Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Публикации

Вспоминая Югославию, мы часто думаем о себе

03.06.2011

Владлен Максимов

Недавно был арестован генерал Ратко Младич,  один из последних рыцарей югославянской империи. Это неплохой повод еще раз подумать, чем была и есть Югославия – для сербов и для нас.

 


События, случившиеся на территории Югославии в последние двадцать лет, имеют, разумеется, много причин, но для нас, русских, самая интересная и поучительная – это идея «Великой Сербии».  
Идея создания Великой Сербии зародилась в сумраке оттоманского владычества. Имела она две стороны, причудливо взаимосвязанные. 28 июня 1389 года сербы и их союзники потерпели поражение в знаменитой битве на Косовом поле от турок, под владычество которых и попали почти на 500 лет. Но незадолго до этого сербский царь Стефан Душан создал великое государство, включавшее территории нынешних  Сербии, Черногории и Македонии, части Хорватии, части Болгарии и половины Греции. Хотя государство в таком виде просуществовало всего около двух десятилетий, оно оставило в национальной психологии сербов неизгладимый след. Воспоминания о великом сербском государстве жило в сербском народе и, главное, элите все годы турецкого владычества. В этом смысле понятие «Великая Сербия» имело конкретный пространственный смысл.
Со временем кроме этой  «Великой Сербии» появилась еще и другая. Дело в том, что сербы первые среди югославянских народов (не считая немногочисленных черногорцев) получили независимость. Они стали видеть себя естественным центром притяжения для других южных славян, мечтая об их объединении вокруг себя под эгидой православия, с некоторой степенью терпимости в отношении католического меньшинства – хорватов и словенцев. Земли последних входили в Австро-Венгрию, причем, при наличии определенных национальных проблем, ни о каком страшном угнетении славянских народов, описанных в советских учебниках, речи не шло.
Проблема будущей интеграции отнюдь не исчерпывалась тем, что хорваты и словенцы были католиками. И те и другие тяготели к Западу и считали себя более цивилизованными, нежели сербы. Хорваты имели более древнюю, чем у сербов, государственность и потеряли ее на сто лет позже. 
Подобно тому, как Константин Леонтьев видел в будущем две России –  Россию московскую и Россию царьградскую, неразрывно сплоченные в лице русского царя, обе «Великих Сербии» виртуально существовали, наложившись друг на друга.
Начиная с XIX столетия, планы создания грандиозного государства южных славян под эгидой Белграда активно обсуждались сербскими князьями в Петербурге, Вене и даже Берлине. Хотя с абсолютным восторгом к ним не отнеслись нигде (в России против них выступал, в частности, князь Горчаков), наибольшее понимание идея эта встретила, по понятным причинам, именно в России. Уже тогда в Москве и Петербурге было немало авторов, писавших о дрожи, охватывающей Запад при одной мысли о едином православном югославянском государстве. Почему оно должно оказаться непременно православным – об этом особо не задумывались.

***
«Нас и русских 200 миллионов» – такова известная сербская поговорка. Наличие «большого брата», всегда готового вступиться за единоверцев, делало сербскую внешнюю политику безрассудно смелой, если не сказать больше.
Вскоре после начала в Турции в 1875 г. Герцеговинского восстания, Сербия предприняла вооруженное вмешательство в поддержку славянских повстанцев и объявила Турции войну. Однако спустя две недели наступление сербской армии захлебнулось. Лишь вмешательство России, заставившей Турцию заключить перемирие, предотвратило военную катастрофу. Последовавшая через год русско-турецкая война привела к существенному расширению границ Сербии; по Берлинскому трактату была окончательно признана  независимость Сербского государства. Власти в Белграде были твердо уверены: что бы они не делали, Россия не даст им пропасть. В этот раз, действительно, все прошло отлично, чего не скажешь о результатах Берлинского конгресса для России.

В мае 1903 г. в Сербии произошел государственный переворот. Группа офицеров-заговорщиков  ворвалась во дворец и убила короля Александра Обреновича и его жену; к власти пришла династия Карагеоргиевичей. С этого момента у Европы появился постоянный повод для головной боли: по поводу и без повода Сербия поднимала вопрос о воссоединении славян. В Петербурге тоже усилились речи о «славянском единении» и необходимости «поддержать братьев против нехристей».

Если Вторая мировая война, в том или ином виде, не могла не начаться, то никаких непреодолимых обстоятельств, делавших неизбежной Первую мировую, не существовало. Конечно, какие-то люди в Вене, Берлине, Париже и Петербурге были бы не прочь повоевать, но такие люди были всегда, а история знает немало случаев, когда риск возникновения войны был гораздо выше. Но, тем не менее, ничего не происходило. В 1914 г. произошла цепь случайностей (об этом прекрасно написал Марк Алданов), которая не позволила событиям принять другой оборот. И первая среди этих событий – убийство в Сараево наследника  австрийского престола. Убийц непосредственно направляла пансербская тайная организация «Черная рука» во главе с начальником разведки сербского Генштаба полковником Драгутином Дмитриевичем по кличке «Апис»  – та самая «Черная рука», члены которой совершили переворот 1903 г.
Белградское правительство вроде бы не было причастно к убийству, хотя после войны выяснилось, что премьер Никола Пашич знал о готовящемся покушении. Во всяком случае, у «Черной руки» в Сербии не возникло никаких проблем, убийцы не были публично осуждены, а габсбурскому двору не были принесены соболезнования. Белградские газеты открыто злорадствовали по поводу гибели человека, вполне лояльно относившегося к славянам (Франц-Фердинанд был женат на чешке), и к сербам в частности. Никто, видимо, не мог предположить, что немногим более чем через год сербское государство останется без территории.
Такое поведение Белграда привело к взрыву ненависти по отношению к сербам во всей Центральной Европе. Антисербские настроения распространились даже в странах, которым через месяц предстояло воевать в союзе с Сербией, например в Англии.
Сербы и черногорцы были хорошими солдатами, они отчаянно сражались целый год. Только в октябре 1915 года сербская армия была разбита и с колоссальными потерями отступила через горы Албании к  Адриатике. Её остатки были эвакуированы союзниками на Корфу; территория Сербии была полностью оккупирована.

***
Когда осенью 1918-го произошел коренной перелом в войне, и в Австро-Венгрии произошла революция,  южнославянские тер­ритории Габсбургов попытались образовать собственное государ­ство: 29 октября 1918 года в Загре­бе было провозглашено незави­симое «Государство словенцев, хорватов и сербов» (СХС). Но все оказалось не так просто. Во-первых, хорваты и словенцы воевали на стороне побежденных. Объединение же с Сербией выводило Хорватию и Словению из разряда проигравших в войне в ранг победителей, что сулило немалые выгоды, прежде всего касавшиеся размера территориальных потерь. А самое главное, нездешнюю активность проявила, дабы похоронить этот проект, вновь обретшая территорию сербская корона.
Уже в самом начале Первой мировой войны правительство Сербии провозгласило, что ведёт войну за освобождение южнославянских народов и их объединение в рамках «Великой Сербии». За время войны сербы и черногорцы потеряли, в пропорции к численности населения, в два с половиной раза больше людей, чем Франция, понесшая, как известно, самые тяжелые потери среди великих держав. Теперь сербская корона и националистически настроенная элита  надеялись получить достойную компенсацию за потери своего народа. Главный стратегический союзник и покровитель Сербии вышел, как известно, в 1917 году из игры, но появился новый – Франция. Именно Франция  активно лоббировала создание нового государства: она хотела иметь мощ­ный противовес Германии на юге. В итоге Англия и Америка дали себя убедить, что объединенное вокруг Сербии единое югославянское государство будет достойным гарантом против покушений на мир в Европе в будущем.
Принц-регент Александр, отвергнув все предложения о конфедерации, настоял на своей формуле: 1 декабря было провозглашено Королевст­во Сербов, Хорватов и Сло­венцев. Как видим, СХС осталось, но буквы «С» по­менялись местами. Эта подмена обещала многое.
 Земли, объединившиеся в новом королевстве, дейст­вительно были населены людьми с более или менее похожими диалектами (кроме албанцев, о которых тогда никто особо не вспо­минал), однако они имели абсолютно разную исто­рию. Вместе оказались отсталые Босния и Герцеговина, недавно принадлежавшие Турции; часть Истрии, культурно тяготевшей к Италии; часть Штирии — корон­ной территории Габсбургов; Вое­водина, искони включенная в Венгрию; Македония, являвшая­ся яблоком раздора между Болга­рией и Грецией, и т.д. Но все будущие проблемы, связанные с сосуществованием этих территорий в одном государстве, меркли по сравнению с противоречием между двумя главными народами: сербами и хорватами. Они, при этнической схожести и почти одинаковом языке,  были разделены пись­мом, религией и историей. Слиш­ком по-разному юг и север страны прожили последние несколько ве­ков: между ними незримо пролег­ла та самая граница, что разделяла некогда две исчезнувшие импе­рии, которым они подчинялись,  –  Османскую и Габсбургскую. Но сербскую элиту все это не пугало: материализовавшееся в территории и населении национальное величие стоило мессы.
Так или иначе, для Сербии это был сказочный триумф. Она стала во главе огромного – восьмого по величине в мире – государства, увеличив свою территорию в разы (и это в Европе в ХХ веке!): никто из победителей не получил ничего похожего ни после Первой, ни после Второй мировой войны.
По злой иронии судьбы, Версальский мирный договор, определявший новые границы Европы, в том числе и Югославии, был подписан 28 июня 1919 г., в роковой день святого Вита. Склонные к мистицизму люди могли бы заметить, что судьба не обещает новорожденному югославянскому государству ничего хорошего.

***
Как и следовало ожидать, никакой федерации в Югославии строить не стали. Конституция 1921 года, принятая голосами сербского депутатского большинства, устанавливала по  французскому  образцу крайне  централизованную  систему  правления,  без  всякой   автономии   для отдельных   национальностей   и   без   признания   каких-либо   религиозных особенностей. Сербы в СХС получили доминирующее положение: они составляли большинство офицерского корпуса в армии и полиции, преобладали на гражданской службе.
Сербская элита вообще чувствовала себя вполне уверенно.  Ее, например, ничему не научила абсолютно негативная реакция европейцев на поведение сербских властей после убийства эрцгерцога Фердинанда. Теперь эта история получила продолжение.
В 1914 г. австрийские власти неподалеку от места гибели наследника престола и его жены установили их бюсты и мемориальную плиту с надписью «Путник, остановись». После войны бюсты и мемориальная плита были варварски снесены. В 1930 году на здании, перед которым произошло убийство, появилась новая плита: «На этом историческом месте в день святого Вита в 1914 году Гаврило Принцип возвестил приход свободы».
Вся Европа, включая вчерашних союзников Сербии, поддержавших идею создания СХС, была шокирована. Черчилль в истории Первой мировой войны написал по этому поводу: «Принцип умер в тюрьме, и монумент…, возведенный его соотечественниками, служит напоминанием его и их бесчестия».
 Такт и терпение – два ключевых качества, без которых невозможно быть титульной нацией в многонациональной стране, но именно этих качеств и не хватало сербам. Русский крестьянин или, особенно, рабочий был в этом смысле более лояльным и адекватным.
Название СХС хорваты частенько расшифровывали как «сербы хотят всего» («Srbe Hoce Sve»), сербы же, в свою очередь – «только хорваты все испортят» («Samo Hrvati Smetaju»).
Впрочем, королевство с таким названием едва просуществовало на карте Европы десять лет. В июне 1928 четверо депутатов от Хорватской крестьянской партии (за нее в основном и голосовало хорватское население), в том числе ее вождь Степан Радич, были застрелены прямо в здании парламента сербскими депутатами-националистами. После начавшегося кризиса король Александр совершил в начале 1929 года государственный переворот, отменив конституцию, распустив парламент и взяв власть в свои руки. Были запрещены  все  партии  национального  и  конфессионального направления, как и использование символики отдельных народов. Было введено новое административное деление, практически не учитывающее исторические и этнические границы. Страна получила название «Королевство Югославия», а главной целью государства было провозглашено ускоренное формирование «единой югославской нации» (помните, подобная задача ставилась чуть позже и в другой стране, причем с аналогичным успехом, только там это называлось «общностью»). После переворота сербская элита продолжала сохранять доминирующие позиции в государстве.
События 1928-29 годов привели к тому, что загнанные в подполье македонские и косовские сепаратисты активизировались, а хорватские вообще пошли по пути вооруженной борьбы, создав движение «усташей» (хорв. – «повстанцы»). В октябре 1934 года во время визита короля Александра в Марсель усташи убили его вместе с французским министром иностранных дел Барту.
После убийства Александра его наследники попытались несколько отыграть назад, отказавшись от курса на ускоренное формирование югославянской нации. Регент князь Павел пытался договориться с хорватами, дав им полуавтономию с широким внутренним самоуправлением и обширной территорией и поделив Боснию между этим новым административным образованием и собственно Сербией. Шаг этот, как показали события 1941 г., отнюдь не решил хорватской проблемы, но при этом оказался  абсолютно неприемлем для боснийцев-мусульман, составлявших треть населения этой области. Вообще, оказалось, что Югославия, а точнее те, кто нес за эту конструкцию политическую ответственность, т.е. сербская элита, уже далеко зашла в имперскую ловушку. Любые решения по национальному и связанным с ним вопросам (а в неустойчивой империи с национальным вопросом связано почти все) оказывались либо плохими, либо очень плохими.  Так и эта,  вроде бы разумная попытка примириться с хорватами, вызвала, помимо злобы мусульман, и другие неприятные последствия. Уступки правительства хорватам вызвали резкое возрождение национализма в Сербии; начали создаваться местные сербские националистические организации. На всем этом фоне усиливались коммунисты, выступавшие, как за двадцать лет до этого в России, под популистско-интернациональными лозунгами.

***
В таком состоянии 6 апреля 1941 г. Югославия встретила немецко-итальянскую агрессию. Напрасно, как выяснилось, Клемансо в 1919 убеждал Ллойд-Джорджа и Вильсона, сколь крепка будет югославянская твердыня в будущей борьбе с коварными тевтонами. Сам Клемансо был уже двенадцать лет как в могиле, а Франция лежала в руинах. Никто, однако, не думал, что Югославия продержится всего полторы недели. Впрочем, и безотносительно своей военной мощи, Югославия, экономически тесно сотрудничавшая с Третьим Рейхом, никаким стратегическим союзником европейских демократий не стала. Более того, вообще могло получиться, что Белград принял бы участие в войне на стороне фашистской оси: в  марте  1941  года  югославское  правительство  решило  вступить   в   Тройственный   пакт. После этого, однако, случился военный переворот, свергнувший правительство; после него в Германии и решили вторгнуться в Югославию.
Вторжение быстро превратилось в триумфальный марш. Страна и армия фактически развалились. 10 апреля в Загребе было провозглашено усташское «Независимое Государство Хорватия»; его вождь Анте Павелич потребовал от всех хорватов немедленно прекратить борьбу. Но и другие солдаты из  несербских областей бежали или сдавались без боя. Миллионная армия королевства была рассеяна, захвачено не менее 250 тысяч пленных. Потери немцев составили 151 убитыми, 392 ранеными и 15 пропавшими без вести. В течение одиннадцати дней страна была оккупирована.

***
То, что было потом, достаточно известно. В Хорватии образовался режим, самый, пожалуй, жестокий из всех марионеточных государств, со свои аналогом СС и лагерями смерти: согласно разным подсчетам, им было уничтожено от 300 до 600 тысяч только сербов. Сербские националисты, четники, тоже находившиеся в сносных отношениях с немцами, имели свои боевые отряды. Братья-славяне сражались друг с другом и с коммунистами, причем для борьбы с последними они нередко действовали вместе.  Коммунисты  во главе с  Тито, тоже действуя жестоко, не практиковали, однако, массовых убийств на этнической почве. С этим во многом и связан рост их влияния, приведший к тому, что к 1944 году союзники имели дело уже не с четниками, а с Тито.
На территории Югославии было задействовано большое количество немецких войск; сербы и черногорцы еще раз показали, на что они способны как солдаты. Достаточно сказать, что югославская партизанская армия сама освободила свою страну в 1944-45 гг. Да, это произошло после того, как союзники нанесли Германии смертельные удары, но практически никто из оккупированных государств, включая Францию, не освободил себя сам. Это обстоятельство еще раз доказывает, что причина апрельской катастрофы 1941 г. состояла не в неумении сербов воевать, а в том, что что-то не так было с государством в целом. 
После победы в Югославии воцарился Тито. В духе традиционно пропагандируемого коммунистами национального равноправия была провозглашена федерация, в которой Сербия стала лишь одним из шести равноправных субъектов. Роль сербов в государстве оставалась, однако, примерно такой же, как и до войны: сербы и черногорцы, составлявшие около 45 % населения страны, занимали более 84 % должностей в госаппарате и составляли около 70 % офицеров в армии и милиции.
Тито был не прочь и расширить империю; пока не испортились отношения со Сталиным, он рассчитывал на создание теперь уже «Великой Югославии», которая включала бы еще и территории Болгарии и Албании в качестве федеральных республик. На пути присоединения Албании было сделано немало:  албанская экономика в значительной степени оказалась интегрирована в югославскую.
Но оказалось, что империя для Тито не сверхзадача. Он не был готов отказаться от диктатуры, но в области национальных отношений Тито вполне мог идти на компромиссы. Он опирался на сербов не потому, что считал их, как король Александр, лучше прочих, а просто потому, что именно они составляли хребет государства, именно они были титульной нацией. Сам Тито сербом не был; отец его был хорватом, а мать словенкой, и вырос он в Хорватии – это тоже было очень важно, делая его фигуру более приемлемой для несербских народов.
Война, в ходе которой граждане Югославии убивали друг друга гораздо чаще, чем немцев, отнюдь не упростила решение пресловутого «нацвопроса». Он стоял здесь острее, чем, например, в Советском Союзе, несмотря на то, что у нас около миллиона соотечественников воевали на стороне врага. Основная проблема, как и раньше, заключалась в отношениях с хорватами.
 Вообще, что касается взаимоотношения сербов с хорватами и извечного вопроса, кто же из них прав, то своеобразной попыткой ответа на него стал крик души, вырвавшийся еще в 1929 г.  из-под пера патриарха британской балканистики Р. Сетона-Уотсона. «Меня самого уже давно подмывает, - писал он, - оставить сербов и хорватов вариться в собственном соку. По-моему, и те и другие одержимы безумием и не видят дальше собственного носа». Иногда кажется: то, что в ХХ столетии им пришлось жить в одном государстве – величайшая трагедия тех и других.
Югославия была умеренно-либеральной, но все-таки диктатурой, и сербо-хорватские разбирательства выплеснулись в …лингвистику. Дело в том, что оба народа говорят практически на одном языке, но пишут по-разному: одни – на латинице, другие – на кириллице. Еще усташский режим предпринимал попытки искусственно отделить хорватский литературный язык от сербского путём образования большого числа неологизмов (почти все они в языке не прижились).
В 1954 году были заключены Новисадские соглашения, где признано существование хорватского и сербского вариантов сербохорватского языка. Через тринадцать лет произошел новый всплеск полемики «по вопросам языкознания»: представители хорватской интеллигенции подписали письмо с требованием признать хорватский язык самостоятельным. Сорок пять сербских писателей потребовали в ответ, чтобы обучение сербских детей в Хорватии велось исключительно на сербском языке, что означало создание раздельных школ. В 1971 г. по Хорватии прокатилась волна вандализма в отношении вывесок, написанных на кириллице.
Ничего подобного не могло произойти в СССР не только при Сталине, но и при Хрущеве с Брежневым, однако Тито предпочитал все это терпеть, по необходимости сам  участвуя в лингвистических битвах, и время от времени исключая наиболее ретивых борцов за национальную чистоту из партии.
С какого-то момента хорватские сепаратисты встали на путь террора. Кажется, именно они первыми начали угрожать взрывами гражданских самолетов. Хорваты захватили  пассажирский самолёт компании «SAS», а в январе 1972-го совершили самую громкую свою акцию – взорвали самолет югославской государственной кампании «JAT», упавший над Чехословакией. Были проведены несколько терактов внутри Югославии. С выдачей террористов с Запада были проблемы, и югославская служба госбезопасности отправила в Мюнхен и несколько других городов команды ликвидаторов, которые провели серию операций по уничтожению боевиков. Усташи, кстати, поддерживали самые тесные отношения с ирландскими террористами.
 В 1974 г. была принята новая конституция СФРЮ, согласно которой субъектами федерации были шесть социалистических республик и два автономных социалистических края – Косово и Воеводина (из всех них сегодня только Воеводина не является самостоятельным государством). 
Если сравнивать с послевоенными годами, в стране снизился накал межэтнических отношений, стали, наконец, постепенно забываться этнические чистки военных лет. Здесь Тито, к слову сказать, тоже проявил удивительную для коммунистического диктатора дальновидность: он не особо настаивал на выдаче Югославии хорватских военных преступников, понимая, какую цепочку это за собой потянет. В какой-то момент стало казаться, что этническая рознь затихает, что, быть может, действительно не за горами национальное успокоение.
Но так только казалось, причем далеко не всем. Самые разные авторы, югославы и иностранцы, вспоминают о настроениях 70-х годов в разных республиках страны, которые в сжатом виде можно сформулировать так: «Что будет, когда не станет Тито?».
Тот факт, что главная – национальная – проблема Югославии отнюдь не решена, было отчетливо видно по Косово. По конституции 1974 г. край получил автономию. Начиная с конца 60-х, сюда пошли колоссальные бюджетные потоки, а в  70-е годы три четверти бюджета Косово составляли федеральные вливания. Приштина из пыльной деревни превратилась в большой красивый город. Здесь был создан университет, куда было разрешено приглашать преподавателей из… Албании. Кстати, любопытная характеристика уровня благосостояния за чужой счет: к 1981 г. треть всего населения Приштины были студентами.
Но «купить» готовность косовских албанцев жить в федерации не получилось. Национализм мусульманского населения становился все более воинственным и непримиримым. Албанцы видели в Тито защитника и даже союзника в борьбе против сербов, никак не становясь к сербам более лояльными и не связывая с ними «доброту» Тито. Еще в 70-е годы, т.е. при жизни маршала, участились случаи, когда вокруг сербов создавалась настолько непримиримая обстановка, что люди были вынуждены продавать дома за бесценок и уезжать.  Удельный вес албанцев, и так отличающихся большой плодовитостью, продолжал расти.
Строго говоря, политика Тито по интеграции Косово с помощью административных послаблений и бюджетных вливаний привела к результату, прямо противоположному задуманному. Кроме того, попытки задобрить албанцев вызывали постоянное раздражение в Словении и Хорватии, за счет которых и делались бюджетные инвестиции в Косово.
В сущности, Сербия (или тогда еще Югославия) столкнулась с тривиальной для империи проблемой: для того, чтобы некая территория не отпала, ее нужно накачивать ресурсами – с риском, что завтра эти ресурсы будут использованы против метрополии.

***
Тито умер в восьмидесятом, но Югославия жила еще десять лет.
Был ли прав Милошевич, когда в 1987 г. произнес в Приштине на грандиозном митинге, обращаясь к сербам: «Никто больше не посмеет вас тронуть»? Да, можно сказать, он был прав, ведь над сербами в Косово действительно издевались. Партаппаратчик и карьерист, он был по-своему велик в момент, когда давал эту клятву.
Но в истории многое иллюзорно. Блестящая речь может быть преддверием гибели, а  эффектная победа – залогом поражения. В империях не разговаривают на таком языке. Тито, тоже сделавший немало ошибок, никогда бы этого не сказал: он хотя бы формально старался казаться оппонентом сербского национализма.
Милошевич пришел в восторг от новой роли. За два года он, партийный чиновник с небогатым словарным запасом, стал реальным, неформальным лидером сербского большинства. В 1989 г. Милошевич и его сторонники пришли к власти в Сербии, Черногории и Воеводине. В том же году была утверждена новая конституция Сербии, фактически ликвидировавшая автономию национальных краёв. Это вызвало массовые выступления в Косове, в результате чего в крае было введено чрезвычайное положение. В то же время курс Милошевича спровоцировал усиление сепаратизма в других союзных республиках. В ситуации отсутствия жесткой диктатуры все началось лавинообразно рушиться. На выборах в Словении, Хорватии, Боснии и Герцеговине и Македонии к власти пришли силы, однозначно ориентированные на обретение независимости.
Первой югославянскую империю покинула Словения. Сербы ввели туда войска, были погибшие, но все закончилось быстро: в Словении практически не было сербов и, кроме того, она не имеет с Сербией общей границы.
Нищую Македонию тоже отпустили легко, а в Хорватии и Боснии началась война, в ходе которой действия обеих сторон заставили вспомнить самые кошмарные эпизоды борьбы усташей и четников. Ничего более страшного в Европе после 1945 года не было.
Сербские и наши, русские, националисты говорили и писали тогда, что Запад вторгается во внутренние дела Югославии, что он с невиданной для дипломатии быстротой признал отделившиеся республики, не особо считался с Хельсинкской хартией 1975 г., провозгласившей незыблемость существующих в Европе границ. Наверное, так оно и есть. Но что ждало Югославию, если бы всего этого не было? Если бы, предположим, победили сербы и вернули бы всех в лоно братской Югославии? Как бы, интересно, все это выглядело?

Последними устали биться за империю черногорцы. Они были с сербами всегда. Вместе сражались на Косовом поле. Вместе воевали в обеих мировых войнах. Этническими черногорцами были Джилас и Милошевич (черногорец, кстати, и Радован Караджич). Черногорские подразделения воевали в составе Югославской Народной Армии в Хорватии и Боснии. Но в Косово сражаться вместе со «старшим братом» вдруг отказались. От выхода из федерации Черногории уже ничего особо не зависело, от униженной и обрезанной со всех сторон Югославии осталось одно название, но и Черногория покинула сербов. Страна «Югославия» исчезла с карты Европы.

***
Что же такое восемьдесят лет истории Югославии для сербов: это их величие или трагедия? Каждый ответит здесь по-своему.
Сербы – милые, хорошие люди. Они ничем не хуже хорватов и боснийцев; стоит ли говорить, что они цивилизованней и трудолюбивее косовских албанцев. Трогательна их память о великой национальной трагедии – битве на Косовом поле. В Сербии есть кафе и рестораны с названием «1389 год»; если вдуматься, это как у нас  –  трактир «Битва на Калке».
 Но над ними, в силу разных исторических обстоятельств, повисло проклятие великодержавия. Сербы вдруг решили, что они не просто один из народов, а народ, несущий некую миссию. Раз вдохнув «мистический воздух империи», сербы не хотели, а с какого-то момента и не могли жить сами по себе. «Или Сербия будет в составе Югославии, или ее не будет вовсе» - говорили здесь.
У южноевропейских соседей сербов тоже были аналогичные претензии. Были планы создания «великой Болгарии», были авантюристические идеи создания «великой Греции», за которую греки жестоко поплатились после турецкой авантюры 1919-21 гг. Но, наверное, беда Сербии в том, что ей удалось то, чего не удалось другим.
Сербия оказалась – не она первая и не она последняя – в имперской ловушке, когда национальные ресурсы тратятся не на экономический, социальный и культурный прогресс, а на поддержание и сохранение империи. Поэтому сербам, как и русским, было свойственно убеждение, что весь мир настроен против них, что весь мир их ненавидит.

***
Но в один прекрасный день для югославянской империи случилось самое страшное: Югославию покинули сами сербы.
Несмотря на то, что Международный трибунал по Югославии предвзято относится именно к сербам,  они сделали выбор в пользу Европы. Можно сказать по-другому: сербская элита, вместе с большой частью населения, между империей и Евросоюзом выбрала Евросоюз.
Сначала тем, по сути, кто бомбил Югославию, выдали Милошевича. Летом 2008 года настала очередь Караджича. А ведь и тот, и другой (уж Караджич-то – точно) искренне сражались за сербское величие, как они его понимали. Более того, обнаружение и выдача Караджича пришлись на переговоры о внеочередном вступлении в Евросоюз; уж не совпадение ли это?
И вот теперь арестован Ратко Младич – и опять наблюдатели связывают это с переговорами о Евросоюзе.

Советские политобозреватели могли бы, наверное, сказать, на свойственном им картонном новоязе, что сербы продали имперское величие за коврик с миской в европейской прихожей. На самом деле они, кажется, просто устали быть главными.
Сегодня главные сербы – это мы, русские. Мы неизбежно видим в сербоцентризме нечто мистическое – крах сербского имперского проекта бросает тень и на нашу собственную, российскую идею  великодержавности; мы, очевидно, не можем этого не чувствовать. Мы громче, чем сербы, обвиняли Запад, что в Гаагском трибунале извели Милошевича. Пока шла война в Боснии, российские патриоты прославляли союз, так и не состоявшийся, православных сербов с мусульманами против ненавистного Запада в лице католиков. До сих пор мы изображаем лидеров Сербской Краины героями. По поводу Караджича, выданного сербами в Гаагу, мы тоже долго не могли успокоиться. Интересно, что будет на этот раз?
А сербы… А что сербы? Лидер милошевичевской Социалистической партии Ивица Дачич на момент ареста Караджича возглавлял МВД – и ничего; он лишь отделался заявлением, что его ведомство в аресте бывшего лидера Сербской Краины не участвовало.
Сербы, во многом, мужественно похоронили лукавый миф югославянства, пущенный когда-то в ход их предками. Мы же до сих пор за него цепляемся, давая понять, что Югославию развалили «темные силы». Нам бы самим теперь хотелось, чтобы нас с сербами было 200 миллионов.





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика