобода, остатки стыда.
Брак, культура, поэзия, проза – все, что было еще на Руси.
И никто не придумал наркоза, чтобы крикнуть: «Уймись, не соси»!
Потому, с неуклонностью близясь, над страною послышался SOS
Для приличия названный «кризис», чтоб прервать коллективный засос.
И тогда, на последнем развале, после всех переделок и драк
Кашпировского снова призвали: без него оказалось никак.
Налетела такая зараза – пострашнее, чем вши и лишай:
Ты при помощи третьего глаза, хоть какой позитив повнушай!
Что стоит незакатное солнце, что не надо бояться химер…
Может быть, как-нибудь рассосется? Ты же это когда-то умел!
И, прищур, устремляя шпионский на последствия собственных дел
Вновь с экрана глядит Кашпировский, как еще в перестройку глядел.
Он глядит, презирая усталость из-под шапки упрямых волос.
Видно надо, чтоб все рассосалось, унеслось и с нуля началось.

И напоследок такое. Помните, Путин спускался на дно Байкала. Я увидел в этом некоторую метафору. В аппарате, который назывался «Мир».

Премьер-министр сошел на дно Байкала
при помощи проверенных бойцов.
Вся свита от волнения икала,
но он оттуда всплыл в конце концов,
и вот теперь гадает вся планета,
в газетах обсуждается одно:
зачем ему понадобилось это
байкальское таинственное дно?
Зачем он опускался с «Метропольи»
в едва фосфоресцирующий мрак?
Хотел рекламу «Миру» сделать, что ли?
Но «Мир» ведь раскупается и так!
Хотел ли дать отпор невнятным слухам?
— но им и так не верит большинство.
Быть может, нефть искал он чутким нюхом?
Но нефть нашли в Байкале до него…
Отвечу толкователю: дурак ты.
Россия не хлебает лаптем щи.
Все это символические акты,
и в них прямого смысла не ищи.
Разгадки до сих пор не отыскала
премудрая газета ни одна:
когда премьер идет на дно Байкала -
— в России кризис достигает дна.
Какая об Отечестве забота -
— а мир не понимает ни черта;
и главное, прозвание пилота
— не как-нибудь, а Виктор Нищета!
Вы как хотите, братцы, — это стильно.
Эзотеричных смыслов фейерверк:
вот нищета сначала дна достигла,
но после Путин дал команду «Вверх!» -
—  и зрители завыли «Просим, просим!»,
и был Байкал лучами осиян,
и выплыл «Мир»! (Хотя тому лет восемь
он был заброшен в Тихий океан.)*
История темна — поди-ка вызнай,
какой сакральный смысл имеет князь;
но на Руси меж князем и Отчизной
имеется мистическая связь.
Заболеванье то или иное
на весь распространяется народ:
при Сталине, допустим, паранойя,
при Брежневе — совсем наоборот:
деменция с тенденцией к распаду…
Потом слегка воспрянули умы,
но при Борисе лет двенадцать сряду
фактически разваливались мы.
Явился Путин. Видит: масса ропщет.
Он взялся успокаивать ее
и для начала сел в бомбардировщик.
И как взлетели цены на сырье!
С тех самых пор он ползает, летает,
бурит газогидрат и чернозем,
и мы, покуда сил ему хватает,
вослед за ним куда-нибудь ползем,
то лезем в «Волгу», то спасаем «Ниву»,
сжимаем сбережения в горсти…
Тут говорят, что это путь к обрыву,
но нам не важно. Главное — ползти.
Поэтому он тщательно оформлен
в прохладные защитные цвета;
поэтому он вовремя накормлен —
- чтоб оказалась Родина сыта;
поэтому он мантры повторяет,
рычит на несогласных, как койот,
на дно предусмотрительно ныряет,
на всплытие сигналы подает…
Представьте, если б он ушел из власти,
решимостью придворных опаля?!
Наутро просыпаемся — и здрасьте:
в отставке все, включая тополя!
Мне нравится, что спуск ему по силам,
с пилотом Нищетою заодно.
Он, между прочим, дно нашел красивым —
у нас в стране красиво даже дно;
довольный погружением удачным,
он на секунду впал в сердитый тон —
Байкал предстал довольно непрозрачным,
но что поделать — офисный планктон!
Собратья заграничные дивились
пройденному премьером рубежу;
когда он наконец оттуда вылез,
я выдохнул, серьезно вам скажу.
Всеобщего восторга не остудит
Илларионов, лузеров кумир.
Дно пройдено. Второй волны не будет.
Мы выплыли, и вместе с нами «Мир».
Теперь у нас, по милости Господней,
все вверх пойдет, без нефти или с ней…
Хотелось бы, конечно, посвободней.
Хотелось бы, конечно, почестней.
Хотелось бы, чтоб в нашей атмосфере
поменьше было злобы и тоски,
а также чтоб с людьми, по крайней мере,
порою говорили по-людски;
чтоб этот век не зря был нами прожит,
без страха, фарисейства и стыда…
Но он, ребята, этого не может.
На дно — легко, а это — никогда.
Всем сердцем ощущаю эту грань я —
иллюзий у меня особых нет.
«Входящие, оставьте упованья»,
как некогда сказал один поэт,
изгнанник из обители тосканской,
скиталец вечный, сумрачен и сир,
который тоже глубоко спускался,
не прибегая к аппарату «Мир».

Спасибо. Все, что я собирался, я прочел. Если опять-таки будут вопросы и при желании, то давайте мы это сделаем.

Александр Архангельский:
Можно по заказу радиослушателей про Вову и Диму?

Дмитрий Быков:
Можно, запросто. Это называется «Парное».

Представители власти двуглавой, возрождая Советский Союз,
Посетили овеянный славой изумительный город Мухус.
Там они развлекались красиво, озирая морской окаем:
Вместе выпили колы и пива и на джипе катались вдвоем.
Был им сделан подарок во вкусе сладкозвучной восточной халвы:
Близнецы появились в Мухусе в день рождения главы и главы!
Чтобы парою непобедимой управлялась страна до конца –
Их назвали Володей и Димой, не спросивши ни мать, ни отца.
Это, в общем, во вкусе России: чтобы не было лишних проблем,
Нас ведь тоже не очень спросили, учиняя нам этот тендем.
Этот путь укрепления власти из очей моих слезы исторг.
Он, конечно, магичен отчасти, ритуален – но в том и восторг:
Все – кто пишут стихи и романы – как Грызлов, например, иль Сурков –
По природе немного шаманы и слыхали про магию слов.
Чтобы правил тандем невредимый, не сворачивая с колеи, -
Исключительно Вовой и Димой называйте вы двойни свои.
Если ж мальчик и девочка, скажем, вам наградой за ваши труды –
Я скажу как родитель со стажем, что и в этом не вижу беды:
Вам опять-таки необходимо (ситуация обострена!)
Называть их Володя и Дима, чтобы крепче стояла страна.
Допускается, что нефигово поимеют от властных щедрот
Мальчик Дима и девочка Вова (допускается наоборот).
А по мне, так России родимой, не сочтя эту меру за лесть
Обозвать бы Володей и Димой все, что в мире бинарного есть!
Вот, багрянцем светясь нездорово, по небесному своду плывут
Марса спутники – Дима и Вова (Страх и Ужас их также зовут).
Вот герой, Одиссей нелюдимый, пролагает неведомый путь
Между грозными Вовой и Димой (про Харибду и Сциллу забудь).
Вот астрологи, яйцеголовы, все у неба узнают про нас
По созвездию Димы и Вовы, Близнецы устарели как класс.
Живы мы не Москвою единой – две столицы, пора бы понять;
Назовем же их Вовой и Димою – чтобы раз в восьмилетье менять!
Чтобы крепла российская слава, и не трескался ядерный щит –
Заменил бы я «лево» и «право»: «дима-вова» не хуже звучит.
Я стихи сочиняю для «Новой», позабыв про воскресный покой, –
А печатаю димой и вовой, то есть левой и правой рукой.
Пусть рассердится прапор безбровый, образцовый службист-солдафон:
«Что вы черти, шагаете Вовой? Димой, димой!» – скомандует он.
Приготовься, грамматик суровый, и в порыве сыновней любви
Андрогинна зови димововой, симбиоз вовадимой зови.
Вот уставился желто-лилово скромный цветик в дубовой тени –
Назовем его дима-да-вова, а иваном-да-марьей – ни-ни.
Вот ныряльщица прыгнуть готова, показать, как положено, класс, –
Аппетитные дима да вова из купальника смотрят на нас.
Верь, любимая, чуткому нюху – никогда не обманывал он.
Хочешь ты соответствовать духу небывалых, блаженных времен?
Хочешь жизни простой и здоровой и изысканной, как бланманже?
Нам придется назвать тебя Вовой, потому что я Дима уже.

Я прочту два из очень старых стихов, из очень древних. Это еще в 1990-е годы, то, что было в «Собеседнике». Когда был изгнан Березовский, по известным причинам, я написал такую драму в стихах, которая называется «Наказанное корыстолюбие или блудный отец». Драма XVIII века.
Действующие лица
Блудный отец: мужчина с характерной внешностью лет пятидесяти, быстрая речь, бегающие глазки.
Добродетельный сын: мужчина лет сорока пяти с губастым, открытым и честным лицом.

Блудный отец:
Внемли, жестокий сын моих мохнатых чресел!
Почто ты на меня ярлык врага навесил?
Почто не обратишь губастого лица
Ты в сторону меня, несчастного отца?
Добродетельный сын:
Нет, ворон, я не твой! С упрямством ишачинным
Меня, главу страны, ты называешь сыном!
Дитя я органов и доблестной семьи,
Но эти органы, папаша, не твои.
Блудный отец:
Помилуй, дитятко, в семье признали сами
Я создавал тебя вот этими руками.
Ты плод моих трудов, моих костей и жил,
А сколько долларов в тебя я заложил!
Добродетельный сын:
Ты деньги на меня давал по доброй воле,
А чем ты нажил их, трудом полезным что ли?
Спасибо же скажи, что я еще слегка
Даю тебе давно уместного пинка.
Блудный отец (жестикулируя):
Нет, вы послушайте, о Боже, Боже правый!
Не я ли год назад вскормил тебя андавой?
Не я ли, сколотив единство, сбился с ног?
Да, пусть я воровал, но для тебя сынок!
Кристальный как Прудон, расчетливый как Струве.
Я все, что добывал, тащил тебе же в клюве,
Я первые твои купил тебе штаны,
А ты меня теперь погонишь из страны?
Добродетельный сын:
Ты мне купил штаны помимо всяких правил,
А скольких россиян ты без штанов оставил?
Ужели веришь ты, что за твои штаны
Мы вечно потакать, тебе обречены?
Беги, ты мне никто. Скажи еще спасибо
Что ты наказан днесь не стройками Запсиба
И не Чукоткою, как твой дружок Роман,
А выслан за рубеж и прячешься в туман.
Блудный отец (глумливо):
А если рассказать стране и правосудью,
Как я тебя кормил вот этой самой грудью?
А если я скажу ликующей толпе
Всю правду про тебя, и Таню и тэ пэ?
Когда ты не вернешь мне прежних преференций
Я столько соберу таких пресс-конференций,
Что книги Коржика, чтоб был он так здоров,
Тебе покажутся укусом комаров.
Добродетельный сын (с достоинством):
Да, это аргумент расчетливый и скотский
Но вспомни – за рубеж был выслан некто Троцкий?
Он тоже был хитер и временами груб,
Однако на него нашелся ледоруб.
Блудный отец:
О, нечестивый сын, кому грозишь ты плахой?
Куда, куда меня ты посылаешь?
Добродетельный сын:
К черту! А вы запомните блудливые отцы:
Вас тоже могут ждать подобные концы.

И напоследок, чтобы не возникало ощущения, что я пишу только о России. В других странах тоже бывает ужасно. Многие, наверное, уже не помнят эпизод такой, когда Югославия во главе Воиславом Коштуницей сдала Слободана Милошевича Гаагскому военному трибуналу по инициативе такого Джинджича довольно известного. И вот сцена изображает дворец Коштуницы. Входят члены правительства. Это тоже драма.

Члены правительства шепотом Джинджичу:
Смелей! Решайся ренегат,
Ослица Буридана
Джинджич:
Воислав, вишь какой расклад…
Мы сдали Слободана.

Коштуница:
Ну, блин! Не жизнь, а волшебство
Скандалы на скандале!
Кто согласился взять его
И что за это дали?

Джинджич:
Да на него еще когда
Прислали нам бумаги!
Короче, мы сказали «да» -
И он теперь в Гааге.

Коштуница (бледнея):
Не может быть! Да ты в уме?
Отдать в Гаагу Слобо!
Теперь мы все в таком дерьме!
И вы! А я – особо!

Джинджич:
Ты знаешь, я подумал тут…
Он, знаешь, шизофреник!
А нам сказали, что дадут
За это много денег!

Коштуница:
Ух, как взъяриться большинство!
Скажи мне, ради Бога:
Вы, значит, продали его?

Джинджич:
Но денег, правда, много.

Коштуница:
Весь мир теперь остынет к нам…

Джинджич:
Воислав, это враки.

Коштуница:
Да он с собой покончит там!

Джинджич:
Воислав, это вряд ли.

Коштуница:
И как я мог не уследить?
Мне что, теперь – убиться?

Джинджич:
Но не самим же нам судить
Народного любимца!

Коштуница:
Теперь начнется крик, скандал,
И шум, и тьма кромешна…
Но я не знал! Ведь я не знал?

Джинджич:
Не знал! Не знал, конешно!

Коштуница:
Мне лишь отчизна дорога!
Я чужд угрюмой злобы!
Но денег много?

Джинджич:
До фига!

Коштуница:
Но я не знал?

Джинджич:
Еще бы!

Теперь про грипп. Тогда Онищенко выступил с заявлением таким, что россиянам не рекомендовано выезжать за границу, особенно детям в связи с эпидемией H1N1 вот этим гриппозным.

Я не три ни четыре раза
Ездил в ихние города,
И о том, что у них зараза
Я догадывался всегда.

Возвращаясь в край колоколен,
Где двуглаво рулит тандем,
Я догадывался, что болен, -
Не вполне понимая, чем.

Знать покуда по Пикадилли
Беззаботно гулялось мне –
Заразили, мля, наградили.
Влили в чай, поднесли в вине.

А потом прилетишь обратно,
Влезешь в шлепанцы, снимешь фрак-
Все не так, а что – непонятно,
Все как было – и все не так.

Из-за моря вернулась птаха
И в ушах у нее свистит.
Меньше гордости, больше страха,
Иногда беспричинный стыд…

Вдруг кольнет незримое жало
Как отравленная игла:
Хорошо бы власть уважала,
А милиция – берегла…

Где мы нынче? Делаем что мы?
Как мы прожили двадцать лет?
Разумеется все симптомы
За неделю сходят на нет,
Потому что в России лето,
Машет сиськами молодежь,
А родного иммунитета
Слава Богу, не прошибешь.

Начинаешь ходить не горбясь,
Уважать не талант, а чин,
Обретаешь былую гордость,
Не ища для нее причин,

Ловишь кайф от родных идиллий,
Вечерами включив ТВ
И не помнишь про Пикадилли,
Где микроб занесли тебе.

Не впервой под британским флагом
Воровские творить дела:
Ты-то все объяснял джет-лагом,
А ведь это болезнь была.

Обещаем не ради фразы –
Не водиться, не брать взаймы,
Потому что они заразы,
Лютый ад для таких как мы.

Внешний мир угрожает гробом,
Повернемся к нему спиной:
В этом мире лафа микробам,
СПИД, холера и грипп свиной.

Вы смеетесь, но этим смехом
Не сдержать иностранный грипп
Литвиненко туда уехал –
Все видали, как он погиб?

Там и воля, и трали-вали
И закон справедлив и крут, –
Да. Но все кто там побывали,
Обязательно перемрут.

Лишь Онищенко бьется, чтобы
Перекрыть роковой просвет:
Ведь у нас не живут микробы.
Мы живем, а микробы – нет.

Здоровее любых империй,
Удивительна и странна
Неприступная для бактерий
Обособленная страна.

Не проскочат их вибрионы
Сквозь российское решето:
Если б твердо закрыть кордоны –
Не болел бы у нас никто.

Разве мы кому заносили
Вредный вирус с родного дна?
Разве выползла из России
Эпидемия хоть одна?

Озаботься, образованец,
Напряги остаток ума:
Грипп – «испанка». СПИД – «африканец».
Из Китая пришла чума.

Несмотря на посул гарантский,
Неуместен вражеский зуд –
К нам завозят синдром голландский
И стокгольмский синдром везут.

Хоть пешком обойди планету –
Всюду сопли и кровь рекой,
А в России болезней нету,
Это климат у нас такой.

Как сказал еще Маяковский,
Здесь, в России, особый быт.
Есть тайваньский грипп и гонконгский,
А московский не может быть.

Есть ходынское многолюдье
И лубянский есть маховик,
Есть басманное правосудье
Петербургский есть силовик,

Тульский пряник (спасибо, Тула!),
Газ сибирский, таманский полк,
Азиатская диктатура,
Брянский шиш и тамбовский волк,

Астраханский курник слоенный
И рязанский кислый ранет,
И архангельский гриб соленый –
Но российского гриппа нет.

Внешний мир на бескрайнем блюде
Разложил свои города.
Прав Онищенко – наши люди
Не должны выезжать туда.

Не покинем родную липу,
Не свернем с родной колеи,
Не сдадимся чужому гриппу.
Пусть нас лучше убьют свои!

Спасибо.

Алексей Артемьев:
Если можно «Юбилейный разговор с товарищем Андроповым» из «Писем счастья» и если можно «Курсистка» из «Послание к юноше».

Дмитрий Быков:
Знаете, «Курсистку» я, конечно, могу. А вот «Юбилейного разговора» в этом сборнике нет. А его помню…

Алексей Артемьев:
Есть, есть.

Дмитрий Быков:
Есть? Вот в этом прямо? А, точно, слушайте. Да, спасибо. Есть действительно. Я как-то надеялся, но не вышло. Ну, это юбилей товарища Андропова. Ему случилось там, кажется 90 лет. По-моему чуть ли не самое первое «Письмо счастья» в «Огоньке».

Грудой дел отшумев и отхлопав,
День отошел и угас вдалеке.
Двое в комнате – я и Андропов
Фотографией в родном «Огоньке».

Светлым взором смотрит, как витязь
Насквозь пронзая душу мою…
Что вы сказали? «Прошу, садитесь?»
Спасибо, не тревожьтесь, я постою.

Товарищ Андропов, я вам докладываю
То есть, закладываю, проще сказать.
Товарищ Андропов, работа адовая будет сделана
И делается опять.

Это ничего, что я так разговариваю?
Трудно выбрать достойный тон…
Делают по вашему, в общем, сценарию:
Сначала – богатых, прочих – потом.

Олигархи уже сидят у параши
И тщетно ждут перемен в судьбе.
Наверху уже, в общем, почти все ваши.
Хоть не «КГ», но по-прежнему «Б».

Все точно помнят вашу методу –
Сейчас дословно произнесу:
«Можно отнять любую свободу,
Но надо сначала дать колбасу!»

И вот я сижу с колбасой в обнимку –
А также не голый и не босой –
И рапортую вашему снимку,
Как хорошо мне тут с колбасой.

В России много умных и грамотных,
Кто вам посвящает восторг и пыл.
В Петрозаводске поставлен памятник:
Лоб – как у Ленина, нос – как был,

А выражение как у Тютчева:
Мол, стой, Россия, на страх врагам!
Все говорят, вы хотели лучшего,
Но не успели, хвала богам!

Спасибо вам, что вы не успели!
Не то бы я, как некий герой,
Давно в деревянной лежал постели
А то и просто в земле сырой.

Неважно даже – чистки, война ли…
Долго ли, в общем, найти заказ?
Теперь вы, правда, меня догнали,
Но двадцать лет я прожил без вас.

Вы были правы пресечь распад решив.
Сегодня мы тоже не можем ждать.
Так утверждает товарищ Патрушев,
А он-то знает, что утверждать.

Теперь во власти не паралитики,
А сплошь спортсмены, сажень в плечах,
Но…Что касается внешней политики
Это область пока зачахла.

Мир стал какой-то однополярный
Чуть отпустили его и вж-жик!
Всем заправляющий Буш коварный
Ставит Ираком своих и чужих.

А впрочем, таких подбирает лбов он
И так не щадит чужих потрошков
Как будто при вас еще завербован,
Типа, он наш, полковник Бушков?

На свете нет таких телескопов,
Чтоб в них увидать грядущие дни,
Но я боюсь, товарищ Андропов,
Что контуры как бы уже видны.

Хотя и лежим под западным выменем
Вовсю уже машем своим жерлом,
И вашим, товарищ, сердцем и именем
Думаем, дышим, боремся и живем.

А так как я ни на шаг от правил
И жизнь моя тут далеко не легка
Прошу запомнить: я вас поздравил.
По поручению «Огонька».

А «Курсистку» я думаю не надо. Она длинная и, тем более что ее и так более или менее помнят. Лучше потом. Потом отдельно в приватном порядке.
Я прочту одно не очень серьезное, но, тем не менее, такое. «Арион» оно называется.
Я думаю, что нет нужды напоминать присутствующим стихотворение Пушкина:

Нас было много на челне:
Иные парус напрягали,
Иные дружно упирали
В глубь мощны веслы. В тишине
На руль склоняясь, наш кормщик умный
В молчанье правил грузный челн;
А я – беспечной веры полн, –
Пловцам я пел…Вдруг лоно волн
Измял с налету вихрь шумный…
Погиб и кормщик и пловец! –
Лишь я таинственный певец,
На берег выброшен грозою,
Я гимны прежние пою
И ризу влажную мою
Сушу под солнцем под скалою.

Вот такой «Арион-2».

Кипит, как осенью в Крыму,
Прибоя сборная солянка.
Певец очухался. К нему
Спешит босая поселянка:
«Как ваше имя?» Смотрит он
И отвечает: Арион.
Он помнит спутанно, вчерне,
Как эпилептик после корчей:
Их было много на челне,
Рулем рулил какой-то кормчий,
Который вроде был умен…
А впрочем, нет. Не то бы он
Избегнул страшного конца,
Погнавши с самого начала
Сладкоголосого певца
Пинками на фиг от причала
Во глубину сибирских руд:
Певцов с собою не берут.
Измлада певчий Арион
Любезен отчему Зевесу.
Ему показывает он
Всегда одну и ту же пьесу:
Певец поднимется с камней —
И все закрутится по ней:
Под кровлю, словно на корму,
Вползет он, чертыхнувшись дважды,
И поселянка даст ему
В порядке утешенья жажды
Сперва себя, потом кокос —
И все помчится под откос.
Зачем ты, дерзкий Аквилон,
На тихий брег летишь стрелою?
Затем, что мерзкий Арион
На солнце сушит под скалою
Трусы, носки et cetera
В надежде славы и добра.
«Смотри, смотри, как я могу!
Сейчас, как воин после пьянки,
Я буду пальмы гнуть в дугу,
Разрушу домик поселянки
В припадке ярости слепой —
А ты, певец, проснись и пой!
Не слушай ложного стыда,
Не бойся пенного кипенья.
Все это лучшая среда
Для созерцания и пенья:
Ты втайне этого хотел —
Не то бы я не налетел.
С тех пор, как в мир вошел распад,
Он стал единственным сюжетом.
Певцы, когда они не спят,
Поют единственно об этом,
Как ветр в расщелине кривой
Всегда рождает только вой.
О этот заговор со злом!
В тебе, как в древнем изваянье,
Змеится трещина, разлом,
Сквозное певчее зиянье,
И потому ты даже рад,
Когда свергаешься во ад.
Ты резонируешь с любой
Напастью: буря, бунт, разлука…
Когда б не стонущий пробой,
Не издавал бы ты ни звука:
В натурах цельных есть уют,
Но монолиты не поют.
Смотри, смотри, как свет и тьма
Ведут свои единоборства,
Сметают толпы, мнут дома…
Ты только, главное, не бойся:
На море иль на берегу —
Но я тебя оберегу.
Высоких зрелищ зритель ты.
Их оценить рожден один ты.
Могу понять твои мечты
Про домик, садик, гиацинты —
Но Вечный жид принадлежит
И никуда не убежит».
Кыш, поселянка! Хватит чувств.
Отставить ахи и вопросы,
Я тут за лето подлечусь,
Поправлюсь, выпью все кокосы
И плот построю к сентябрю.
Беги, кому я говорю!

Нашел тут одно стихотворение Архангельский «Триумфальное». Оно имеет эпиграф: «Боже вас упаси выходить на торфяные болота ночью, когда силы зла царствуют безраздельно».

Есть еще на свете силы ада, тайные и темные места.
Вечером ходить туда не надо, нас предупреждают неспроста.
Всем распахнут город наш овальный, но молите, чтоб судьба спасла
вас от Маяковской-Триумфальной в вечер тридцать первого числа.
Мне, признаться, даже интересно – что за точка, Господи прости?
Это зауряднейшее место, если в прочий день туда прийти.
Слева Маяковский, справа «Суши» – никакого явственного зла;
но спасайте, братцы, ваши души в вечер тридцать первого числа.
Вас там могут разом изувечить, разорвав на пару половин;
там кружится всяческая нечисть – то ли шабаш, то ли Хэллоуин!
Там для них построили заказник, чтоб бесилась дьявольская рать.
То затеют бал, то детский праздник, то нашистов свозят поорать…
Местные поляне и древляне думают в испуге: мать честна!
Почему у нечисти гулянье только тридцать первого числа?
Что они там празднуют, по ходу, скопом, с января до декабря,
каждый раз, во всякую погоду, на мороз и солнце несмотря?
ет бы им сойтись толпою плотной, хороводом праздничных элит, –
где-нибудь на площади Болотной, как фольклор им, кстати, и велит, –
и устроить праздник свой повальный: там и Третьяковка под рукой…
Но они хотят на Триумфальной, в этот день, и больше ни в какой.
Врут, что жить в России стало пресно. Страшно жить на новом вираже.
Даже говорить про это место в обществе не принято уже.
Вот Шевчук решил по крайней мере разузнать, какая там байда,
и спросил открыто при премьере, почему нельзя ходить туда.
Замер зал. Премьер поправил галстук. У него задергалась щека.
Он при этом так перепугался, что забыл про имя Шевчука.
Все вокруг лишились аппетита. Спрашивает Юра: «Что за жесть,
почему нельзя туда пойти-то?» Тот в ответ: «Простите, кто вы есть?»
Все смотреть боялись друг на друга, даже воздух в зале стал зловещ, –
потому что дальше от испуга он понес неслыханную вещь,
но уже не мог остановиться, выглядя при этом все лютей:
«Может быть, там детская больница? Для чего смущать больных детей?
Или, может, дачник едет с дачи, хмурый, в прорезиненном плаще?»
(Это он от стресса, не иначе. Дачников там нету вообще.)
После он – от злобы, от испуга ль, хоть крепка нервишками ЧеКа, –
начал про коксующийся уголь, чем расстроил даже Шевчука.
Что же там за ужас аморальный,
что за апокалипсис финальный,
если лидер наш национальный, нации отборный матерьял,
при упоминанье Триумфальной самообладанье потерял?
Если ж вы решитесь в это время выдвинуться к точке роковой –
что там с вами сделают со всеми? Например, приложат головой,
или руку в двух местах сломают, чтоб прогулочный не мучил зуд,
или просто за ухо поймают и в участок на ночь увезут,
и продержат типа до рассвета – не за то, что совесть нечиста,
а как раз за самое за это. Не ходите в темные места.
Я б сказал, от храбрости икая и слезой невольной морося,
что и вся страна у нас такая… Но не вся, товарищи, не вся.

Я прочту еще одно произвведение. Оно называется «День левши». Это международный праздник левшей. Тринадцатого августа впервые был в России отмечен.

Не то, чтоб повод слишком светел, но все застолья хороши:
вот мир в который раз отметил Международный день левши.
Читатель мой пожмет плечами: кто это выдумал, чувак?
А я отвечу: англичане. Им трудно выпить просто так.
Вот нам и повода не надо для заливания души,
Но этот праздник – нам отрада. У нас все время день Левши.
Завидуй, косная Европа, и вечно помни, ху из ху:
Ведь наш Левша без мелкоскопа ковал английскую блоху!
Блоха английского металла, косым подкована Левшой,
Скакать, конечно перестала, но это минус небольшой.
Вы в этом выводе подвоха не усмотрите ни хрена,
Но – хорошо ли это, плохо – Россия – левая страна.
Не только в августе – и в марте, и в декабре наш рок таков:
Мы государство левых партий и одиноких леваков.
Не нужно сводок и докладов, чтоб убедились враг и друг:
мы средоточье левых взглядов и левых ног, и левых рук.
Одни мы дрыхнем или с девой, но, поручусь за большинство
С ноги встаем мы только левой и вечно злимся оттого.
Как псы под окрик караульных, на службу тянемся рекой,
Засевши в «Ладах» леворульных, что левой сделаны рукой.
Наш труд не легок и не сладок, что для приезжего бардак
Для нас – единственный порядок. Ведь мы работаем не так,
Как надо было бы для дела или обидней для врага,
А только так, как захотела начальства левая нога.
Срывая плод запретный с древа, пугливо ежась на ветру,
Мы от жены идем налево и возвращаемся к утру…
И так проходят наши годы, а чтоб никто не доглядел,
Живем на левые доходы от непонятных левых дел.
И пусть, как змеи перед Евой, пред нами вертится весь свет,
А мы их всех одною левой! Поскольку правой просто нет.
Увы, не в силах объяснить я – дивится друг, смеется враг,
Но опыт правого развиться всегда кончается никак:
Режим, казалось бы, свободен, но, веря принципам своим,
Идем налево – песнь заводим, идем направо и стоим…
Наш долгий опыт неизменен. Мы не порочны, не грязны,
Но, как еще заметил Ленин, больны болезнью левизны.
Дерутся кланы и анклавы, гаишник просит левый штраф,
Дерутся все – и все неправы, а пригляжусь – и я неправ.
Зато в словесности мы шарим – ведь наша нация жива
Активным левым полушарием, что отвечает за слова.
Европа, как ее ни гневай, терпеть готова наш поход под крики
«Левой, левой, левой!» - и никогда наоборот.
Зато другие сверхдержавы и их гаагские суды
Всегда, во всем пред нами правы, и правотой своей горды.
Пускай мы выглядим коряво, нас это сроду не скребло.
У них повсюду правит право – у нас же лево и бабло.
Страшны российские забавы для их разжиженных кровей.
Они и в том и в этом правы. Чем мы левей, тем все правей.
И как бы мы ни огорчались – все отвернулись, как на грех,
А с нами только Уго Чавес. Он вообще левее всех.
Нам это все давно приелось. Так почему ж, спросить дерзну,
Никто не любит нашу левость, не ценит нашу левизну,
И мы со всею нашей славой бредем одни, как конь в пальто?
Все потому, что, Боже – правый. А левый – угадайте кто?

Александр Архангельский:
А про мораль?

Дмитрий Быков:
Про мораль? Про мораль можно, да. Сейчас найдем про мораль. Знаете, чем мораль, я лучше прочту «No escaparan». Это такая более, по-моему, веселая история, потому что мораль, ее уже забыли все, к сожалению, и она уже перестала быть интересна. А вот «No escaparan» по-прежнему имеет какую-то актуальность. «No escaparan» - они не уйдут в отличие от «No passaran», которая означает – они не пройдут. Это было написано после съезда гостидворского Союза кинематографистов, где Никита Михалков грозился, грозился уйти, и не ушел.

Единственный сколько-то ясный итог
скандалов на почве кино,
которые вышли на новый виток,
хоть все обнажилось давно:
всех этих собраний, «приду-не приду»,
еще в декабре-январе,
всех этих тусовок в Охотном Ряду,
точнее в Гостином Дворе,
всех этих потешных покуда боев
и драк в исполнении звезд,
борцов, стукачей, стариков, холуев, —
суров и достаточно прост.
Припомним шумиху последних недель,
и ложь, и визгливую лесть:
пред нами наглядная, в общем, модель
Отечества как оно есть.
Гордясь до истерики, выпятив грудь,
искусно себя разозлив,
оно триумфально вступило на путь,
в финале которого взрыв.
Еще далеко неизбежное дно,
не сдался последний редут,
не пахнет разрухой, но ясно одно:
что сами они не уйдут.
Свой лоб расшибать, как об стенку баран, —
наш метод с начала времен.
Был лозунг в Испании — No pasaran!
Теперь он слегка изменен.
В России в избытке имеется газ,
о нем голова не болит,
то не было, нет и не будет у нас
ротации местных элит.
Вот так и вертелось у нас колесо
последних веков десяти:
начальники могут практически все,
однако не могут уйти.
Диктатор, пока он во власти сидел
(гарантии тут не спасут),
наделал таких сверхъестественных дел,
что если уйдет, то под суд;
на троне сменивший его либерал,
которому жизнь дорога,
такого наделал и столько набрал,
что если уйти — то в бега;
вояка, пришедший на смену ему,
являлся таким смельчаком,
что если уйдет — то уже не в тюрьму,
а просто в петлю прямиком.
А ежели после годов тридцати,
не внемля чужим голосом,
он все же однажды захочет уйти,
поскольку устанет и сам,
уйти без оглядки, не важно куда,
свободно, как дикий нарвал, —
его никуда не отпустит орда,
которую он же набрал.
Они окружат его плотным кольцом,
как самая липкая слизь,
и будут кричать перед царским крыльцом:
«Родимый, казни, но вернись!»
Воистину глуп, кто смущает умы
мечтою о смене простой.
Они доведут до войны, до чумы,
до сладкого слова «застой»,
до скуки, что тянется дольше веков,
до бури, что выбьет окно,
до дна, до террора, до большевиков,
до смуты, до батьки Махно,
они доведут, наконец, до того,
что туже сожмется кольцо,
что взрослые все и детей большинство
им будут смеяться в лицо,
их будет в анналы вносить Геродот,
атаку задумает Брут,
они попадут в саркофаг, в анекдот,
в пословицу — но не уйдут.
Они водрузят искупительный крест,
безжалостно выморив нас;
они проведут разделительный съезд,
свезя представителей масс,
они призовут благодарную рать,
являя нежданную прыть,
наймут матерей, чтобы громче рыдать,
и нищих, чтобы жалобней ныть,
псарей, чтобы громче кричать «Загрызу!»,
попов, чтоб явить чистоту, —
и взвоют, и вовремя пустят слезу,
и вовремя крикнут «Ату!»,
и вновь, на посмешище прочих сторон,
пошлют нас на бой и на труд,
и задом вгрызутся в завещанный трон,
и кончатся. Но не уйдут.
Тут сломит башку аналитик любой,
очкастый знаток теорем.
Так воин врага забирает с собой,
так с шахом сжигают гарем —
для них унизителен выход иной,
он просто немыслим, верней.
Они согласятся уйти со страной,
со всеми, кто мается в ней, —
они приберут стариков, дошколят,
горланов и преданных звезд,
но лишь уничтоживши то, чем рулят,
покинут насиженный пост.
Отчизна очнется на том рубеже,
где вновь продолжается бой.
Мы можем их скинуть, так было уже, —
но, кажется, вместе с собой.
А нам остается утешиться тем
(другой компенсации нет),
что в случае гибели сложных систем
широкий останется след,
что будет потомков презрительный смех
и высший предсказанный суд,
от коего, при ухищрениях всех,
они уж никак не уйдут.

Александр Архангельский:
Микрофон дайте Дмитрию Петровичу Баку, проректору РГГУ.

Дмитрий Бак:
Я не знаю что говорить, совершенно не готовился, потому что я Быкова слышал в разных качествах: я имею в виду устно и публично. И фельетоны впервые сегодня так массированно обрушились на меня. И я думаю, что это очень талантливо и самое главное – это предугадать, о чем Быков напишет завтра. Я думаю, что, в конце концов, ты придешь к такому совершенству, что можно будет уже даже не писать длинную тираду, а просто сказать что, как, объект, мнения…

Дмитрий Быков:
И все уже поверят, спасибо.

Дмитрий Бак:
Все так в стране и будет.

Дмитрий Быков:
Я тоже на это надеюсь, и мне главное будет гораздо проще.

Дмитрий Бак:
А вот сейчас я хочу послушать что-нибудь, как это сказать, лирическое.

Дмитрий Быков:
Лирическое?

Дмитрий Бак:
Да, не про политику.

Дмитрий Быков:
Да запросто. Я просто хочу сказать, моя бы воля, я только бы это и читал. Но дело в том, что…

Дмитрий Бак:
Это тоже стихи?

Дмитрий Быков:
Это тоже стихи, да.

Дмитрий Бак:
На то была бы воля, я б только это и читал…

Дмитрий Быков:
Я б только это и читал, совершенно верно. Дело в том, что просто после этих сочинений очень трудно читать какие-либо более или менее серьезные, потому что жанр другой. Я могу, конечно, это запросто совершенно сделать. Ну, давайте, я прочту тогда, у меня есть такое стихотворение «Свежесть». И просто как человек только что приехавший из далекого Севастополя, который там, рядом с Артеком, и я туда тоже ездил. Я хочу прочесть историю про эту тамошнюю панораму. Сейчас я найду ее. Где-то она здесь есть, безусловно. Извините, просто здесь труднее искать, потому что их пока еще все-таки больше, а наизусть я его помню плохо, но найду безусловно. Пока я ее ищу, я прочту несколько более серьезное произведение. Оно называется «Басня»:

Да, подлый муравей, пойду и попляшу,
И больше ни о чем тебя не попрошу.
На стеклах ледяных играет мерзлый глянец.
Зима сковала пруд, а вот и снег пошел.
Смотри, как я пляшу, последний стрекозел
Смотри, уродина, на мой прощальный танец.

Ах, были времена! Под каждым мне листком
Был столик, вазочки и чайник со свистком,
И радужный огонь росистого напитка…
Мне только-то и прок в обители мирской,
Что добывается не потом и тоской,
А так, из милости, задаром, от избытка.

Померзли все цветы, ветра сошли с ума,
Все, у кого был дом, попрятались в дома,
Повсюду муравьи соломинки таскают…
А мы, негодные к работе и борьбе,
Умеем лишь просить «Пусти меня к себе!» -
И гордо подыхать, когда нас не пускают.

Когда-нибудь в раю, где пляшет в вышине
Воздушный рой теней, – ты подойдешь ко мне,
Худой, мозолистый, угрюмый, большеротый, –
И, с завистью следя высокий мой прыжок,
Попросишь: «Стрекоза, пусти меня в кружок!» –
А я скажу: «Дружок, пойди-ка, поработай!».

И вот «Свежесть». «Свежесть» имеет эпиграф из Эдварда Стритера:

«Бабах! Из логова германских гадов
Слышны разрывы рвущих их снарядов.
И свист ужасный воздух наполняет,
Куски кровавых гуннов в нем летают».

Люблю тебя, военная диорама,
Сокровище приморского городка,
Чей порт – давно уже свалка стального хлама,
Из гордости не списанного пока.

Мундир пригнан, усы скобкой, и все лица
Красны от храбрости и счастья, как от вина.
На горизонте восходит солнце Аустерлица,
На правом фланге видны флеши Бородина.

Люблю воинственную живость, точнее – свежесть.
Развернутый строй, люблю твой строгий, стройный вид.
Швед, русский, немец – колет, рубит, скрежет,
И даже жид чего-то такое норовит.

Гудит барабан, и флейта в ответ свистит и дразнится.
Исход баталии висит на нитке ее свистка,
- Скажи, сестра, я буду жить? – какая разница,
Зато взгляни, какой пейзаж! – говорит сестра.

Пейзаж – праздник, круглы и упруги дымки пушек.
Кого-то режет бодрый медик Пирогов.
Он призывает послать врагу свинцовых плюшек
И начиненных горючей смесью пирогов.

На правом фланге стоит Суворов дефис Нахимов
Сквозь зубы Жуков дефис Кутузов ему грубит,
По центру кадра стоит де Толли и, плащ накинув,
О чем-то спорит с Багратионом, но тот убит.

Гремит гулко, орет браво, трещит сухо.
Японцы в шоке. Отряд китайцев бежит вспять.
Бабах слева! Бабах справа! Хлестнул ухо
Выстрел, и тут же ему в ответ хлестнули пять.

На первом плане мы видим подвиг вахмистра Добченко:
Фуражка сбита, грудь открыта, в крови рот.
В чем заключался подвиг – забыто, и это, в общем-то,
Не умаляет заслуг героя. Наоборот.

На среднем плане мы видим прорыв батареи Тушина,
Тушин сидит, пушки забыв, фляжку открыв.
Поскольку турецкая оборона и так разрушена,
Он отказался ее добивать и это прорыв.

На заднем плане легко видеть сестру Тату –
Правее флешей Бородина, левее скирд.
Она под вражеским огнем дает солдату:
Один считает, что наркоз, другой – что спирт.

Вдали – море, лазурь зыби, песок пляжей,
Фрегат «Страшный» идет в гавань: пробит ют.
Эсминец «Наш» таранит бок миноносцу «Вражий»,
А крейсер «Грек» идет ко дну и все поют.

Свежесть сраженья! Праздник войны! Азарт свободы!
Какой блеск, какой густой голубой цвет!
Курортники делают ставки, пьют воды.
Правее вы можете видеть бар «Корвет».

Там к вашим услугам охра, лазурь, белила,
Кровь с молоком, текила, кола, квас,
Гибель Помпеи, взятие Зимнего, штурм Берлина,
Битва за Рим: в конечном итоге все для вас.

Вот так, бывало, зимой, утром, пока молод,
Выходишь из дома возлюбленной налегке –
И свежесть смерти, стерильный стальной холод
Пройдет, как бритва, по шее и по щеке.

«Пинь-пинь-тарарах!» - звучит на ветке. Где твое жало,
Где твоя строгость, строгая госпожа?
Все уже было, а этого не бывало.
Жизнь – духота. Смерть будет нам свежа.


Елена Гусева:
Добрый день. А есть для вас зоны критики опасные, то есть для вас лично? Потому что я спрашиваю не о явлениях. Вы больше описываете те вещи, которые уже институциолизированы, превратились в социальные явления. А допустим в России, все-таки история очень сильно зависит от субъектов. Она персонофицированна. Однажды года два назад наш кружок СПС стоял на улице Гиляровского рядом, а вы шли мимо. Я вас поймала за руку и спросила: Дмитрий, что будем делать с Юрием Михайловичем? А вы мне сказали: Юрия Михайловича лучше не трогать.

Дмитрий Быков:
Нет, я действительно не считаю нужным трогать Юрия Михайловича просто потому, что Юрий Михайлович уже последние года два, а может и три является объектом массированной атаки не с самой приятной стороны. У меня об этом был в прошлом году стишок про тараканов и про то, как «мальчики из Кремля доедают тебя Лужков» совершенно открытым текстом. Я про Юрия Михайловича написал, наверное, больше, чем кто-либо. Особенно с 1999 по 2001 год, когда он, по-моему, еще представлял реальную опасность. Мне кажется, что сегодня пинать Юрия Михайловича действительно бессмысленно, потому что он и так пребывает в положении довольно блеклом.
Что касается каких-то закрытых зон критики, понимаете, я не считаю нужным переходить на личность. Вот то единственное, чего я не допускаю. Я не собираюсь трогать семейную жизнь, стараюсь не трогать жизнь личную, это разные вещи, как вы понимаете. И как-то не очень люблю трогать физические недостатки. Кто живет в стеклянном доме, не бросается камнями. Мы все не ангелы, говорю это совершенно откровенно, ни в семейном плане, ни в физиологическом. Поэтому вот эти зоны критики я для себя считаю действительно закрытыми. А так, в остальном, почему бы нам не перейти на какие-нибудь личности?
Самый опасный, на мой взгляд, сегодня Сурков. Я пишу о нем достаточно много. Возвращение Путина представляется мне серьезной опасностью, поэтому я тоже пишу довольно много и может еще как раз и напишу в ближайшее время. Либералов я очень не люблю, но их, пожалуй, стараюсь не критиковать, потому что им и так нее сладко.

Григорий Шведов:
Я хочу сказать несколько слов, реагируя, на реплику уважаемого мной Дмитрия Бака по поводу фельетонов, низкого может быть жанра. Мне как раз кажется вот в этой рефлексии на такие встречи, на такие дискуссии как у Шевчука с Путиным состоялась, что-то самое интересное останется из воспоминаний о таких встречах. Сколько написано статей и еще будет написано про 31 число, но пусть в форме пародии, или пусть в форме юмора, или пусть в форме сарказма. Такого рода ваша рефлексия представляет даже бóльший интерес, чем чистое искусство, о котором попросил Дмитрий, но которое, мне кажется, для вечности, да, безусловно, имеет значение, но хочется чего-то про сегодняшний день. И поэтому я хотел вас спросить, вот это социальная функция, воспринимаете вы ее или нет? Я занимаюсь Кавказом, поэтому мне интересно, как вы смотрите на то, что происходит там? Что вас побуждает до какой-то степени? Есть такие большие события значимые, а есть что-то, что проходит незамеченным: забытые фигуры, забытые события, не привлекающие внимания чьи-то смерти или чьи-то исчезновения. Что для вас служит таким побуждающим фактором? Спасибо.

Дмитрий Быков:
Спасибо вам. Что касается Кавказа, я не считаю себя морально вправе о нем много писать, потому что в Чечне я не был ни разу. Я довольно много был в Закавказье в разное время. Бывал много в Грузии, бывал в Армении и в Азербайджане много, в Карабахе бывал несколько раз, но никогда не был в Чечне. Поэтому чеченскую тему я стараюсь трогать тогда, когда уже действительно смешно. Когда, например, Рамзан Кадыров объявляет борьбу с культом личности Рамзана Кадырова и требует везде снимать свои портреты. И я вот об этом пишу стихи, да. Но, в принципе, очень мало, к сожалению поводов, для того, чтобы говорить о кавказских делах.
Хотя одно сочинение я могу прочесть, довольно старое. Оно вполне кавказское. Даже два я прочту. Одно кавказское, второе – нет. Просто на нем открылось, оно смешное. Оно называется «Инспектор Роблес». В то время Хиль-Роблес в феврале 2000 года поехал от Международной инспекции в Чечню и там ему показывали, как все хорошо. Это тоже драматическая поэма. Сцена изображает Чечню. Чечня выглядит соответственно.

ХИЛЬ-РОБЛЕС, комиссар Совета Европы:
Чечня желала отделенья,
Вы утвердили власть Москвы...
Но эти мирные селенья
Изрыты взрывами, увы!
Тут след от танка, там – от «Града»
Чернеет выжженный провал...
Ужели так оно и надо?
Суворов так не воевал!
 
ВЛАДИМИР КАЛАМАНОВ:
Вы зря, любезный, завздыхали.
Вы зря, милейший, трете глаз.
Мы не взрывали. Мы пахали!
Чеченцы сами просят нас!
Позавчера совет старейшин
Нам предложил cooperation.
И техника прошлась парадом,
Взрывая почву и рыхля:
Мы артиллерией и «Градом»
Вспахали мирные поля!
 
ХИЛЬ-РОБЛЕС (смущенный):
Пусть так. Но видел я не дале,
Как день назад, вблизи Шали:
Чеченца к танку привязали
И вслед за танком волокли!
 
СЕРГЕЙ ЯСТРЖЕМБСКИЙ:
Мой друг! Довольно провокаций.
Какая свалка в голове!
Вы начитались публикаций
И насмотрелись НТВ.
В борьбе с чеченским бездорожьем
Мы не жалеем наших сил.
Ну, привязали. Ну, положим.
Так он же сам и попросил!
Ему бы до родного братца
В село желательно добраться:
Машина вязнет – глинозем...
Нас попросили – мы везем!
 
ХИЛЬ-РОБЛЕС (потрясенный):
О да, о да... Ведь тут разруха...
Но мне почудилось слегка —
Один солдат отрезал ухо
У пленного боевика...
 
ИГОРЬ ИВАНОВ:
О друг мой, сколько вам наврали!
Как журналисты нам вредят!
Не порицанья, а медали
Достоин добрый сей солдат:
Чеченец, жертва золотухи,
Имел нарыв на этом ухе!
Отрезав ухо, наш Ахилл
Гангрену тем предотвратил!
 
ХИЛЬ-РОБЛЕС:
Да, вы ни в чем не виноваты,
Но мне бы фильтры посмотреть:
Мне говорят, что там солдаты
Чеченцев заставляли петь!
 
СЕРГЕЙ ЯСТРЖЕМБСКИЙ:
Во врут-то, гады! Вот пурга-то!
Да тут чеченский весь народ
При виде русского солдата
Луженым голосом поет:
«Ура, ура! Ликуют детки!
Пришел на родину покой!»
 
ХИЛЬ-РОБЛЕС (робко):
А это... кто висит на ветке?
 
ВЛАДИМИР КАЛАМАНОВ (дружески):
А... это слива. Сорт такой.

Два слова я хочу сказать. Что касается рефлексии по поводу жанра. Понимаете, если вас не любят, вам найдут что сказать. Вы пишете про цветочки и птичек, вам говорят: зачем же вы, когда надо кроиться миру в черепе, а вы про цветочки и птичек. А вы там, допустим, кроитесь миру в черепе, а вам говорят: а как же формальные поиски? А надо про природу или про вечность, а надо про любовь, а вы не можете и вот ваш потолок. Это та же история, что с Твардовским, когда Ахматова прочитав «Теркина» сказала: ну в войну нужны веселые стишки. Кстати, я сейчас пишу к столетию Твардовского статью для «Новой» и звонит мне недавно кто-то с радио «Маяк» и говорят: вот что вы можете сказать к столетию Твардовского? Я говорю, что, по-моему, это гениальный поэт, тра-та-та. Мне говорят: но ведь его не читают? И тут мне в пору уже как Мандельштам в свое время как молодому поэту сказать: а Гомера читают, а Иисуса Христа читают? Если бы Твардовского победила другая поэзия, другой дискурс об этом можно было бы говорить, если бы, скажем, лирику нарративную победила бы субъективная. А Цветаеву читают что ли? Давайте спросим любого студента здесь присутствующего. Попросим нам наизусть из Цветаевой сказать что-нибудь, кроме «Мне нравится, что вы больны не мной» и единственной строчке «Тоска по родине давно». «Разоблаченную мороку» он уже вспомнит с большим трудом. Из Твардовского помнят по крайней мере «Я убит подо Ржевом». И слава тебе, Господи! То есть, я за то, чтобы поэзия делала какие-то нужные дела, а делает ли она их при этом в области высокой лирики, эпической поэмы, книги про бойца или рекламу Моссельпрома – это Господь на том свете разберет и потомки разберут. А те, которые наши современники, они пускай просто уж как-нибудь потерпят.

Вопрос:
Вот как раз к вопросу о потомках. Как вы думаете, что именно из ваших произведений будут читать люди через 30 лет: ваши романы, вашу лирику или ваши фельетоны?

Дмитрий Быков:
Знаете, если они через 30 лет вообще будут читать…

Реплика:
Надеюсь, что будут.

Дмитрий Быков:
Что уже проблематично. Меня недавно поразил сын. Позавчера мы с Успенским выступали на Книжной ярмарке. И вдруг сын мой собственный, затесавшийся туда каким-то образом, заказал мне стихотворение «За 300 баксов теперь уже не убьют», которое я совершенно забыл, которое 1994 года и которое очень серьезное. Никакого там фельетонного налета нет. Я как-то отбоярился, сказав, что Андрей, тебе это рано. Судя по тому, что читают мои личные потомки, а они читают в основном лирику, такого скорее любовного или религиозного плана. Дочке 20, это естественно, а сыну 12. Меня это очень поразило, но он и сам уже стихи сочиняет во всю со страшной силой. Например, такие:
Панды и панки – разные вещи:
Панды – пушисты, панки – зловещи.

Это красиво, да. Что касается того, что будут читать? Я не уверен, что будут читать что-либо мое и более того, я надеюсь, что через 30 лет я еще смогу как-то контролировать этот процесс. Мне все-таки 42 года и есть перспективы определенные. Но, мне кажется, что дольше других протянет, может быть «Эвакуатор» в силу своей любовной природы, думаю, что «ЖД» в силу верности высказанных там догадок и роман «Остромов или ученик чародея», который я заканчиваю сейчас, и в общем уже закончил, и который выйдет в сентябре. Не потому так кажется, что последняя вещь всегда лучше, а просто потому, что «Остромов» это третья часть этой трилогии «Оправдание», «Орфография», «Остромов». Там они сводятся воедино все. Там Кретов опять появляется. Ну, в общем, грубо говоря, в «Остромове» есть ответ на главный для меня вопрос – что делать, когда ничего сделать нельзя? И там содержится ответ, по-моему, довольно исчерпывающий. Я очень люблю эту книгу и много над ней пролито слез горьких и моих естественно. Мне она кажется очень хорошей пока. Я думаю, что она не понравится никому и ее мало кто прочтет и мало кто заметит, но лет через 30 это будет вот то, что надо. Такое у меня есть ощущение. Нагло и самонадеянно.

Александр Архангельский:
Обещанные в финале «Списанные» цикл романов.

Дмитрий Быков:
Цикл романов? Там три их предполагается романа: «Списанные», «Убийцы» и «Камск». Как только я закончу «Остромова», то допишу «Убийц». «Убийцы» - это история двух дел сведенных воедино в одном романе. Там один персонаж их расследует. Условно говоря, дело Иванникова и дело Тони Федоровой. А третья часть, которая «Камск» называется – это история города Ленска, но так преломленная довольно поэтическим образом. Ну, эту трилогию я буду дописывать потом. Пока я хочу доделать историческую. «Остромов» - это история о деле Ленинградских масонов 1926 года. Довольно известная история. Никитин издал трехтомник материалов дела, но я очень далеко от него отошел. Не волнуйтесь, я никаких материалов не ворую. Все придумано совершенно заново.

Ирина Ясина:
Дима, у меня как у ленивого человека вопрос следующий. Сколько часов в день ты работаешь?

Дмитрий Быков:
Знаете, Ира, когда-то у меня был такой диалог с Кушнером очень интересный, и я его спросил, нет ли у него комплекса перед людьми труда физического: перед сапожниками, перед портными, перед кладчиками дороги? На что Кушнер сказал, что был лет до 30, а в 30 он, наконец, осознал, что человек труда работает 8 часов в сутки, а он круглосуточно. И я подумал, что это, наверное, правда. То есть я работаю почти все время кроме тех состояний, которые у Пушкина довольно точно обозначены «Что думал ты в такое время, когда не думает никто»? Поскольку я иногда все-таки еще в это впадаю, все остальное время я работаю. А что еще делать-то? Вы лучше меня знаете, потому что и вы достаточный трудоголик. А что еще делать? Все остальные занятия в той или иной мере совершенно бессмысленны. И я даже прочту стих, иллюстрирующий эту мысль, с вашего позволения. Само стихотворение называется «Отчет». И книжка тоже так называется, и я вам ее от души рекомендую.
А так нет, я вообще очень мало работаю. На фоне русской литературы, где все с такой чудовищной силой постоянно что-нибудь писали: какой-нибудь там Лев Толстой 90 томов, чего там говорить-то вообще. Да нет, он и в этом возрасте все время чего-то делал. Что-то не могу я его найти, но я найду все равно, вас это не минует. А вы пока еще что-нибудь спросите если нужно.

Записка.
Скажите, по каким критериям вы оцениваете журналистов? Вопрос спросил отсутствующий здесь человек в связи с вашим высказыванием о Шевченко, в одной из телепередач.

Дмитрий Быков:
Если имеется в виду Максим Шевченко, то мне Шевченко кажется очень умным, талантливым и интересным человеком с некоторым, конечно, процентом безумия, что и нормально, наверное, для нас грешных. Но я все-таки считаю, что он человек очень талантливый. И талантливый, и дельный, и вменяемый, то есть с ним можно спорить. Я не одобряю этой полемики между ним и Виктором Шендеровичем, потому что эта полемика шла действительно в тонах не очень приличных. А еще проблема моя в том, наверное, слава Богу, здесь нет Шендеровича, я только на это и надеюсь, что я свои взгляды на израильскую проблему, например, озвучивал уже неоднократно тоже, к сожалению и скорее я, наверное, солидарен в этом смысле с Шевченко, нежели с Шендеровичем, как это не ужасно. Просто потому, что я действительно считаю, что это была очень большая, очень трагическая, очень страшная ошибка. Теперь уже делать нечего. Теперь уже надо, конечно, эту ошибку продолжать развивать, но вариантов нет.
По каким критериям я оцениваю журналистов? Мне должно быть интересно читать то, что они пишут. И если мне это интересно я им прощаю и субъективности разные и другие какие-то мерзости. Мои два любимых журналиста они совершенно известные, я много раз их называл – это Андрей Колесников, коммерсантовский разумеется, и такой совершенно гениальный человек как Юлия Латынина. Я думаю, что в этом смысле вы тоже со мной совершенно солидарны.
Оказывается, что в книге «Отчет» нет стихотворения под названием «Отчет». И может быть это даже и судьбоносно и правильно. Так что боюсь, что я вам его не прочту. Я из него могу вспомнить, как раз, некоторые принципиальны куски. Там речь идет о том, почему ничего другого нельзя делать, потому что

Ну, попил я вашей водки,
Прямо скажем – не шарман,
Малоумные красотки истощали мой карман,
В беседах, спиртом подогретых,
Идею вытеснил напор,
А что находят в сигаретах,
Я не понял до сих пор.
Все это врут, что каждый гений
Любит злачные места
И даже с уксусом пельменей
Можно съесть не больше ста.
Короче ставить на эти средства
Против нашего царя –
Это прямо скажем детство,
Детство прямо говоря.

Таким несколько скептическим отношением ко всяким скажем радостям и продиктован мой профессионально запойный стиль работы. А тот же Архангельский работает гораздо больше, чем я.

Вопрос:
Дмитрий, говоря о журналистах и о журналистах ставших писателями. Вы некоторое время назад опубликовали рецензию на роман Александра Терехова «Каменный мост». Много было рецензий отрацательных, ваша была положительная. Вы могли бы сказать немножко больше о вашем отношении к этому роману, потому что мне он кажется на самом деле романом в стихах.

Дмитрий Быков:
Не без того, да. Понимаете, гений или хороший писатель на самом деле тот, кто умеет обернуть свои недостатки в достоинства, кто умеет сыграть на своих недостатках и сделать из них важный фактор развития текста. Ну, вот скажем, Лермонтов свое высокомерие какое-то и высокомерие, которое и в прозе очень чувствуется, он сумел гениально использовать в «Журнале Печорина», и это стало мощным изобразительным средством. Такая муза презрения.
Что касается Терехова. Он всегда был очень стилистически избыточен. Меня вот эти его стихи очень раздражали, потому что проза не должна быть пафосной. Точность и краткость главное достоинство прозы, как мы с вами помним. Вот Архангельский же тоже он стихи пишет. Но вообще-то когда он пишет «Цену отсечения», он же не позволяет себе мыслью по древу скакать. Он пишет так, чтобы это было интересно. А у Терехова какие-то выражения типа «Дневники наши – грубые скворечники для жар-птиц», «горбатый нами стол». Ужас какой-то, да? Или чудовищное «Зимний день начало новой жизни», чудовищное произведение. Меня это очень отторгало. И про него очень хорошо когда-то сказал один известный писатель: «Он уже поверил, что он Толстой. Разулся, и тут ему сказали, обувайтесь, вы не Толстой». Вот это очень верно. И по-человечески он меня как-то отвращает во многих отношениях, и политически.
Но вот он сумел из этого сделать великолепный рычаг. У него получился роман об отвратительном лирическом герое, отвратительной сегодняшней жизни и прекрасной, несколько некрофильской любви к временам Империи. Мне это понятно. Это, в общем, роман о некрофилии, роман о любви к мертвой девочке. Очень интересная книга: отвратительная, страшная, противная временами, безумно увлекательная, сложно написанная. И здесь все эти его пассажи многословные работают на авторский стиль. Некоторые главы я бы просто назвал «Желание быть Трифоновым». Ну, это и хорошо. Лучше быть Трифоновым, чем Дарьей Донцовой. Прекрасно. У меня есть ощущение, что когда каждый человек выпустит из себя своего демона и всем покажет и пригвоздит – это и будет литература.
Терехов выпустил своего демона, свою стилистическую избыточность и свою политическую некрофилию. И получилась блестящая книга, которую читать очень трудно, очень противно. Но всю хорошую литературу читать противно. Что «Жизнь Клима Самгина» приятно читать? Как гранату глотаешь. Мне очень понравилось. Я считаю, что это выдающееся произведение.

Ильдар:
Дмитрий, знаете, есть такие «две вещи между собой столь тесно связанные, что природа должна прослыть подлинно матерью» должна бы соединить их воедино.

Дмитрий Быков:
Это как?

Ильдар:
Из Бродского цитата. Ваша логика очень симпатична, поэтому два таких явления. Первое – это мода на некое недоверие к окружающим, то есть верь самому себе лишь, и забывают, что это совет от черта, если процитировать опять же из Фауста. И вторая вещь, которая очень тесно с ней связана – это некое стремление к самолечению. Это опять же очень распространенное у нас явление, то есть не ходить к доктору, не ходить к турагенту, мол, я сам все себе сделаю. Со вторым я профессионально просто часто встречаюсь. Просто специалист не ценится. И вот ваше рассуждение на эту тему.
И еще дальше, в Интернете все это продолжается, то такое ощущение у людей, что читать вроде не кого, дай-ка я сам напишу. И вот идет все это словоблудие в Интернете…

Дмитрий Быков:
Ну, такая мания самообслуживания.

Ильдар:
У меня на самом деле есть некая программа действия в этом плане, потому что есть большой опыт в этом направлении.

Дмитрий Быков:
В направлении самообслуживания, вы хотите сказать?

Ильдар:
Нет, наоборот. Просто когда люди понимаю, что я например специалист… Во-первых очень долго приходится это доказывать, как ни странно. На самом деле это нормально. Что с этим делать? Это некая такая психологическая глубокая проблема что ли.

Александр Архангельский:
В чем вопрос?

Дмитрий Быков:
Нет, вопрос понятен. Я все скажу. Дело в том, что специалист подобен флюсу, как мы знаем. И, как правило, так же самодоволен. Я не про вас, а вообще. Я как Лев Толстой, простите за лестную аналогию, действительно не верю врачам. Во всяком случае, тем врачам, которые существуют сегодня. Именно я сподвигнул Андрея Лазарчука написать, что он профессиональный врач, а не только профессиональный писатель. Написать вот этот знаменитый учебник «Самолечение», который сейчас выходит в «АСТ», потому что там, по крайней мере, Лазарчук учит как вот без вас, чертей, обходиться. Потому что, действительно, придешь – залечат насмерть.
Если говорить более широко, а вопрос широко и поставлен: как я отношусь к самообслуживанию в смысле к опоре на себя, к тому чтобы не грузить других своими проблемами. Отношусь очень позитивно.
Татьяна Милова, когда она еще писала стихи и была хорошим поэтом, она не родственница Владимиру Милову, не думайте, у нее были замечательные стихи: «Каждый несет свой крест, кроме тех, на ком нет креста». Это верно. Я считаю, надо нести свой и переваливать его – это большая пошлость. Надо самому решать свои проблемы. Надо не слишком, не то, чтобы доверять окружающим, не надо грузить ближнего, не надо ему исповедоваться, не надо проводить с ним слишком много времени и даже я вам страшную вещь скажу: не надо с ним слишком много общаться. В первое время это очень тяжело и одиноко и погано. А потом как-то привыкаешь и немножко переходишь в другой регистр, и начинаешь немножко получше писать. Рублев же давал обет молчания все-таки.
Так вот, я за то, чтобы человек был побольше один и сам себя обслуживал и от себя зависел, пока есть такая возможность. Мне дико неприятны попытки жены зарабатывать самостоятельно, но ничего не поделаешь, я ее за это уважаю. И даже попытки сына самостоятельно делать уроки меня бесят, но ничего не сделать, тем более что он делает их отвратительно. Но ничего не поделаешь, мне так тоже проще.
И уж, конечно, самое последнее дело – это обращаться к туроператору. Я сторонник сугубо индивидуального туризма: сел за руль, поехал. А если там по каким-то причинам я не могу за рулем поехать в Египет, то я в Египет и не езжу. Я помню, что, например, когда-то я сугубо индивидуально сам, с помощью верного гида проложил путь в город Нахуи, находящийся в Перу. И сейчас вот таким же индивидуальным манером я обращаюсь к такому туроператору и планирую поехать в Нигерию, где есть удивительный треугольник из трех маленьких городов: Писта, Сука и Гадина, находящихся в провинции Гандона. Никакой туроператор мне этого, как вы понимаете, не обеспечит.

Ильдар:
Дмитрий, я немножко уточню. Дело не в каких-то частностях и вообще не во всех этих организациях. Дело не в организациях, а в том, что только один на один с каким-то специалистом можно получить какую-то ценную информацию.

Дмитрий Быков:
Я вас хорошо понимаю, но дело в том, что я не могу доверять специалистам. Каждый считает себя специалистом, каждый дипломированный человек. Вот это такое самодовольство специалистов оно меня всегда очень смущает, потому что получается, что я-то специалист ни в чем, я так себе гуманитарий, хотя я тоже что-то знаю, умею, возделываю свой огород. Ну, ничего не поделаешь. Я специалистам доверяю очень мало, только в одной ситуации – если надо резать. Вот если уже резать надо, то да. Врачам вообще стараюсь доверять, потому что я не могу сам себе вылечить зуб. Но, как вы понимаете, с насморком я в поликлинику не пойду. Нет.

Дарья Седова:
Скажите, пожалуйста, как вы относитесь к рок-поэзии и считаете ли вы, что в этой отрасли остались люди, которых можно считать действительно поэтами?

Дмитрий Быков:
Есть гении просто. И я считаю, что Борис Гребенщиков гений и это написано на нем крупными буквами. И я много раз ему говорил об этом лично. Безусловно, великим поэтом был Илья Кормильцев, царство ему небесное. Я думаю, что очень серьезные потенции гения есть у Шклярского «Пикник». И я это знаю, потому что сын практически не выключает эту команду, и я уж все эти «фиолетово-черные» и «египтяне» мне известны практически наизусть.
Думаю, что вообще в питерском роке были очень серьезные имена, более серьезные, чем в Свердловске. Там были гениальные поэты. Башлачева в меньшей степени я считаю, но он был человеком очень талантливым тоже. Думаю, что и среди пишущих людей сегодня, особенно в рэпе есть крайне интересные имена. Вот скажем, Ваня Долгов, который учится у меня в 10 классе это замечательный рэпер, вы все о нем еще услышите. Нойз, с которым я тоже знаком благодаря дочери. Не могу сказать, что это фонтан, но это очень интересный поэт и поэт с перспективами. А гений один в этом жанре, я его назвал – вот это БГ – это великий поэт. То есть великий поэт это тот, из которого мы помним много цитат. Из БГ мы их помним много.

Аня:
Скажите, пожалуйста, вот вы сказали, что не любите либералов. А что вы под этим понимаете и почему вы их не любите?

Дмитрий Быков:
Помните, такой был фильм «Человек с бульвара Капуцинов», где Олег Табаков робко скулит: «Это шутка была». На самом деле, если говорить серьезно я не люблю, конечно, либералов и мне вспоминается всегда строчка Блока «Я художник, а, следовательно, не либерал». Мне кажется, что либерализм это такой не очень легальный сын эпохи просвещения, эпохи рационализма, эпохи, кровавый тупик который мы наблюдали в ХХ веке, а сейчас мы пришли к чему-то совсем, совсем другому, гораздо более почвенному.
Я, в общем, не верю в освобождение от имманентности и к этому надо стремиться, но полностью освободиться нельзя. Нельзя освободиться от таких вещей, как родня, род, родина, мать и т.д. Нельзя освободиться полностью, к сожалению, и от национальной матрицы. Кроме того, и либеральное устройство мира мне не очень нравится, потому что это такой прозрачный мир, в котором мне нет места. Я люблю такую складчатую империю как Россия, где всегда можно в какую-нибудь складку зарыться, как я люблю, и там сидеть наблюдать. Россия ведь не либеральная страна совершенно, а мне она нравится скорее.
Мне не нравятся либералы, знаете за что? За их высокомерие. Они думают, что они знают. Ничего они не знают. Вот почвенники они честно говорят: мы не знаем. А либерал говорит: я знаю, надо сделать из России маленькую Швейцарию, а власть воспринимать как нанятого менеджера. А этого не будет никогда! Никогда! Мне рассказывал Мотыль, царство ему небесное, как он однажды пришел к Окуджаве, царство ему небесное, и принес большой, большой ананас. Почему они и запомнили этот разговор, потому что это имело мнемоническую функцию. Среди зимы он принес ему этот ананас. И Окуджава, разрезая его, сказал: Володя, я, наконец, понял – ничего не получится! Не получится, понимаете. Это 1994 год был.

Светлана Браницкая:
Дмитрий, среди тем, которые вас вдохновляют вы упомянули опасность возвращения Путина. А есть ли шанс, что он не вернется? Что можно было бы, по-вашему, предпринять?

Дмитрий Быков:
Чтобы он не вернулся?

Светлана Браницкая:
Да.

Дмитрий Быков:
Видите ли, есть, но я бы не советовал этого предпринимать, потому что это может оказаться еще и более катастрофическим, чем-то. От возвращения Путина нас может спасти катастрофа довольно крупного масштаба. И если у нас стоит выбор – возвращение Путина или катастрофа, я еще не знаю, что я бы выбрал: десять Саяно-Шушенских ГЭС, скажем, которые могли бы остановить этот процесс конечно, серию терактов в Москве, не дай Бог, конечно, от которых Боже упаси. Ничто другое, по-моему, нас спасти не может. Потому что как вы понимаете, бунт нынешнего президента России может вызвать скорее такой одобрительный смех, покровительственный. Так что нет, думаю, что ничего. Грубо говоря, от Путина нас может спасти только то, что хуже Путина. Есть классическая формула – волка на собаку в помощь не зови. Я уверен, что он вернется и надеюсь только на то, что это не на 12 лет. Вот на это у меня еще есть какая-то надежда.
Хотя с другой стороны мой новый роман как раз о том, что делать, если это произойдет?

Светлана Броницкая:
Что?

Дмитрий Быков:
Я даже могу сказать что. Там действует Льговский, герой из «Орфографии», в котором, в общем, угадывается Шкловский и он приезжает в Ленинград в 1926 году, собирает своих друзей, молодых литераторов, обэреутов к нему приводят. Он инспектирует ленинградскую литературу и говорит: нет слов, больше нет общих слов. Я помню, были слова Блока, которыми все обменивались как паролями, были какие-то слова, а сейчас вот звучат слова совершенно мне не нужные. Разве можно как паролем обмениваться словом «индустриализация», «коллективизация» – нельзя. Какие же сейчас могут быть слова? И тогда встает главный герой и говори: левитация. Вот главное слово 1920-х годов. Мне кажется, что левитация это главное сейчас занятие, это единственное чему стоит учиться. И, кстати, у Бориса Борисовича Гребенщикова недавно в одном интервью об этом спросили, верит ли он в левитацию при достаточно глубокой медитации? Он сказал, что его учитель лама, когда он задал ему этот вопрос, небрежно сказал: ну, кто же в молодости этим не баловался. Я бы, пожалуй, хотел бы этого.

Алла Юганова:
Я, в общем, все время сюда хожу на всякие встречи, но первый раз в жизни мне захотелось выступающему задать вопрос вдогонку к тому, что вы говорили о либералах. Мне все-таки кажется, что вы под высокомерными либералами имеете в виду людей, которые не совсем настоящие либералы.

Дмитрий Быков:
Конечно.

Алла Юганова:
Людей очень благополучных, которые слова произносят про Швейцарию и т.д., не буду повторяться. В свете всего того, о чем идет разговор, о чем стихи, я действительно считаю вас серьезным писателем.

Дмитрий Быков:
Спасибо.

Алла Юганова:
Нет, правда.

Дмитрий Быков:
Нас уже двое.

Алла Юганова:
А второй-то кто?

Дмитрий Быков:
Я.

Алла Юганова:
Хорошая компания. Замечательно. Все-таки извините за такой вот традиционный для русской истории вопрос: что делать? Либерализм плохо, а что этому противопоставить кроме иронии, забиться в складочку и левитировать?

Дмитрий Быков:
Левитировать это не ирония. Дело в том, что если перефразировать Александра Гордона, хороший текст создает хороший подтекст. Если есть мощная, пусть отвратительная, но мощная культура, есть и мощная контр культура. Я вполне допускаю, что в случае возвращения Путина, а возвращение всегда эффективнее, чем пришествие, тем более на фоне того разброда, которым отмечено правление предшественника, я думаю, что может возникнуть сам собой, даже без всякой путинской воли, просто в силу инерционного наката, довольно сильный прессинг. А действие равно противодействию. Наконец как гнейс в породе начнет формироваться какая-то кристаллическая структура. Я этого совершенно не исключаю. Но это должна быть личностная работа. Надо на уровне личности этот вопрос решать.
Какой выход был у Даниила Андреева в 1930-е годы, у одного из прототипов моего главного героя Дани Галицкого? Я думаю, что у него был один выход – духовидение. Писать роман «Странники ночи», видеть мистическую Россию. У меня там герой, например, увидел эгрегор России. Он пошел на рынок и увидел бабу пьяную, которая всем грозила и рыдала, рыдала и грозила. И он вдруг понял, что в результате долгих медитаций он пришел именно на тот рынок, где стоял эгрегор России. Надо уметь увидеть эгрегор, надо себя заставить куда-то расти. Сейчас прекрасное время для внутреннего роста. Прекрасный трамплин для того, чтобы прыгнуть. Надо уметь использовать, как Терехов использует свои недостатки, мы должны использовать недостатки времени. Сейчас прекрасное время для самоуглубления, для каких-то удивительно духовных прозрений, для появления новых святых, а не для того, чтобы ходить голосовать. И это хорошо, и меня это устраивает гораздо больше. Я лучше всего себя чувствую, когда, копаю свой дачный огород, а потом сажусь и пишу свою дачную прозу. Вот это да, это люблю. Или стишок какой-нибудь. Вот это да, это мне нравится. А кроиться миру в черепе это мне не нравится абсолютно. Что делать? Читать правильные книжки, растить прекрасных детей, преподавать в школе, нести потаенный свет в катакомбы, в пещеры. Очень много есть вариантов. Вот мы с вами, что плохо время, что ли проводим?

Вопрос:
Вы только что упомянули школу, значит, вы хорошо знаете подрастающее поколение. Что вы о нем думаете?

Дмитрий Быков:
Никто не знает его хорошо. Я думаю, что это поколение очень интересное, сильно сместившееся, может мне везет на такие классы, с очень сильно сместившейся ценностной шкалой. Вот была потрясающая история. Как все частные школы мы очень много времени и сил тратим на всякого рода пиар и всякого рода внеучебные мероприятия: какие-то идиотские спектакли, экскурсии, постановки. Вот все, чего я очень не люблю. Я люблю давать уроки. А возить детей на экскурсии я терпеть не могу: они напиваются и т.д. и я с ними. И вот у нас было такое внеучебное мероприятие. Мы устроили грандиозный последний звонок. Привели 10 выпускников нашей школы прошлых годов. И думаем, ну сейчас они выйдут, и будут говорить, как они скучают без школы. Выходит одна девочка, приятная такая мажорка и говорит: «Братцы, пожалуйста, не слушайтесь родителей, меня отправили на экономический факультет, я его ненавижу. И теперь после года академического отпуска в Тибете я устроилась в театральный. Делайте то, что интересно вам».
Выходит мальчик такой накаченный: «А меня родители отправили заграницу. Я проучился полгода и сбежал. Делайте, как хотите вы, а не как говорят они». Потом еще одна девочка: «Да в нашей школе дают очень престижное образование, но вы все-таки немножко читайте и сами, потому что скажу прямо, нашему образованию школьному грош цена. Читайте, что вам интересно и поступай как я на филфак, хотя мать меня пихала в стоматологию».
И я понял поразительную вещь. Все говорили, что это поколение гедонистов. Но, знаете, гедонизм хорошая штука иногда, потому что гедониста гораздо труднее заставить делать гадости. Он просто от лени не будет этого делать. И для них в конечном итоге высшая мера личного успеха – их собственный интерес. Это поколение, ориентированное на то, что им нравится, на то, что им хорошо удается. И вот на моих глазах, моя студентка, которую пихали в бизнесшколу, забрала оттуда документы и пошла в театральный, потому что она действительно ничего кроме этого не умеет, но притворяется она совершенно гениально.
Вот у меня тоже мальчик учился, сын крупного телевизионщика и его изо всех сил пихали в это телевидение. А он безумно хотел быть врачом, причем детским, потому что он прекрасно умеет ладить с детьми. И он пошел в детские врачи после страшного скандала, в результате которого убежал из дома. И мне это очень нравится. Даже не то, что сын крупного телевизионщика убежал из дома, а то, что он пошел в детские врачи.
Это поколение, которое будет делать свою судьбу без оглядки на престиж. Получается это вот как. Их кормили, кормили и перекормили. Из них стали получаться принцы. А я не верю, в общее самосознание таких бедных масс. Быть принципиальным человеком может себе позволить советский принц. Как Сахаров, например, член такой элиты национальной, уж которой выше нет – секретный физик. Или декабристы, принадлежащие к элите. На подвиг способна элита, потому что она это делает не из эгоизма, а из самоотвержения. И глядя на этих элитных детей, я очень радуюсь, хотя одеты они гораздо лучше, чем я.

Александр Архангельский:
Это твой выбор.

Дмитрий Быков:
Но это не трудно, в общем.

Вопрос:
Но вы в школе с удовольствием работаете?

Дмитрий Быков:
Это вообще-то единственное занятие кроме стихов ну и прозы, которое мне доставляет удовольствие, потому что я не знаю, зачем я пишу в газету. То есть я не уверен в том, что это приносит пользу. В школе я уверен, что приношу пользу. Потом вот мать моя, которая преподает очень давно, дольше, чем я живу, она мне сказала очень правильную фразу. Она не очень склонна к пафосу, но фраза очень правильная – школа омывает душу. И действительно, ты все время в школе находишься в кругу людей, перед которыми стоят серьезные проблемы. Их не занимает проблема отношений с начальством, проблема политическая их не занимает. Их занимают масштабные страсти: как понравиться девушке, предательство друга, завоевание авторитета, какие-то очень масштабные вещи. В 13-14 лет все это так напряжено. И они читают «Войну и мир», а не Минаева. Это конечно.
Потом не будем забывать, что большая радость общаться с коллегами. Более интересных разговоров, чем с учителями, я не веду ни с кем просто. У нас в учительской такой прелестный клуб. Мы на большой перемене соберемся, бывало, чего-нибудь жрем и разговариваем. Так знаете увлекательно прямо как в 1990-е годы в «Пресс-клубе». У нас и вист составился – историк, математик. Хорошая школа «Золотое сечение» на улице Бурденко. You are welcome! Берем недорого.

Игорь Матвиенко:
Всем добрый вечер. Дмитрий, пишите, пожалуйста, свою колонку в «Собеседнике». Я покупаю этот еженедельник благодаря вам вот уже три года.

Дмитрий Быков:
Спасибо.

Игорь Матвиенко:
У меня к вам два вопроса. В зале много студентов, которые пишут стихи искренне, трепетно. Дайте им совет, как им научиться так писать стихи, чтобы затмить через 15-20 лет и Архангельского и Быкова.

Александр Архангельский:
Меня нетрудно, я не пишу стихи. Уже затмили.

Дмитрий Быков:
Только хотел сказать, что меня-то запросто.

Игорь Матвиенко:
Дмитрий говорил, что Архангельский тоже пишет стихи.

Дмитрий Быков:
Писал и очень хорошие.

Игорь Матвиенко:
И второй вопрос. Как вы черпаете поэтическое вдохновение своей кладовой, своей кухни поэтической? Тютчев, например, мог сочинять стихи только во время прогулки, когда движение. А у вас как это происходит такое вдохновение?

Дмитрий Быков:
Я вам скажу, но это, наверное, не очень универсальный рецепт. Обычно очень хорошо пишется, когда, даже не знаю, как это назвать? Ну, в общем, когда это планировалось и вдруг обломилось: или родители приехали с дачи, или девушке понадобилось куда-то уйти срочно или у тебя какая-то появилась работа, когда вот-вот и сорвалось. Тогда эта энергия быстро сублимируется в литературную. Сейчас у меня уже нет таких проблем, потому что я очень давно уже женат. И то иногда такие проблемы возникают: звонят с работы, сдергивают срочно с кровати или надо работать что-то, или надо куда-то бежать. Вот, грубо говоря, сорвавшееся свидание – это лучший стимул.
А что касается, как хорощшо писать? Я не знаю, пришлите bykov@sobesednik.ru. Адрес совершенно открытый. Пришлите конкретную подборку. Я, если смогу, дам скромный педагогический совет. Читаю всегда, отвечаю кратко и нелицеприятно. Бесплатно.

Александр Архангельский:
Больше не вижу рук. Дима, что-нибудь еще финальное.

Дмитрий Быков:
Что же такое прочесть? Хочется что-нибудь такое жизнерадостное прочесть, очень веселое. Сейчас секундочку я найду. Да, «Новая графология».

Если бы кто-то меня спросил,
Как я чую присутствие высших сил —
Дрожь в хребте, мурашки по шее,
Слабость рук, подгибанье ног, —
Я бы ответил: если страшнее,
Чем можно придумать, то это Бог.

Сюжетом не предусмотренный поворот,
Небесный тунгусский камень в твой огород,
Лед и пламень, война и смута,
Тамерлан и Наполеон,
Приказ немедленно прыгать без парашюта
С горящего самолета, — все это он.

А если среди зимы запахло весной,
Если есть парашют, а к нему еще запасной,
В огне просматривается дорога,
Во тьме прорезывается просвет, —
Это почерк дьявола, а не Бога,
Это дьявол под маской Бога
Внушает надежду там, где надежды нет.

Но если ты входишь во тьму, а она бела,
Прыгнул, а у тебя отросли крыла, —
То это Бог, или ангел, его посредник,
С хурмой «Тамерлан» и тортом «Наполеон»:
Последний шанс последнего из последних,
Поскольку после последнего — сразу он.

Это то, чего не учел Иуда.
Это то, чему не учил Дада.
Чудо вступает там, где помимо чуда
Не спасет никто, ничто, никогда.

А если ты в бездну шагнул и не воспарил,
Вошел в огонь, и огонь тебя опалил,
Ринулся в чащу, а там берлога,
Шел на медведя, а их там шесть, —
Это почерк дьявола, а не Бога,
Это дьявол под маской Бога
Отнимает надежду там, где надежда есть.

Спасибо.

 




Видео


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика