Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Возможен ли выход из исторической колеи?

05.12.2011
О цикличности российской истории, чередовании подъемов «русской власти» и ее кризисов сказано и написано много. Но каков внутренний порождающий механизм этой динамики? Почему либералы в России всегда проигрывают? Если это не абсолютная фатальность, то при каких условиях возможно успешное становление реальной демократии и правового общества? Какова роль интеллектуального сообщества в создании предпосылок демократизации, учитывая слабость субъектов перемен, репрессивный настрой правящих групп, пассивность и подданническую культуру большинства населения? Эти вопросы стали предметом обсуждения на Круглом столе в Фонде «Либеральная миссия». С докладом выступил профессор Новосибирского университета Николай Розов. В дискуссии приняли участие Михаил Афанасьев, Андрей Пионтковский, Игорь Яковенко, Роман Вишневский, Владимир Лапкин, Александр Музыкантский, Андрей Пелипенко и другие. Вел Круглый стол вице-президент «Либеральной миссии» Игорь Клямкин.

Игорь КЛЯМКИН:
Сегодня мы встречаемся с Николаем Сергеевичем Розовым, профессором Новосибирского университета. Я рад его приветствовать здесь и потому, что он известный исследователь, и потому, что он редкий пока на наших встречах немосковский гость. Многие из присутствующих его знают. Тем, кто не знает, скажу, что он давно работает по той теме, которая обозначена в названии нашего Круглого стола, широко публикуется в российских  академических  изданиях и российских  СМИ. Кроме того, он переводчик - перевел очень большую (около 1300 страниц весьма сложного текста) и очень интересную книгу Рэндалла Коллинза «Социология философий».

Формальным поводом для нашей встречи послужил выход в Москве новой книги Николая Сергеевича «Колея и перевал». В своем сегодняшнем докладе он намерен изложить основные идеи, в ней содержащиеся. Те, кто книгу не читал, смогут получить о ней определенное представление.

Несколько слов хочу сказать об исследовательском подходе Розова. Подход этот  оригинальный в том смысле, что Николай Сергеевич пытается в исследовании  российской истории и нынешней  российской ситуации использовать некоторые схемы западной теоретической социологии. При этом абстрактный уровень анализа совмещается у него с анализом политической злобы дня и, более того, с  выдвижением  конкретных политических проектов. Занятие, надо признать, интеллектуально рискованное. Возможно, у кого-то из присутствующих оно вызовет сомнения, но тем интереснее будет обсудить то, что докладчик нам скажет.

Пожалуйста, Николай Сергеевич, мы готовы вас слушать.

Николай РОЗОВ (профессор Института философии и права Новосибирского университета):
«Движение в сторону государственного успеха обычно сопровождается в России угнетением свободы»
Здравствуйте, дорогие коллеги, дорогие друзья! Мне очень приятно здесь выступать. Большая честь для меня представить доклад в столь высоком собрании. Спасибо организаторам и Фонду «Либеральная миссия». Я буду представлять некоторые результаты довольно большого исследования, которым я занимался с 2003 года. Именно тогда я обратился к проблеме циклов российской истории, и, как верно было сказано, постарался связать социальную теорию и историческую динамику России, включая ее современное положение и возможные перспективы ее будущего развития.

О чем я буду сегодня говорить? О феноменологии российских циклов, немного о понятийном аппарате и ключевых концептах, о механизме циклической динамики. И еще  о развилках политического будущего, о повестке дня, которую я считаю сейчас наиболее актуальной, и о главной точке приложения сил.

Известны десятки концепций российских циклов, и у меня к ним есть претензии. Как правило, непонятно, что именно циклически меняется, не объясняются типовые фазы цикла, условия их возникновения. О движущих силах либо вообще не говорится, либо это расплывчатые метафоры, нет связи с современными социальными теориями, и авторы обычно пытаются свести все причины к одному объяснительному началу: либо к обширной географии страны, либо к культурным архетипам, либо к «расколам», либо к милитаризации. Между тем, сложная социальная динамика - в том числе, циклическая - всегда имеет в своей основе разнообразные, разномасштабные и разноаспектные причины, как я и покажу далее.

Коротко о феноменологии циклической динамики истории России. Первое измерение колебаний следующее: это государственный успех как агрегированная переменная, включающая такие компоненты:

  • геополитическое могущество и престиж на внешней арене;
  • легитимность власти, стабильность политического режима;
  • экономический и эмоциональный комфорт влиятельных групп.

Если все это есть, то можно говорить о государственном успехе.

Второе измерение весьма условно названо «уровнем свободы». Оно включает такие компоненты:

  • независимость индивидов, защищенность от прямого принуждения и насилия;
  • уровень защиты личных, гражданских, политических прав и свобод;
  • уровень участия в принятии решений.

Как  видите, здесь либеральные и демократические принципы соединены. Нередко их разводят, но, по моим наблюдениям, в России уровень свободы менялся одновременно по этим составляющим.

Рассмотрим теперь следующий  график.

Красная линия означает колебания уровня свободы, как это представлено в работах  В.Лапкина и В.Пантина. Соответственно, черная линия — это динамика государственного успеха. Понятно, что представленный график достаточно условный. При этом вне зависимости от того, что на нем изображено немножко выше или немножко ниже, если посмотреть на основные провалы свободы, то данную картину трудно  оспорить. Это все то, что всем известно еще из школьного курса истории.

Провалы в уровне свободы таковы: николаевщина, реакция при Александре III, военный коммунизм, сталинщина, неосталинизм. Соответственно, в плане государственного успеха мы имеем следующее: в 1820-30 х гг. Россия - «жандарм Европы», провал Крымской войны, подъем во второй половине XIX века и, конечно же, сверхдержавность СССР в послевоенный период.

Самый главный паттерн, на который здесь нужно обратить внимание, — это неизменный большой разрыв между уровнем государственного успеха и уровнем свободы. Именно эти разрывы меня крайне интересуют, и в своих моделях я постарался сосредоточить внимание на объяснении этого феномена. Соответственно, когда мы строим параметрическое пространство, где оба этих измерения сопоставляются, то можно обнаружить следующую сквозную динамику.

 

Начнем с такта «Стагнация». Это то, что происходит, между прочим, сейчас. Как правило, «Стагнация» приводит к такту «Кризис», а кризисы, как известно, были разного уровня глубины, их очень много. Кризисы обычно в России завершаются тактом «Авторитарный откат» и, соответственно, падением уровня свободы. При этом восстанавливается в большей или в меньшей мере государственный успех. Чаще всего это приводит опять к «Стагнации», и мы получаем кольцевую динамику (заштрихованные блоки и стрелки на схеме). Но в определенных условиях откат ведет к такту  «Успешная мобилизация», часто связанному с территориальным расширением, геополитическим могуществом, сверхдержавностью, причем такой успех всегда имеет предел, и, соответственно, опять система скатывается к «Стагнации».

Как уже говорилось, кризисы бывают разной глубины. Самые глубокие кризисы приводят к распаду государства. Три основных случая – Смута начала XVII века, 1918 год, 1991-й год — всем опять же хорошо известны.

И, наконец, «Кризис» в определенных условиях приводит к такту «Либерализация». Таких поворотов тоже достаточно много. Либерализации в России бывают чаще всего сверху, иногда снизу, но, увы, они большей частью безуспешны, возвращают либо к «Кризису», либо сразу к «Авторитарному откату». Эту динамику я называю маятниковой. Сочетание же кольцевой и маятниковой динамики составляет достаточно сложную конфигурацию в истории России.

Такова сквозная феноменология нашей истории последних столетий — то, что я собираюсь объяснять. Поскольку времени не очень много, расскажу коротко об основных уровнях концептуализации и выявления механизма порождения этих циклов.

Начнем с уровня «ультра-микро» - того, что происходит «здесь и сейчас» в непосредственных взаимодействиях между людьми. Основное понятие здесь — интерактивные ритуалы по Р.Коллинзу. Есть особо значимые ритуалы в российской политике: демонстрация власти и подчинения, одаривание начальником подчиненных или населения, жалобы начальству и наказание нерадивых, что называют «публичной поркой», и т.д.

На уровне «микросоциальном» (индивиды) основные понятия — это габитусы с четырьмя главными составляющими. Во-первых, это фреймы (познавательные установки); во-вторых, символы (ценностные установки); в-третьих, идентичности (экзистенциальные установки) и, в-четвертых, стереотипы практик и стратегий (поведенческие установки). Хорошо известны основные габитусы в современной России: Хозяин, Ловкий Инсайдер (у кого «все схвачено»), Реформатор, Радикал, Аутсайдер, Подвижник. Все эти габитусы в книге достаточно детально расписаны. Если будут вопросы, я могу пояснить.

Фреймы понимаются как познавательные рамки — некие внутренние «линзы», с помощью которых мы подводим неизвестное под известное. Основной фрейм, который актуализируется при крутых поворотах российской политики, таков: «Царь спасает Отечество, уничтожает Врагов, одаряет Верных, заботится о Народе». Один и тот же фрейм может накладываться на разную ситуацию, на разные фигуры. У разных движений и партий разные «цари», а фрейм примерно один и то же.

Среди символов  известна «Великая Россия», что понимается как мощная и устрашающая. Символ «Порядок» тесно связан с символом «Сильной руки». «Справедливость» у нас обычно понимается как выдача «заслуженного», т.е. платы за «службу». Речь идет здесь о таком поведенческом стереотипе, как рентоискательство. Справедливо - это когда получаем соответственно занимаемой (служилой) позиции. Тут важно отличие от принципа зарабатывания, т.е. получения дохода  соответственно эффективности, объему и квалифицированности труда.

Стратегии и практики в российской политике — это, прежде всего, подавление политических соперников, устрашающее принуждение. Кстати, при «Авторитарном откате» оно вполне функционально, поскольку дисциплинирует элиту. Другие важные стратегии — охранительство (правители стремятся все оставить как есть) и присвоение ресурсов элитами, особенно активное в такте «Стагнация». Дальше посмотрим, как эти стратегии могут переключаться.

Есть сквозной паттерн поведенческих установок в российской политической культуре. Несмотря на то, что акторы очень разные, в корне их габитусов есть общее. Таково нежелание связывать себя какими-либо обязательствами горизонтального, нравственного и внутреннего характера (помимо отношений с родными и близкими). Такие обязательства у нас есть, как правило, перед своей семьей. А вот начальство обычно не имеет в России таких обязательств и ответственности перед подчиненными или населением вверенных территорий. Также и простой человек не чувствует таких обязательств перед государством. Здесь обязательства могут быть только внешние, и, в общем, совсем даже не позорно их нарушать, уходить от них, обманывать, что-то «прихватывать». Отсюда — постоянная склонность к автократии у верхов (несвязанность никакими контрактами), а у низов — стратегия ухода, что выражается в социальной пассивности, в бегстве от налогов, в эмиграции, в алкоголизме, теперь еще и в наркомании. Корень, как видите, один.

На уровне «мезо», или социальных групп, главными концептами являются обеспечивающие сообщества (дающие безопасность, социальный статус, эмоциональный комфорт и основной доход) и социальные институты. Типовые сообщества в России — это «ближние круги» (родня и близкие друзья) и «свои люди», на которых можно положиться в делах. Институты, которые для механизма циклов оказались наиболее важными, это репрессивные (изымающие ресурсы и защищающие режим) и распределительные (раздающие ресурсы в форме ренты и зачастую в обмен на лояльность).

На уровне «макро», т.е. всего общества, здесь крайне важны структуры ресурсных потоков. Как известно, для России характерна гиперцентрализация ресурсов, распределение в обмен на лояльность, принуждение подчиненных к коррупции. И это, между прочим, способ дисциплинирования подчиненных: каждый «подвешен» и может быть подвержен уголовному преследованию в случае конфликта и нелояльности начальству. Таким образом, коррупция не только системна, но и в некотором смысле функциональна (для начальства, разумеется, а не для «простых» граждан и не для страны).

На уровне «макро» также значимы отношения Центр-регионы-поселения. Тут для Центра очень важно лишить нижележащие уровни автономии. Это сочетается с попустительством местному авторитаризму и  коррупции - опять же в обмен на лояльность.

Наконец, международный уровень так же оказывается важным для российских циклов. С точки зрения места России в геополитике и геокультуре, главное значение имеет возобновляющийся контраст между геополитической мощью, величиной территории страны и ее геокультурной подчиненностью, отверженностью. Место России в геоэкономике — это постоянный сырьевой экспорт, начиная от пеньки и пушнины и кончая нынешними газом и нефтью. Он ведет, как известно, к феномену властесобственности, к росту социально-экономического неравенства и укреплению авторитаризма

Для раскрытия механизма, порождающего российские циклы, был построен целый спектр моделей, который  дает стереоскопическое видение этого механизма:

  • Модель социального резонанса и заключения/распада вертикальных договоров;
  • Модель переключения стратегий акторов (Правителя и Элиты);
  • Модель переключения фреймов (причины рефреймингов у Правителя и Элиты как причины и следствия смены тактов);
  • Модель правил перехода сочетаний значений бинарных факторов (формальная аксиоматическая модель);
  • Модель взаимодействия квазиколичественных факторов (тренд-структура, представленная как ориентированный граф с положительными и отрицательными связями между переменными);
  • Принципы влияния на циклы со стороны геополитики, геоэкономики и геокультуры (как влияет на длительность и интенсивность тактов российских циклов попадание России в разные союзы и отношения охватывающей международной динамики)

Я представлю только наиболее простые схемы, о которых можно говорить коротко и которые можно изобразить  наглядно.

Итак, движение в сторону государственного успеха в России обычно сопровождается угнетением свободы.

Государственный успех обеспечивается именно благодаря интенсификации  принудительных перераспределительных стратегий, институтов и практик. Но они имеют непреднамеренное следствие, что ведет, прежде всего, к эмансипации и последующему разложению элит, снижению ресурсного баланса (т.е. перетоку ресурсов от государства и народа к элитам) и, соответственно, к упадку государственного успеха. При этом повышается уровень свободы, но, как правило, не для всех, а для элит (прежде всего, служивого класса), которые занимаются присвоением и как раз напрямую повинны в деградации государственных функций.

И теперь самая любопытная проблема: почему же у нас остается пустым вот этот желанный верхний правый квадрант, т.е. почему не получается сочетание государственного успеха и свободы?

 

Двумя линиями отмечена колея российских циклов. А сочетания государственного успеха и свободы не получается потому, что в пространстве свободы действуют выталкивающие силы.

От высокого государственного успеха нет никакого хода к свободе и гарантирующим ее правам, поскольку элиты преуспели благодаря принуждению. Чужая свобода им совсем не нужна, а свою они завоевывают в такте «Стагнация», и это как раз ведет к безответственности и последующим кризисам. При низком государственном успехе из такта «Либерализация» тоже не удается пока достичь «порядка» с высоким уровнем свободы, поскольку и в верхах, и в низах для его восстановления известны и доступны именно практики принуждения. Хочешь порядка – усиливай власть; усиливаешь власть – соответственно, идешь по колее циклов к удушению свободы граждан, ущемлению предпринимательства.

Далее рассмотрим модель переключений стратегий в кольцевой динамике.

Здесь показано, как стратегия Правителя «устрашающее принуждение» и стратегия Элиты «служение» ведут к росту напряжения Элиты (усталости от постоянного страха) и переключению. Правитель, утративший статус «Спасителя Отечества», начинает заниматься только охранительством. Сейчас как раз мы этому свидетели. А Элита заменяет свое «служение» «присвоением ресурсов». Соответственно,  накапливаются неблагоприятные факторы, и это все ведет к такту «Кризис», а затем старая или новая пара Элиты и Правителя восстанавливает прежнее сочетание стратегий: «принуждение» со «служением». Такова самая проторенная и глубокая колея, которая, увы, всегда ожидает российскую политику. Я считаю, что и в будущем тоже.

Та же кольцевая динамика раскрывается через аксиоматическую систему правил переходов от одних сочетаний бинарных переменных  к другим.

 

Каждую переменную нужно, конечно, пояснять, сейчас у меня нет для этого  времени. Задана система формальных правил: какие сочетания на одном шаге дают другие сочетания на следующем шаге. Данная аксиоматика показывает, что основная феноменология российских циклов воспроизводится таким образом, что на основе применения формальных правил получаются все те же паттерны расхождения государственного успеха и свободы. Это и есть главное основание для того, чтобы считать данную модель подкрепленной эмпирически.

А теперь рассмотрим, что все это означает для политического будущего России. Для этого нужен еще один инструмент. Я взял за основу матрицу Роберта Даля и развернул ее. Даль говорит о качестве политической конкуренции и об уровне открытости. Качество конкуренции развертывается как следующая шкала ступеней. Рассмотрим ее снизу вверх.

Самая негативная ступень — это война без правил на уничтожение.

Затем идет диктатура, когда никто не застрахован от репрессий и уничтожения.

Затем слабый авторитаризм — «драка бульдогов под ковром».

Следующая ступень — полиархия, когда есть несколько центров силы, но еще непонятно, во что выльется их взаимодействие.

После этой неустойчивой полиархии — пакт элит.

Наконец, конституционализм, когда уже и элиты, и власть подчиняются законам.

Другое измерение: закрытая политика, полуоткрытая политика, в которую допущены акторы с высоким цензом (финансовые, организационные, силовые ресурсы) и публичная открытая политика.

Что же может происходить в ближайшем будущем?

 

Первая развилка при кризисе авторитаризма обозначена жирными сплошными стрелками. В данном случае либо прежний или новый центр силы восстанавливает господство, подавляет остальных претендентов на власть (путь к диктатуре), либо появляется неустойчивая ситуация полиархии — нескольких автономных центров силы со своими ресурсами, причем характер их взаимодействия не определен. Тонкие пунктирные стрелки здесь и далее показывают наиболее вероятные последующие исходы.

Если  модель верна, то впереди нас ожидает кризис. Многие аналитики про это говорят. Кризис — это всегда бифуркация и, соответственно, развилка. Самая проторенная, ожидаемая альтернатива —  новый «Авторитарный откат», и для того, чтобы его ожидать, есть основания: нынешние репрессивные практики против мирных демонстрантов, а также мощное наращивание внутренних войск.

Тем не менее, возможно появление новых центров силы. Тогда возникает вопрос о том, как они будут между собой взаимодействовать. Пока они привыкли взаимодействовать друг с другом через стратегии подавления. В том числе, и так называемые «демократы» в 1990-х годах. Если же будет паритет сил, то возможно высокое насилие. Кто бы ни победил, это будет опять ход к диктатуре — самый неприятный сценарий.

Но новые центры силы в принципе могут и договориться, если возьмут на вооружение стратегию компромисса, — тогда возникает пакт элит. Опять-таки пакт этот, по российским традициям, скорее всего, будет закрытым. А закрытый пакт элит неустойчив и соскальзывает к авторитаризму, поскольку без надежных институтов ротации какой-то из членов пакта начинает доминировать, а затем устраняет конкурентов - или совсем жестко (как Сталин) или более мягко (как Брежнев). В результате мы имеем опять неприятную колею - именно отсюда, от пакта элит.

 

Вторая развилка предполагает  выбор способа взаимодействия между автономными центрами силы. Либо доминируют стратегии подавления и узурпации власти (движение к массовому насилию и последующей диктатуре), либо преобладают стратегии компромиссов, договоренностей, отказа от насилия в политической борьбе (движение к пакту элит — картельному соглашению с возвратом к авторитаризму как наиболее вероятному следствию).

Третья развилка — выбор способа взаимодействия в полузакрытом пакте центров силы. Либо пакт становится закрытым, тогда опять кто-то побеждает во внутренней борьбе, ослабляет или изгоняет конкурентов, что возвращает систему к авторитаризму. Либо стороны договариваются о разделении властей, о ротации на основе формальных правил, открытой политики и апелляции к выборам, т.е. предпочтениям населения, что дает шанс перехода к устойчивой конституционалистской демократии. Это и называется перевалом к новой логике исторического развития.

 

Какие требования следует предъявлять к первым шагам на перевал? Начальные шаги должны:

  • открывать путь к последующим шагам, а значит создавать для них субъекты и ресурсы;
  • блокировать неизвестные поползновения к авторитарному откату;
  • быть абсолютно легитимными в правовом и нравственном отношении;
  • помогать широким слоям в решении реальных жизненных проблем, т.е. иметь потенциал поддержки среди населения, бизнеса и хотя бы части государственного класса.

Не так просто такие шаги составить. Что удалось сделать — это так называемые «пять шагов на перевал».

Начинать нужно с координированной широкой кампании по дискредитации и преодолению насилия и репрессий в политике. Речь идет о повышении издержек для стратегий подавления и насилия. И я показываю в книге, каким образом это можно делать.

Второй шаг — самый трудный. Он включает и самоорганизацию, и сплочение вокруг новых центров силы, и создание новых партий, и, конечно же, борьбу за свободные выборы и новый реальный, решающий, полноценный властный парламент.

Затем на повестку дня встает третий шаг (перестройка судебной системы) и четвертый — переход к парламентско-президентской форме правления. Это я тоже могу обосновывать. И не я один про это говорю.

Наконец, пятый шаг — федерализация налоговой и бюджетной систем. Здесь речь идет как раз о перестройке логики ресурсных потоков, от которых очень многое зависит, восстановление губернаторских выборов и т.д.

Немного скажу только о первых двух шагах. Что имеется в виду под кампанией против насилия в политике? Имеется в виду следующее:

  • чтобы не разгоняли мирных демонстрантов;
  • чтобы владельцы фирм не боялись прихода «маски-шоу» и рейдерства;
  • чтобы прокуратура, суды не использовались для захвата бизнеса;
  • чтобы бизнесмены не боялись поддерживать любые партии, движения, газеты и Интернет-издания, которые действуют в рамках Конституции.

То есть необходимо убрать страх, который оказывает сейчас наибольшее воздействие на российскую политику. Именно защищенность от страха поднимет и общественную, и политическую активность. Соответственно, чтобы ее угнетать, этот страх и поддерживается сейчас режимом.

Второй шаг – гражданская самоорганизация. Новые центры силы могут появиться именно благодаря этой гражданской активности. Речь идет о малых инициативных группах, которые связываются в социальные сети, затем - в общественные движения. На самом деле таких групп уже много, и мы их знаем: от автомобилистов, «синих ведерок» до экологов, солдатских матерей, правозащитников. Но пока они разрозненны. Понятно, что только в мирной борьбе за свои (и чужие!) интересы и права граждане и обретают ту самую чаемую субъектность. А одновременно - и ответственность за происходящее в стране.

Теперь обратимся к вопросам, которые были заданы к нашему Круглому столу.

Как способствовать становлению этих автономных центров силы, причем не всяких, а именно настроенных на мирное взаимодействие?

Необходимо искать ростки и потенциальные центры кристаллизации. С ними нужно вступать в диалог, способствовать их коммуникации между собой на началах толерантности к чужим взглядам (это у нас до сих пор провальный пункт).

Составить, широко обсудить и принять свод правил политической борьбы, наращивать свою переговорную силу, формировать кружки, сети, коалиции с опорой на элиты развития.

Твердо, солидарно выступать за открытые и честные выборы, поддерживать, защищать, пропагандировать практику борьбы с коррупцией. Я считаю, что инициатива Алексея Навального вполне стоит того, чтобы ее поддерживать, а не пренебрежительно отмахиваться.

Каковы роль и задачи интеллектуалов в современной России?

Прежде всего, это составление повестки дня. Я предложил эти пять шагов. Очень может быть, что к ним что-то нужно добавить или переставить, но так или иначе какая-то общая повестка дня необходима. Исходя из долговременных закономерностей, следует задать принципы решения актуальных социальных проблем. Кроме интеллектуалов эти принципы никто, конечно, не сформулирует. Необходимо организовывать площадки для обсуждения и решения этих проблем и способствовать диалогу между идейными противниками, т.е. поддерживать новые центры влияния, поскольку, согласно теоретической модели, только когда они появятся, появится шанс на реальную демократизацию и либерализацию.

Какие требуются первоочередные изменения в отношении к идеологическому противостоянию?

Обычная наша установка — «разоблачить врагов», характерная, в том числе,  и для либералов, увы. Вместо этого нужно согласиться о несогласии, т.е. свыкнуться с мыслью, что мы в России разные и всегда будем разными. То есть на десятилетия вперед останутся коммунисты, националисты, державники-сталинисты, левые социал-демократы и либералы-западники. И никому не удастся в свою веру всех остальных перевести. Иными словами, нужно учиться жить в этом разнообразии.

Главные точки приложения сил («с чего начать?»).

Предлагаю сосредоточить внимание на таких группах, как бизнес-сообщество и местные власти. Действительно, представители малого и среднего бизнеса отличаются от других групп своей автономией и тем, что у них есть ресурсы, которые можно конвертировать в общественную и политическую деятельность. Конечно же, они заинтересованы в сохранении и умножении собственности. И тут очень важно, как они это делают и могут делать. Сейчас в основном они используют стратегию личных уний: войти в клан, стать «своим», «быть в обойме», «заносить» и «делиться». То есть включаются в коррупционные практики. При этом бизнес всегда борется за монополию. А благодаря коррупции можно ее для себя получить и, в общем, эта стратегия достаточно терпима, относительно надежна, хотя активы, как мы знаем, переводятся за рубеж.

Стратегия честной игры включает горизонтальную солидарность, формирование местного бизнес-сообщества, требования честных правил и терпимость к открытой конкуренции. Это не всегда приятно для бизнесменов, потому что на самом деле сулит «головную боль»: нужно снижать издержки (а они в российском бизнесе огромные) и повышать качество. При монополии этого всего не нужно. Соответственно, главный союзник в борьбе за честную игру — потенциальная контрэлита в среднем бизнесе, т.е. «не допущенная к столу». Те, которые допущены, всем довольны.

Местные власти являются союзниками в борьбе за федерализм, поскольку нуждаются в финансовой независимости. Ситуация «подвешенности», зависимости от московских чиновников, необходимость постоянно выпрашивать деньги на развитие и латание дыр уже многим в тягость. Этот потенциал скрытого пока недовольства в среде региональных, городских, местных властей нужно использовать.

Также союзниками являются «элиты развития», которые исследовал один из моих уважаемых оппонентов Михаил Афанасьев. Сюда же можно причислить общество потребителей, заинтересованное в конкуренции для снижения цен, а также оппозиционные движения и партии.

Если взять ту же схему, то именно из среднего уровня кризиса (не из глубины и не откуда-нибудь еще) и открывается окно возможностей к перевалу.

 

Здесь указаны основные условия, при которых выход на перевал возможен. Таковы делегитимация вертикали, паритет новых центров силы, которые принимают стратегии компромисса и решают мерить легитимность свою через выборы, причем проигравшие остаются в политическом поле. Вот главные теоретические условия для этого очень трудного прорыва.

Спасибо всем за внимание. Кто хотел бы с какими-то вопросами, мной обозначенными, познакомиться более детально, см.: http://www.nsu.ru/filf/rozov/publ/%20


Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Николай Сергеевич. Сейчас мы вам зададим  вопросы. Начнем с меня. Я хочу спросить вот о чем. Те циклы, которые вы описали, они характерны только для России? 

 

Николай РОЗОВ:
Такие циклы характерны именно для России. А колебания и в свободе, и в государственном успехе есть  во всех странах.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Вот и я о том же. Почти все, о чем вы говорили, и в самом деле можно наблюдать в истории самых разных стран. А заявка у вас была на то, чтобы объяснить особенности и порождающую динамику, как вы ее называете, именно российских циклов. В  чем же эти особенности и эта порождающая динамика?

 

Николай РОЗОВ:
Вообще говоря, для ответа на такого рода вопросы нужно говорить о каких-то парных межстрановых сравнениях. Дело обстоит следующим образом. С одной стороны, есть общие закономерности, о которых я пишу, а с другой стороны, есть специфические исторические особенности, в которых они запечатлены. Эти особенности проявляются в своеобразии и  институтов, о чем   я говорил, и менталитета, и ресурсных потоков, и многом другом. Соответственно, особенности начальных условий дают вот эту специфику циклов. Одна из главных особенностей — это, конечно же, именно расхождение в России, причем систематическое, уровня свободы и уровня государственного успеха. То есть они, как правило, противонаправлены. В других странах – например, в  Соединенных Штатах или  во Франции – дело  обстоит не так, хотя там тоже есть свои циклы и свои колебания.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо. Я думаю, к этому вопросу нам еще придется вернуться. Кто еще хочет спросить?

 

Леонид ВАСИЛЬЕВ (профессор Высшей школы экономики):
Николай Сергеевич, уделяете ли вы хоть какое-то внимание во всей вашей конструкции инициативе сверху, может быть, вынужденной? Да или нет?

 

Николай РОЗОВ:
Конечно, да. Просто в разных тактах цикла эта инициатива разная. У нас бывают разные типы правителей, и у них бывают разные инициативы.

 

Леонид ВАСИЛЬЕВ:
Я имею в виду сегодняшний день.

 

Николай РОЗОВ:
Если речь идет о том, что произошло 24 сентября 2011 года, то это событие, конечно же, нужно понимать как ход со стороны правящей группы. В терминах циклической динамики России это ход в сторону охранительства. То есть некий мини-такт или, по крайней мере, обозначенное движение в сторону «Авторитарного отката». При этом, конечно же, сохраняются те контуры деградации, которые действуют в такте «Стагнация», и они по-прежнему ведут к такту «Кризис».

 

Леонид ВАСИЛЬЕВ:
И вот в этом случае,  в случае кризиса, чего можно ждать?

 

Николай РОЗОВ:
В случае кризиса нужно, конечно же, смотреть на стереотипы реакций российских правителей в подобных ситуациях, и, судя по этому, следует ожидать репрессивных практик.

 

Леонид ВАСИЛЬЕВ:
Только?

 

Николай РОЗОВ:
При этой власти - да.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Еще есть вопросы?

 

Сергей САВЕЛОВ:
Скажите, пожалуйста, под «перевалом» вы имеете в виду переход к западным моделям развития общества? Если да, то известно ведь, что Запад подходит к этапу перехода  в постиндустриальную эпоху. Каким образом увязывается  «перевал» с этой эпохой?

И второй вопрос. Вы в своих трудах много внимания уделяете периодизации истории, в чем я вижу  отражение признания вами неких закономерностей социального развития. Почему же, анализируя историю России и нынешнюю ситуацию в ней, вы от этой периодизации отходите?

 

Николай РОЗОВ:
Наверное, все присутствующие заметили, что ни одного слова про западную модель у меня не было. Речь шла об открытой политике и о подчиненности власти законам. Действительно, эти политические ценности утверждались благодаря таким людям, как Локк, Монтескье, Руссо и другие.  Да, эти мыслители жили на Западе, и многие идеи, ими выдвигавшиеся,  воплотились, прежде всего, именно там. Но сейчас назвать это чисто западной моделью никак нельзя. Увы, скажем, в Южной Корее и даже в таких экзотических странах, как Папуа-Новая Гвинея, уже работает относительно приличная (во всяком случае, не сугубо декоративная) демократия. И когда говорят: «Что же вы нас зовете на Запад, когда у нас есть своя самость?», то я это воспринимаю просто как какое-то глубокое неуважение к России, к русскому народу. Почему же папуасы на это способны, а русские не способны?

Что касается периодизаций, то они нужны и важны, но они не имеют большого теоретического значения. Фундаментальное теоретическое значение имеют модели динамики, объясняющие и предсказывающие изменения. Именно поэтому я сосредоточился на таких моделях в своем исследовании, поскольку меня интересует нынешняя динамика и будущая динамика. И я убежден, что тот порождающий механизм, который обуславливал циклы в российской истории, продолжает существовать и действовать. Поэтому понимание его динамики — это как раз самое важное. А периодизации и классификации можно строить тысячами, и это ничего не даст для настоящего объяснения и понимания происходящего.

 

Анатолий АДАМИШИН:
Мне ваши аналитические построения показались очень интересными и компактными. Я понимаю, что, наверное, не очень корректно задавать вопросы сугубо практические. И, тем не менее, какие шансы вы даете различным вариантам развилок в нашей ситуации? Наверное, в этой аудитории нет ни одного человека, который не хотел бы видеть Россию демократической страной. Но нет ли ощущения, что эта задачка нерешаемая? Или, по крайней мере, не решаемая в обозримом будущем? Что точка невозврата уже пройдена?

 

Николай РОЗОВ:
Если говорить о строгой науке, то в ней вероятности политического будущего  никто  считать  не умеет. И если кто-то вам скажет, что по-настоящему посчитал, то, скорее всего, это шарлатан. Здесь можно говорить только о каких-то ощущениях, учитывая глубину проторенной российской колеи. Могу лишь повторить, что при кризисе,  учитывая и массовые настроения, и настроения наиболее популярных фигур, велика вероятность обращения к стратегии подавления. Возможность движения к  «Авторитарному откату» или даже к каким-то эксцессам насилия  я бы оценил  примерно на 80%, а то и больше.

Относительно того, возможна или не возможна в России демократизация в принципе. Здесь я  пессимист, но не фаталист. То есть говорить о том, что это вообще невозможно в России, нет ни теоретических, ни нравственных, ни каких-либо иных оснований. Действительно, какую-то развилку мы уже прошли, причем не лучшим образом. И при следующем «Авторитарном откате» опять нужно будет ожидать, а  потом и переживать «Стагнацию». А будет ли один еще цикл или два цикла, никто не знает.

Хочу только заметить, что одновременно с циклической динамикой действуют ведь еще и так называемые вековые тренды. Скажем, политическая культура населения повышается, люди начинают больше ездить за рубеж, и это не может не сказаться на характере развития. То есть я считаю, что ход к перевалу на протяжении ХХI века возможен, и мы все обязаны к этому стремиться.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Виктор Леонидович, пожалуйста.

 

Виктор ШЕЙНИС (главный научный сотрудник ИМЭМО РАН):
Николай Сергеевич, в своей недавней статье в «Новой Газете» вы обозначаете временной интервал, в течение которого, как вы полагаете, у режима еще есть некие резервы для сохранения существующего положения. Вы его определяете в 5-7 лет. Это тоже  некое предчувствие? Или за этим стоит  какой-то анализ?

 

Николай РОЗОВ:
Я уже сказал, что никаких точных научных расчетов тут быть не может. Правомерно говорить только о  возможных вариантах. Дело в том, что кризис чрезвычайно зависит от одновременности каких-то бедствий в разных сферах. Есть контуры деградаций, которые обнаруживают себя   в том, что касается социального капитала, человеческого капитала, роста коррупции, демографических проблем, а  наиболее ярко - в деградации инфраструктуры, что приводит к вроде бы случайным, а на самом деле отнюдь не случайным авариям и бедствиям. Так вот, когда они происходят раз в полгода или раз в год, то  с каждой проблемой можно справиться по отдельности. В этом случае  запас прочности у режима и системы есть. Но если  в разных сферах такого рода  неприятности возникают в течение одного-двух месяцев, то уже режим с ними может и не справиться, что, в свою очередь,  ускорит кризис. А какой именно вариант возникнет,  это прогнозу не поддается.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Похоже, больше всего нас интересует то, что будет независимо от нас. Но если нас  интересует только это, то ничего хорошего не будет. Еще вопросы? Только не о будущем, пожалуйста. О будущем Николай Сергеевич все, что мог, уже сказал.

 

Виктор ДАШЕВСКИЙ (историк):
Николай Сергеевич, вы сказали, что в российской истории времена государственного успеха не совпадают с периодами свободы или хотя бы какой-то либерализации. Если успех, то со свободой плохо, а если свобода  увеличивается, то нет успеха.  Правильно ли я вас понял?

 

Николай РОЗОВ:
Да, с этого я начинал. Это основной паттерн в феноменологии циклов.

 

Виктор ДАШЕВСКИЙ:
Мне это представляется крайне спорным. Достаточно сравнить времена, скажем, Николая I и Александра II. Разве можно сомневаться в том, что во времена Николая I свободы в России было гораздо меньше, чем во времена Александра II? И какие же у нас были в николаевское время внешнеполитические успехи? Нетрудно доказать также, что при Александре II эти два фактора, которые вы противопоставляете, совпадают. И мощь России, и степень свободы в ней во времена Александра II выгодно отличают олицетворяемый им период нашей истории от николаевщины.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Это уже реплика, не вопрос. Николай Сергеевич, хотите сразу отреагировать?

 

Николай РОЗОВ:
Конечно, с историками трудно спорить, но я попробую. Николаевское время  унаследовало огромные успехи России в победе коалиции над Наполеоном. До Крымской войны Россия находилась в роли «жандарма Европы». Это, как правило, понимается ругательно, но здесь  имеется в виду, что Россия была той силой, с помощью которой другие державы удерживали и укрепляли свой порядок. Россия боролась или пыталась бороться с  революциями в Европе.  То есть уровень государственного успеха в стране был весьма высокий вплоть до провала в Крымской войне, а в плане свободы, как вы правильно сказали, это был достаточно низкий уровень.

Что касается Александра II, то в данном случае ситуация сложнее. Те либеральные реформы 1861 года, о которых мы знаем, в основном ведь сошли на нет  уже к концу 1860-х, что тоже хорошо известно. Отчасти, конечно, это была «либерализация сверху». Но не в меньшей мере это были институциональные реформы (земская, судебная, военная, образовательная и др.), отнюдь не всегда имевшие либеральный характер. И дальнейшая государственная политика при Александре II была, прямо скажем, двойственная. Его реформы не означали действительного достижения свободы граждан, полноценного участия их в управлении государством. Если бы это было, то не было бы народников-террористов, которые, в конце концов, Александра и убили.

Так что слышать о том, что весь период его правления  был периодом благоденствия в смысле свободы и демократии, как-то очень странно. Продолжала существовать постниколаевская Россия, которая вела жестокие завоевания, в том числе, большой кровью в Средней Азии. А это ни что иное, как  геополитическое расширение и экспансия за счет милитаризации, а отнюдь не свободы.

 

Леонид ВАСИЛЬЕВ:
Николай Сергеевич, лучше бы вы не спорили с историком.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Переходим к выступлениям оппонентов. Первый Михаил Николаевич Афанасьев.

 

Михаил АФАНАСЬЕВ (директор по политической аналитике и PR ЦПК «НИККОЛО  М»):
«Либерализации отнюдь не мешали, а способствовали государственному успеху и экономическому подъему России»
Николай Сергеевич представил ряд концепций и предложений. Я откликнусь, конечно, не на все, но на главные.
Первое. Я согласен с основным методологическим посылом – с тем, что российскую ситуацию можно описать посредством концепции структурно-исторической колеи. Автор ссылается в данном случае на социологию Рэндалла Коллинза, но можно сослаться и на институциональную теорию экономиста Дугласа Норта. Суть концепции в том, что аккумуляция позитивного либо негативного опыта в социальных институтах и представлениях обуславливает значительную социальную инерцию. Однако и в глубокой колее люди способны изменять привычный порядок социальной жизни, т.е. инновации возможны.

Второе. У меня возникло множество вопросов и несогласий – главным образом в части циклической схемы российской истории. Автор делает вывод о том, что в России никогда либерализация не совпадала с государственным успехом, если под последним понимать геополитическое могущество и престиж плюс уровень экономического и эмоционального комфорта в стране. На мой взгляд, все не так.

В российской истории Нового времени две либеральные эпохи – царствования Екатерины Великой и Александра I – были одновременно эпохами наивысшего государственного успеха Российской империи. В третью либеральную эпоху – при Александре II Освободителе – была проведена военная реформа, Россия сбросила с себя путы Парижского договора, не позволила Вильгельму и Бисмарку окончательно разгромить Францию и одержала полную победу над Турцией в Балканской войне, которая, кстати, вызвала в стране большой патриотический подъем. То есть либерализация отнюдь не мешала, а способствовала государственному успеху и экономическому подъему России. Наконец, в советское время хрущевская оттепель и косыгинские реформы совпадают с наивысшими успехами и авторитетом СССР.

Честно говоря, я вообще не понимаю, зачем Николаю Сергеевичу нужна циклическая схема. В подобного рода схемах обычно ищут ответа на вопрос, какой цикл сейчас, либо из какого цикла в какой мы переходим. А Николай Сергеевич хочет говорить не об этом. Он говорит о том, что веками российская колея ходила по кругу, но вот теперь мы можем взобраться на перевал и, переваливши, поменять старую колею на новую. Возникает вопрос: почему при такой вот «одноколейной» истории мы вдруг подошли к перевалу?

Вероятно, потому что до сих пор российское общество не осознавало, что движется по колее. И только сейчас – пока, конечно, не у всего общества, но в научной элите, через которую, как известно, осознает себя Объективная идея, – появилось понимание Механизма: как образуется колея и как из нее можно выйти. Механизм таков: если хотите сменить колею, измените социальные институты и представления.

Ладно, осознали. Что дальше? Дальше Николай Сергеевич подсказывает, что следует проявлять терпение и осторожность. Я, кстати говоря, все это поддерживаю – и то, что колею нужно менять, и то, что делать это нужно осторожно. Я даже думаю, что при смене колеи нужно следовать не доктрине, а, как ни парадоксально, социальным запросам и реакциям. В свое время я даже писал об этом записки в администрацию президента Ельцина, что почему-то не способствовало моей карьере.

Однако Николаю Сергеевичу, как разработчику макросоциальной доктрины, все нужно концептуализировать. И он предлагает следующее: не мечтать о демократии, а двигаться к полиархии. Что ж, я думаю, что даже те нищие духом, которые не знают, что такое полиархия, понимают, что Янукович и Тимошенко вместе – это все же лучше, чем один Янукович либо одна Тимошенко. Да и тут, в России, мы четыре года молили о даровании нам полиархии – не демократии же! – тянули, стало быть, к перевалу, шептали, кричали: «Россия, вперед!»

Но все же  «полиархию» в научный оборот ввел не наш Владимир Гельман и даже не Ди Пальма, а Роберт Даль. И ввел он ее в качестве антитезиса – в ответ на тезис Миллза и других левых, что в Америке никакая не демократия, а власть элиты. Что из этого следует? Из этого следует, что полиархии могут быть очень разные. Может быть полиархия американской элиты/демократии. Может быть полиархия советской номенклатуры эпохи брежневского застоя. И может быть полиархия правящего класса КНР эпохи великих реформ.  Кстати, у нас и сейчас есть вполне реальная полиархия – Владимира Путина и Рамзана Кадырова.

Итак, во-первых, полиархия – это крайне абстрактная, т.е. бедная конкретным социальным содержанием категория. Во-вторых, менее всего эта категория годится в качестве вдохновляющего и призывного слова. Думаю, что даже в этой аудитории убежденных противников авторитаризма не будет единогласного голосования за лозунг: «Да здравствует феодализм – светлое будущее нашей многострадальной Родины!» Так что конкретный выбор требует конкретного анализа.

И, наконец, о требовании ввести процедуры прозрачного и подконтрольного избирателям подсчета результатов голосования на выборах. В отличие от тех, кто будет объяснять Николаю Сергеевичу, что обращения к власти бессмысленны, я его вполне поддерживаю. Российскому обществу сейчас нужно как раз чартистское движение. Ведь если не будет чартистского движения, то все в России будет как всегда: народ безмолвствует, потом бунтует.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Михаил Николаевич. Николай Сергеевич, у вас будет в конце возможность отреагировать на прозвучавшую критику, но я бы просил обратить самое серьезное внимание на аргументы Михаила Николаевича. И  по поводу  геополитических и прочих государственных успехов в периоды либерализаций, и по поводу полиархии. По-моему, эти аргументы «покушаются» на сами основания вашей концепции.

Следующий оппонент - Андрей Пионтковский. Пользуясь случаем, хочу поздравить Андрея Андреевича  с выходом его книги, которая уже вошла в историю тем, что ее, как я слышал,  магазины не принимают.  Пожалуйста, вам слово.

 

Андрей ПИОНТКОВСКИЙ (ведущий научный сотрудник Института системного анализа РАН):
«Движущий механизм российских циклов – противоречивая природа Русской власти, которая, с одной стороны, решает задачу сохранения себя любимой, а с другой стороны, задачу сохранения объекта свой власти – Российского государства»
Спасибо, Игорь Моисеевич, за добрые слова о книге. Позволю занять 15 секунд на ее рекламу. Вы можете приобрести ее на «Эхе Москвы» или в офисе «Солидарности».

В течение 10 минут прокомментировать такой глубокий текст, да еще ответить на три экзистенциальных вопроса нашей русской жизни, сформулированные  руководством семинара, практически невозможно. Я буду говорить очень тезисно, почти не аргументируя.

Во-первых, я присоединяюсь к двум предыдущим ораторам – Виктору Дашевскому и Михаилу Афанасьеву. И это, пожалуй, мое единственное серьезное несогласие с вашей, Николай Сергеевич, концепцией -  несогласие с утверждением о детерминистской связи между государственным успехом и царством несвободы. Мне кажется, примеры, которые только что привели коллеги, достаточно убедительно показывают, что ваше утверждение все-таки не совсем верно. Но это положение вовсе не лежит в центре предложенной вами исторической модели, которая исключительно интересна. Заключительный же раздел вашей книги я прочел совсем иначе, чем Михаил Николаевич. Я не увидел там у вас ожидания скорого перевала. Ваш  прогноз гораздо пессимистичнее, и   в этом я с вами согласен.

Из трех предложенных вопросов, по-моему, самый интересный в контексте сегодняшнего обсуждения: каков внутренний порождающий механизм динамики российских циклов? Я попробую несколько слов сказать на эту тему. Но, чтобы это не было чисто академическими рассуждениями, я анонсирую свой вывод, к которому хочу подойти. А именно,  что в наше время, как  мне кажется, этот внутренний механизм нарушен. Казалось бы, созрели все психологические и социальные предпосылки для перехода к фазе так называемой «оттепели / перестройки», но по каким-то причинам он не происходит.

Движущий механизм циклов – противоречивая природа Русской власти (в понимании Пивоварова – Фурсова), которая, с одной стороны, решает задачу сохранения себя любимой, а с другой стороны, задачу сохранения объекта своей власти - Российского государства. Эти задачи иногда коррелируют, а иногда прямо противоречат друг другу, что и порождает всю эту циклическую динамику. Справедливый вопрос задал Игорь Моисеевич Клямкин: почему такие циклы характерны именно для России, ведь элиты достаточно эгоистичны практически везде?

Но недаром же наши уже почти классики ввели термин «Русская власть». Эта власть  себя позиционирует и легитимизирует, прежде всего, как противостоящую Западу, на который она смотрит, как сказал поэт, «и с ненавистью, и с любовью».  Не только поэт в России больше, чем поэт. Запад в России намного больше, чем Запад. Этот сверхэмоциональный накал  в отнощении к вечному объекту  ненависти-любви обостряет русские внутриполитические циклы, которые одновременно (а может быть, и прежде всего) и внешнеполитические.

Мне могут возразить, и часто  возражают: мол, это же Запад  столетиями  обрушивается на нас военными нашествиями, мы же все время  воюем с ним не по своей воле.  Да позвольте, мы никогда не воевали с Западом как таковым. Все войны, которые вела Россия на своих западных границах, включая наполеоновские и мировые,  были войнами в составе одной западной коалиции против другой западной коалиции. Запад - не военная проблема, а метафизическая. Метафизическую войну с Западом Русская власть ведет пять столетий. Но она никогда не носила такой истерический характер, как сегодня в наших средствах массовой информации.

Как правильно подчеркивает в своей книге Николай Сергеевич, инициаторами нового такта - как авторитарного, так и условно реформаторского - всегда является верхушка,  элита. Каждый раз, когда авторитарная фаза приводит к очередному тупику, угрожающему уже существованию  государства, появляются люди на вершине власти, которые открывают реформаторскую фазу. Но она неизбежно развертывается  непоследовательно, в рамках первого ограничения (сохранение природы Русской власти), и поэтому заканчивается тупиком и новым откатом. 

Что является обычно предвестником нового реформаторского цикла? То, что я назвал в одной из статей «тошнотой элит». Состояние, когда многие уже понимают полную исчерпанность и бесперспективность авторитарной модели и об этом начинают задумываться. Мы все, здесь присутствующие,  испытываем  сегодня  уже  вторую такую тошноту. Первую мы пережили  в 1980-е годы, но сегодняшняя, по-моему, острее. Мне кажется, что наши власти своим существованием оскорбляют нас больше, чем в 1985 году. Публично изнасилованный 24 сентября Медведев -  зрелище  более отвратительное, чем Черненко без штанов, голосующий на выборах за день до смерти.

Я уже несколько лет не устаю ссылаться на замечательное исследование Михаила Николаевича Афанасьева о настроениях наших элит. Это не какие-то там опросы по телефону - вы поддерживаете, не поддерживаете, вам нравится, не нравится, а серия  глубоких интервью с представителями всех элитных групп, кроме, естественно, самой верхушки. Так вот, эту тошноту элит Михаил Николаевич зафиксировал в начале 2008 года. Еще до начала кризиса, до нано-акме путинизма, этого симулякра большого идеологического стиля. Вершиной его была победа над Грузией и соответствующий взрыв шовинизма по этому поводу (у коммунистического проекта вершиной была победа во Второй мировой войне).

Так вот, уже тогда, казалось бы, на пике успеха этого режима, Афанасьев пришел к выводу, что в элитах явно преобладает критический взгляд на сложившуюся систему. Бюрократический капитализм поддерживает, помимо самой олигархии, большинство сотрудников спецслужб и половина чиновничества.  Абсолютное же большинство «элит развития» его отвергает. С тех пор прошло четыре года, и  тошнота элит усилилась многократно. Почему же тода ничего не происходит, почему сломалась динамика циклов? Где та часть элиты, которая переключает в подобных ситуациях направление развития, где тот Хрущев, где тот Горбачев, который начнет оттепель /перестройку? Ответ на этот вопрос тоже уже частично прозвучал в обсуждении.

Такие повороты  элиты всегда предпринимают, прежде всего, в своих интересах. Те два классических исторических примера, которые мы знаем, были не личной  инициативой Хрущева и Горбачева. То были задачи, которые коллективно решала вся номенклатура.

В хрущевском цикле оттепель стала «хартией вольности» для коммунистических баронов. Они двадцать лет своей жизни при Сталине жили под угрозой быть в любой день расстрелянными, превращенными в лагерную пыль. Больше они этого не хотели. Да, произошли очень положительные изменения и для всей страны. Выпущены были сотни тысяч заключенных. Но, прежде всего, номенклатура  решала свои задачи.

Что касается задач перестройки, то я думаю, что если бы мы пригласили сюда ее отца, вряд ли он смог бы их внятно артикулировать. Но объективно по результату очевидно, что это была гигантская операция по конвертации абсолютной коллективной политической власти номенклатуры в громадную экономическую власть ее наиболее выдающихся представителей. И она успешно реализовалась.

А что сейчас? Сейчас  вот уже целых  четыре  года ожидаемый поворот не наступает потому, что  у элиты нет проекта. Она осуществила свой  замысел  грандиозной приватизации, достигла уровня личного благосостояния по мировым меркам, немыслимого в русской истории для российских элит, - как в царское время, так и, тем более, в коммунистическое. Она ничего не может уже приобрести, она может только потерять. Вот почему несмотря на ясное осознание того, что путинская модель губительна для государства, элита не сформулировала (и не желает формулировать) проект ее демонтажа.

Речь в данном случае идет о людях, которых Михаил Афанасьев назвал, в отличие от элиты развития, элитой господства. Вы спросите: а как же элиты развития - предприниматели, менеджеры, профессионалы в социетальной, публичной сфере, критичность которых была зафиксирована в исследовании Михаила Николаевича? Тут несколько сложнее. Во-первых, и они  все «в шоколаде», так как нефтяные брызги долетели и до интеллектуальной обслуги, которой тоже есть, что терять. А во-вторых, интеллигент всегда изобретателен в придумывании спасительных самооправданий.  Медведев был гениальным ответом Путина на ту потенциальную угрозу, которую Михаил Николаевич озвучил четыре года назад.

Почему все эти элиты развития, которые, оказывается, так хорошо все понимают, четыре года бездействовали? Да потому, что они уговорили себя поверить в пустышку -  «либерального президента». Он ведь уже сказал, что свобода лучше, чем несвобода. Пройдет немножечко времени, он обматереет, возьмет все в свои руки, станет настоящим президентом, и тогда… 

Есть и другие либеральные самообманки. Вот, например, одна из самых популярных «идеологем». Да, власть дерьмо, но ни в коем случае нельзя допустить свободные выборы, потому что на них могут победить гораздо более страшные люди. 

И наконец, еще одна  причина, сделавшая поворот невозможным. Может быть, даже и самая важная, потому что она захватывает не только циничную верхушку, не только ее интеллектуальную обслугу, но и, казалось бы, бесспорных потенциальных акторов грядущей модернизации - молодых выпускников лучших российских вузов. У всех у них  есть exitstrategy, которой не было у прежних элит. Это дорога в Шереметьево и самолет в Лондон, в Нью-Йорк, куда угодно. В прошлом году два наших молодых человека получили Нобелевские премии. И их ни в какие Сколково не затянешь. Поэтому я согласен, скорее, с пессимистическим выводом Николая Сергеевича относительно перспектив перевала.

Похоже, что отмеченные им циклы нашей  колеи схлопнулись в какую-то черную дыру русской истории, в путинскую вечность, которая удивительно напоминает вечность свидригайловскую: закоптелая банька с ползающими по ее углам жирными  пауками, выходцами из дрезденской резидентуры и питерской мэрии.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Андрей Андреевич. Насколько я вас понял, российская колея циклов сменилась колеей, в которых никаких циклов  ждать уже не приходится. Посмотрим, как отнесутся к этой вашей мысли коллеги.

Предоставляю слово третьему оппоненту – Игорю Яковенко. Он, в отличие от двух предыдущих ораторов, представит нам взгляд на обсуждаемый доклад профессионального культуролога. Пожалуйста, Игорь Григорьевич.

 

Игорь ЯКОВЕНКО (профессор Российского государственного гуманитарного университета):
«Циклы российской истории – естественное и неизбежное порождение отечественной культуры»
Начну с того, что концепция Николая Сергеевича базируется на красивом образе перевала. Мы все устали от колеи, и нам хотелось бы, чтобы однажды тягостная обреченность себя исчерпала.  И  в  образе перевала есть что-то вдохновляющее. Но что такой перевал  означает?

Полиархия, о которой говорил докладчик,  действительно лучше той  реальности, в которой мы находимся. Можно размышлять о границах полиархии.  Но то, что  это был бы шаг вперед, очевидно. До недавних пор ситуацию в Украине можно было описывать как полиархию. И дал бы нам Бог тот уровень политического участия широких масс и действенности институтов парламентской демократии, что имели место в соседней стране. Возникает, однако,  два вопроса: насколько это реально в России и как этого достигнуть? Тут и начинаются мои расхождения с Николаем Сергеевичем.

Я действительно культуролог. Мало того, я еще и цивилизационист - есть такая сфера научного знания. Это дисциплинарное пространство формирует определенное видение интересующих нас проблем. Николай Сергеевич, как я понял из его книги, исходит из того, что в российской реальности можно выделить две сущности - русскую  культуру и российскую власть.  Из логики изложения следует, что  российская власть иная по отношению к русской культуре. Для меня этот тезис неприемлем. Я отдаю себе отчет в том, что здесь мы попадаем в пространство мировоззренческих различий, о которых можно спорить бесконечно. И, тем не менее…

Помните, в идеологическом языке советской эпохи был такой штамп - «антинародные режимы»? Я утверждаю, что антинародный режим - это идеологическая фикция. В исторической реальности то, что можно назвать «антинародным режимом», возникает крайне редко. Бывают ситуации, когда оккупационная власть насаждает правительство, не пользующееся поддержкой населения. Но в широкой исторической перспективе ставленники внешних завоевателей становятся национальными в своей политике. Любая власть выражает сущностные основания страны, в которой она существует. Если ее не свергли, если она не пала в результате революции или верхушечного переворота, то эта власть соприродна обществу. Российская власть, с одной стороны, зеркало российского общества, а с другой  –  обратная сторона медали по отношению к нему. Она органична и необходима русской культуре. Мы не хотим смотреться в это зеркало, но зеркало не виновато.

Поскольку в книге Розова содержится теоретическая полемика со мной, я позволю себе ответить на два вопроса, которые там прозвучали. Оспаривая мое утверждение, согласно которому русская культура не поощряет установку на индивидуальный успех, Николай Сергеевич спрашивает: а почему же тогда русские за границей достигают успеха? Это наблюдается как в бизнесе, так и в других сферах. Стало быть, в русской культуре есть некоторая потенция для иной жизни.

Размышляя над этим, я обращаю ваше внимание вот на что. В русской культуре исключительно важна  категория  целого: наша Держава, наша страна, наш народ. Эта целостность задает поведение человека.  В границах российского или советского государства  человек  ведет себя «как все»,  а вне этого государства он совсем другой человек, с которого пали «оковы тяжкие». Между прочим, в этологии этот феномен хорошо известен. Разница в поведения отдельной особи или той же особи в стае может разительно отличаться. Посмотрите на шакала одного и на стаю шакалов. Совсем по-разному себя ведут. То же самое демонстрирует в конфликтной ситуации самая обычная шпана.  Один гопник - это одно. А группа гопников перед лицом численно более слабого противника демонстрирует совершенно иной рисунок поведения. Так что успех русских за границей в дисперсной ситуации, в другом культурном контексте совершенно естественен.

Второй вопрос Николая Сергеевича: что же это за культура такая, которая приводит к систематическим кризисам? О каком ее системном качестве можно в таком случае говорить? Это характерное мнение не культуролога. Все мы вышли из советской школы, и нам прививали облегченное понимание соотношения человека и культуры: человек – субъект, создающий культуру, а культура – некий специфический инструмент, созданный человеком. Это иллюзия. Человек и культура не соотносятся как субъект и объект или как субъект и инструмент. Человек и культура находятся в сложных субъект-субъектных отношениях.  Каждый из нас становится человеком не тогда, когда его мать родила, а тогда, когда он вписался в конкретную социально-культурную общность. Интериоризируя  некоторую конкретную  культуру, мы структурируемся, формируемся в соответствии с ней.  А дальше разворачиваются сложные субъект-субъектные отношения человека и культуры, в которой он живет.

Зрелый культуролог осознает грустные вещи. Он осознает, что человек для культуры выступает в качестве материала или среды обитания. Она им манипулирует и использует его инструментально. Так вот, культуре, как заданной на бесконечное самовоспроизводство системной целостности, неважно, хорошо люди живут или плохо, какие циклы переживают сообщества носителей этой культуры, включая кризисы. Ей необходимо, чтобы она успешно конкурировала с сопредельными культурами за два ресурса: за территорию и за людей.

До ХХ века Россия  воспроизводила свое население и расширяла территорию. Это значит, что успешно воспроизводила себя и культура, чему  кризисы, о которых говорит Николай Сергеевич, совсем даже не мешали. Но когда русские начинают  массово уезжать из России (напомню, что в ХХ веке это было трижды - в эпоху Гражданской войны, во время войны Отечественной и в конце столетия), то  это – свидетельство реального кризиса  культуры. Это значит, что  включились механизмы ее трансформации.

Сказанное может служить введением к моим ответам на те фундаментальные вопросы, которые нам были предложены.

Каков внутренний механизм, порождающий динамику циклов российской истории? Мой ответ такой: эти циклы – естественное и неизбежное порождение отечественной культуры. Рассматривать циклы отдельно от объектов, циклы переживающих, не представляется мне продуктивным.

Следующий вопрос: почему либералы в России всегда проигрывают? И, если это не фатально, что можно сделать, чтобы они не проигрывали? Дело в том, что либеральный компонент используется в России как некий факультативный механизм. О чем идет речь? К примеру, в традиционных обществах Востока всегда существовал рынок. Но этот рынок никогда не порождает капитал, не замещает собою механизмы властной редистрибуции, не  становится силой, способствующей  разделению власти и собственности. Здесь рынок – дополнительный механизм, который снимает дисбалансы, порождаемые традиционным восточным обществом. В России же в качестве такого механизма используется дозированная либерализация.

Когда дела в стране идут совсем плохо, к власти подпускают либерально ориентированных чиновников и интеллектуалов. Они исправляют ситуацию, но при этом, естественно, возникают напряжения и растет противостояние традиционно ориентированных слоев. Затем либералов отправляют в отставку, зарабатывая политический капитал у традиционно ориентированного населения, а эпоху доминирования либеральных идей шельмуют.  В России либерализм используется ровно до тех пор или в тех объемах, за которыми возникает опасность качественного перерождения культурного целого. Когда же  такая опасность возникает, либералам «сворачивают головы».  Для того чтобы либералы не проигрывали, надо изменить системное качество культуры.

Что за этап мы сегодня переживаем и   в чем суть кризиса, переживаемого Россией сегодня? Специфика этапа и суть кризиса состоят в том, что это не один из очередных кризисов развития, а последний кризис. Данная нам модель культуры полностью и окончательно исчерпала возможности своего дальнейшего развития. Мы находимся  внутри  процесса деструкции одной целостности и формирования другой.  Это  в высшей степени болезненный процесс с неопределенным результатом.  Но пока данная нам от  рождения культура жива, пока все механизмы работают, она, разумеется, противостоит любым попыткам качественного преобразования.  

И последний очень важный вопрос о том, какова роль интеллектуального сообщества, и что можно и нужно делать для создания предпосылок демократизации, учитывая слабость и пассивность общества,  укорененную в нем подданническую культуру. Я бы ответил  на этот вопрос  следующим образом.

Прежде всего, необходима просветительская работа – в первую очередь, в  молодежной, т.е. школьной и студенческой, аудитории. Она предполагает как просвещение, так и формирование навыков и практик. Я имею в виду практики демократического самоуправления, практики дискуссии, навыки достижения  разумного  компромисса в конфликтных ситуациях, выработки общей позиции. Все это отсутствует в нашей традиционной культуре, но без этого нет и не может быть  зрелого гражданского общества.

Далее, необходима работа, направленная на  последовательную трансформацию  культурного сознания. Мы живем в обществе, которому неведома идея священной частной собственности. Собственность воспринимается в России как попущение. Как компромисс между возвышенными  идеалами  сакрального должного и низменной природой сущего. Никому не приходит в голову, что можно защищать не свою собственность,  не булочную, которую у меня отобрали,  а саму идею частной собственности. Частная собственность не переживается как нравственная ценность, как фундаментальный фактор существования либеральной цивилизации. В России имели место тысячи случаев рейдерского захвата. Вы слышали, чтобы работники предприятий выходили защищать  законного собственника,  которого ограбили рейдеры? 

 

Александр МУЗЫКАНТСКИЙ (профессор МГУ):
Были  такие прецеденты.

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Прецеденты, может быть, и были,  а общая практика совершенно иная. Массовый человек не осознает, что посягательство на чужую собственность не только безнравственно, но социально опасно. Если можно отнять предприятие у богатого человека, то отнять земельный участок или снести жилой дом в центре города, переселив жильцов на окраину, уж точно  не составляет труда.

Долг либеральной  интеллигенции  - формировать соответствующий тип сознания.  Я могу довольно долго разворачивать эту тему, но боюсь, что лимит времени меня поджимает. Есть идея неотчуждаемых прав человека, которая в России совсем не проработана и чужда массовому сознанию. Мы живем в культуре, которая опирается на мифологизированную  имперскую историю. Я часто слышу о тысячелетней истории России. Следует ли из этого, что история Киевской Руси - часть русской истории? Логически следует. Но если это так, то скажите, кто говорит в России о подвиге древлян, которые своим действием утверждали принцип ответственности власти перед обществом? Я имею в виду событие, произошедшее в 945 году с князем Игорем Рюриковичем Древним, убитом древлянами. В этих терминах никто об убийстве князя не говорит.

 

 

 

 

 

 

Сергей МАГАРИЛ(преподаватель Российского государственного гуманитарного университета):
Я говорю об этом.

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Это похвально, но много ли людей, которые так трактуют наше прошлое?  У нас много  говорят про священную русскую историю. Но ведь эта история дается нам так, как мы привыкли получать ее в советской школе. А советская школа в конце 30-х годов восприняла дореволюционно-имперскую трактовку школьного курса. Кто говорит о том, что наша священная история  – это история Новгородской республики, которую разрушили и поработили ордынские ставленники, каковыми были московские князья? А ведь именно там, в Новгороде, наши идеалы:  там вечевой строй, там коммерсант, торговый человек формировал демократическое общество.

И, наконец, необходимо вырабатывать альтернативную повестку дня,  на что в последнее время постоянно обращает наше  внимание  Игорь Моисеевич Клямкин.  В России власть пытаются брать раз и навсегда. Среди тех, кто говорит о демократии и призывает к свободным выборам, не слышно заявлений, что мы придем к власти с тем, чтобы через четыре года (теперь уже через пять или шесть лет) передать ее другим политическим силам в рамках демократических процедур. Этот принцип должен  быть  закреплен и гарантирован на уровне Конституции. Либералам надо исследовать мировой опыт и размышлять над правовыми гарантиями незыблемости демократических принципов и противостояний авторитарному перерождению. Иными словами,  работы  хватает. Что же касается шансов на благоприятный переход в обозримом будущем к полиархии, то я в этом сильно сомневаюсь.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Игорь Григорьевич. К сожалению, к пониманию особенностей российской цикличности и ее «порождающих механизмов», как выражается Николай Сергеевич, мы пока, по-моему, не продвинулись. Почему в России такие циклы, каких в других странах не наблюдается? Почему державные взлеты чередуются в ней с государственными катастрофами? Общие ссылки на культуру здесь, на мой взгляд, мало что объясняют.

Все оппоненты выступили. Начинаем свободную дискуссию. Первым просил слова Владимир Валентинович Лапкин.

 

Владимир ЛАПКИН (старший научный сотрудник ИМЭМО РАН):
«В базовой формуле циклической модели необходимы ясные указания на увеличение сложности системы в результате каждого эволюционного цикла»
Глубокоуважаемый Николай Сергеевич совершил, можно сказать, научный подвиг, проделав столь колоссальную работу, воплощенную в его книге. Ему удалось соединить значительную часть бесконечного множества исследовательских результатов в области изучения российской истории, государства и общества. И что, может быть, наиболее интересно (по крайней мере, наиболее важно для меня), – это то, что концептуализация исторических процессов осуществлена автором в рамках парадигмы циклического развития, о чем, в первую очередь, я и собираюсь порассуждать. За дефицитом времени буду говорить тезисно, опуская многие сюжеты, которые уже были сегодня упомянуты.

При всей очевидной величественности предложенной конструкции мое общее впечатление от знакомства с ней таково, что ее объяснительная часть ориентирована почти исключительно на день сегодняшний, на задачу одноразовой интерпретации текущих, злободневных проблем страны в канун ее очередного электорального цикла. Я же хочу, абстрагируясь от злободневной фактуры, остановиться почти исключительно на обсуждении механизмов и закономерности кольцевой динамики в российской истории.

Двухакторная модель цикла, когда есть два актора – правитель и элита, подкупает своей простотой и прозрачностью, почти элементарностью. Однако из рассмотрения исключаются (по соображениям, которые, на первый взгляд, можно признать вполне резонными) все факторы, не включенные в акторную сферу российского государства. Это сильное допущение, и суть его заключается в существующей, по мнению автора, возможности абстрагироваться от тех элементов социальной системы, которые явным образом не обладают способностью функционировать в качестве ее акторов.

Однако такое допущение резко ограничивает когнитивные возможности модели. За циклической конструкцией исчезает эволюционная, т.е. качественная составляющая изменений. Исчезает то, что отличает, скажем, циклы ХIХ века от аналогичных циклов в веке ХХ-м. Но модель циклов применительно к развитию сложных социальных систем такого уровня, как Россия, адекватна лишь при условии, что речь идет об эволюционных циклах. А стало быть, в базовой формуле такой модели необходимы ясные указания на увеличение сложности системы в результате каждого эволюционного цикла, а также на исторические и системно-эволюционные пределы применимости модели, равно как и на имманентный ей способ включенности в систему более высокого порядка сложности.

Если обратиться к  предлагаемому автором анализу  трех фаз цикла (стагнации, кризиса, авторитарного отката и снова стагнации), то очевидно, что в наименованиях всех трех фаз Николай Сергеевич делает сознательный смысловой акцент на их негативном или же на непосредственно деструктивном содержании. Я имею в виду сами понятия «отката», «ослабления», «прекращения», «достижение предела». Вопрос: а чем же тогда объяснить такое длительное существование системы?

Получается как в известном анекдоте о проклятом царском режиме Романовых, которые за 300 лет накопили ресурсов лишь на 80 лет существования советского строя. То же, впрочем, можно сказать и о советском строе, который за 80 лет смог накопить ресурсов лишь на 20 с небольшим лет существования постсоветского режима. Иными словами, модель описывает лишь деструктивные тенденции. Может быть, они на данном этапе преобладают, с этим спорить, наверное, не приходится. Но что же все-таки столь изощренно и многообразно подвергается деструкции и в состоянии кризиса, и в состоянии стагнации, и в ходе авторитарного отката? И откуда то, что подвергается деструкции, берется? Ведь ресурсы - это не то, что с неба падает. Это то, что путем сложной последовательности действий уже вовлечено в соответствующую систему. И если сейчас ресурсы подвергаются деструкции, то значит прежде они создавались. Хотелось бы понять, что это за самовозникающие ресурсы, которые концентрируют, перераспределяют и присваивают, а  в конце концов распыляют правитель и элита?

Ведь выходит так, что есть нечто, условно назовем это «страной», осуществляющее все необходимые функции экономического, социального и культурного развития, причем автономно от правителя и элиты. А последние лишь произвольно распоряжаются плодами этой бурной деятельности, выстраивая по циклической схеме взаимоотношения между собой, при этом  попутно разрушая саму страну. Модель, безусловно, красивая, но пригодная, на мой взгляд, скорее, для сочинения эпитафии по России.

В этой модели воплощено представление о стране, расколотой натрое и принципиально не способной к формированию органичного целого. И это один из самых серьезных моих упреков в адрес предложенной концепции. Появляющийся время от времени на периферии авторского изложения народ, «бредущий под бременем» или «бесцельно бунтующий», системно лишен возможности вмешаться в игры государства, правителей и элиты, но необходим как заветное слово, произнеся которое мы выходим из любого возникшего затруднения в ходе логического изложения модели. Характерно, например,  как в ее рамках  решается проблема восстановления ресурсного баланса. Решается она путем принуждения по отношению к элите, что подразумевает, очевидно, сокращение ее доли в совместном с правителем расхищении ресурсов. Возможность участия элиты в наращивании ресурсов, по-видимому, просто не предусматривается.

Резюмирую. Модель с привлечением громадного эмпирического материала описывает близящуюся катастрофу страны, в чем  я вижу ее, модели, определенную ценность. Но при этом игнорируется задача анализа эволюционного потенциала системы. Я имею в виду под эволюцией, разумеется, не выход на новый цикл того же самого развития, а напротив, изменение самой закономерности развития страны, равно как и структуры ее общественной, экономической и государственно-властной систем, изменение ее самовосприятия и самооценки, практик воспроизводства ею самой себя. Вопрос не в том, чтобы дать очередные победные или, напротив, упаднические реляции относительно эволюционных перспектив России. Нет, речь о другом - о необходимости усилий по выработке методологии научного анализа таковых перспектив, оставляя пока за рамками обсуждения оценку результатов такого анализа как оптимистичных или пессимистичных. Тем более, что потенциал циклического волнового подхода позволяет рассчитывать на его существенный вклад в разработку такой методологии.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Владимир Валентинович. Мне показалось важным ваше суждение о том, что российские циклы не просто повторяются, но повторяются каждый раз на новом уровне сложности решаемых проблем и сложности самой системы. Этим, очевидно, и объясняется, почему в одних случаях система циклически воспроизводится, а в других – разрушается и воспроизводится уже в новой форме, как дважды случилось в ХХ столетии. 

Слово  Андрею Анатольевичу Пелипенко.

 

Андрей ПЕЛИПЕНКО (главный научный сотрудник Российского института культурологии):
«Известные нам циклы российской истории не могут крутиться бесконечно»
Мне кажется, что представленная модель задает набор определений, которые могут быть использованы при описании того, что мы привыкли называть «русской системой». Некоторые определения переведены докладчиком с метафорического на академический язык. В этом, как мне кажется, и заключается методологическая ценность приведенной модели. Важно, однако, отметить,  что Россия  рассматривается автором как некая автономная система. Зависимость «фатальных» циклов российской истории от внешнего контекста явно не просматривается. Кроме того, не стоит, мне кажется, упускать из виду, что Россия не равна самой себе в исторической ретроспективе, что она всякий раз являет собой разные культурно-цивилизационные и политические образования, и параметр исторической изменчивости тоже следовало бы ввести в анализ. Об этом здесь только что говорилось применительно к прошлому, но еще важнее данный параметр для понимания настоящего.

Николай Сергеевич говорит о периоде в 5-7 лет как наиболее вероятной длительности сохранения нынешнего status quo. Мне тоже представляется, что сохранение геополитического целого современной России ограничено примерно таким сроком. Иными словами, приближается следующая после распада СССР фаза – фаза дезинтеграции и регионализации, которая, с моей точки зрения, является абсолютно неизбежной. И это не абстрактная теоретическая вероятность и даже не один из рядоположенных сценариев, а практически безальтернативная  перспектива. Перспектива, которая предопределяется не только внутренними, но и внешними факторами.

Традиционно  в просвещенном российском сознании существовало отношение к Западу, как к некому раз и навсегда данному идеалу и образцу, к которому следует стремиться. Европейский модерн стал для русского европейца неким метафизическим основанием бытия, источником представлений о «нормальном» цивилизационном устройстве и структуре ценностей. Вот почему современное российское просвещенное сознание либо не желает замечать того, что западный мир уже не тот, либо при виде его деградации ввергается в бездну тоски и уныния. Действительно, тенденции, которые сейчас наблюдаются на Западе, вряд ли могут вдохновить на подражание. И по мере того, как свет с Запада становится все более тусклым, момент дезинтеграции страны неумолимо приближается. На первый план выходит проблема ее цивилизационного самоопределения. В связи с этим, как мне представляется, вместо бесконечной болтовни о российской «метафизике» в повестку дня следует выносить вопрос о культурно-цивилизационном самоопределении страны после ее регионализации.

Обозначенные в докладе циклы не могут кружиться бесконечно. Об этом свидетельствует хотя бы то, что сейчас мы наблюдаем явный сбой: очередная «перестройка» должна была, согласно логике циклов, начаться примерно в 2008 году. Но этого не произошло. Система «подсуетилась» и оберегла себя от дестабилизации. Тем хуже для системы. Уважаемый Андрей Андреевич Пионтковский говорил в данной связи о том, что наступила некоторая пауза, наметилось торможение. А мне увиделась аналогия: лежит тяжело больной, а на диаграмме показан график его состояния. Когда график выравнивается, это сопровождается непрерывным унылым писком, что означает, что дела больного плохи. Такова и сегодняшняя «пауза».

Что может быть «после»? Мне представляется, что некоторые регионы, которые окончательно выпадут из «русской системы», могут в той или иной форме интегрироваться с Восточной Европой. Именно она, вероятно, имеет некоторую историческую перспективу в плане второй редакции или продолжения европейского модерна. Но я обращаю ваше внимание и на то, что вопрос о возможности «второго дыхания» модерна – это вопрос о формах и темпах ухода «белой цивилизации» с исторической сцены. Если это звучит для кого-то слишком уж травматично, то можно говорить о формах и границах ее сохранения. Как бы то ни было, речь идет в данном случае  о макропроцессах истории. Что же до текущих процессов в России, то, повторяю,  главным пунктом повестки дня я считаю обсуждение вопроса о культурно-цивилизационом самоопределении российских регионов (прежде всего, западных) после распада геополитического контура «русской системы».

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Андрей Анатольевич. Уже не в первом выступлении звучит мысль о том, что сама прежняя цикличность, представленная докладчиком (а до него в иных версиях представленная другими) себя исторически исчерпала, зайдя в тупик. И действительно, если раньше эта цикличность несла в себе какую-то историческую функцию, т.е. была специфическим способом узконаправленного развития, то сегодня такой функции не просматривается. Но что это означает? Это означает либо углубление деградации с последующим распадом, либо переход в новое системное качество. Правда, Андрей Анатольевич уверен в том, что само такое качество может возникнуть как результат распада, а не его упреждения. Так ли это? Вопрос, по-моему, ключевой.

Следующий Мадатов Александр Сергеевич.

 

Александр МАДАТОВ (доцент Российского университета дружбы народов):
«Идея цикличности перекликается в какой-то степени с идеей инверсии»
Бесспорно,  идея цикличности российской истории представляет интерес и заслужи
дает дальнейшего углубления и уточнения. На мой взгляд, идея эта  перекликается в какой-то степени с идеей инверсии (термин был введен в свое время профессором Ахиезером). Инверсия - это не только откат, но и состояние, которое наступило в результате отката. Состояние, противоположное цели, которая преследовалась изначально. Например, стремились  к демократизации, а в результате получился  новый вариант авторитаризма. То, что мы и наблюдаем сегодня на большей части постсоветского пространства.

Где находится эпицентр инверсии? Он может находиться, скажем, в экономике. Все-таки неудачи демократизации в России во многом были связаны именно с экономическими сложностями и с тем экономическим состоянием, которое было накануне гайдаровских реформ, и которое определило во многом их ход. Но эпицентр инверсии может быть и в других местах. Например, в сфере культуры.

Я имею в виду обстановку внутри элит, а точнее, вопросы, касающиеся  политического лидерства. Все мы знаем о персонификации российской власти - как в плане ее воспроизводства, так и на уровне массового сознания (образ «доброго царя»). В этом отношении особенность нынешней ситуации заключается в том, что в России нет сегодня  альтернативного лидерства. В конце 1980-х годов была альтернатива Горбачеву (и на консервативном, и на демократическом фланге). В 1990-е годы была альтернатива Ельцину (и на консервативном, и на коммунистическом, и на демократическом фланге). Сейчас мы альтернативного лидера ни на коммунистическом, ни на либеральном фланге не видим. Как долго будет продолжаться такое состояние - это уже другой вопрос, здесь что-либо прогнозировать трудно.

Хочу еще ответить Михаилу Афанасьеву по поводу полиархии. Михаил Николаевич сказал, что полиархия – это, якобы, абстрактная категория. На самом же деле она менее абстрактная, чем демократия. И даже, чем  либерализм. Напомню, что Роберт Даль  подводит под понятие полиархии эмпирическую базу. В одной из своих книг он выделяет шесть признаков полиархии, а в другой - семь признаков. И эти признаки вполне приложимы к России 1990-х. Они приложимы и к России нынешней – правда, за исключением одного признака. Я имею в виду  fairandfreeelections(честные и свободные выборы). Наши выборы таковыми, конечно, не являются, но другие признаки формально действуют.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Завершайте, пожалуйста.

 

Александр МАДАТОВ:
В заключение я хотел бы ответить господину Пионтковскому. Он говорил, что и  для либерализации в период хрущевской оттепели, и для либерализации 1980-х, если я правильно понял Андрея Андреевича, была характерна монолитность элит. На самом же деле и в 1950-е годы элиты раскололись, вспомните антипартийную группу, и в 1980-е  элиты  расслаивались. Егор Кузьмич Лигачев в 1985 году был умеренным реформатором и соратником Горбачева, а спустя некоторое время он уже реакционер. Не исключено, что нечто похожее мы увидим у нас и в будущем.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Александр Сергеевич. Следующий - Роман Вишневский.

 

Роман ВИШНЕВСКИЙ (экономист и предприниматель):
«Раньше верили в доброго царя, а теперь нам предлагают веру в добрых полиархов»
Книгу Николая Сергеевича я бы назвал  «энциклопедией русской жизни». В том смысле, что в книге этой поднято огромное количество  проблем России, им дана интерпретация и проведен их анализ. Анализ очень интересный, побуждающий к дальнейшим размышлениям. Но есть и некоторые вещи, которые, по-моему, нуждаются в доработке.

На мой взгляд, недостаточное внимание уделено автором демографическим вопросам. Поскольку им рассматриваются длительные периоды и даются прогнозы на длительные интервалы, демографический аспект должен учитываться, так как на таких интервалах он проявляется очень заметно. С демографией соприкасается и вопрос национальный, которому Николаем Сергеевичем тоже не уделено должного внимания.

Очевидно же, что сейчас в России существуют два общества, которые отличаются друг от друга демографически, которые  имеют разную культуру, религию и этничность. Этот одновременный раскол по нескольким направлениям не может не повлиять на дальнейшую судьбу страны. Согласен с Андреем Пелипенко: результатом этого раскола станет  уход части регионов, который  сейчас уже неотвратим. Примерно так же, как неотвратим стал распад Советского Союза в начале 1960-х, когда русское население начало впервые покидать союзные республики. Уже тогда стало понятно, что начинается демографическое сжатие России. Точнее, становится понятно, если мы смотрим туда из сегодняшнего дня. Попробовав посмотреть на наше время из дня завтрашнего,  мы увидим следующее демографическое сжатие русского населения этнически и культурно. А за этим, скорее всего, последует очередное политическое сжатие пространства.

В данной связи не могу не сказать и об очерченных докладчиком «контурах деградации», не зависящих от воли отдельных людей, но приводящих к деградации системы в целом. Я не согласен с тем, что главной причиной такой  деградации является страх правящей элиты потерять власть. Не согласен, соответственно, и с тем, что,  снижая страх правящей элиты потерять власть, мы тем самым, согласно Николаю Сергеевичу, можем  деградацию приостановить.

Мне кажется, что у нас существует «элита деградации» - это  название я ввел по аналогии с «элитой развития» Михаила Афанасьева. Причем, если элита развития, на мой взгляд, образование достаточно эфемерное (просто люди хотят, чтобы она была), то  элита деградации - весьма определенная социальная группа, включающая, прежде всего, «силовиков», которая хочет получать больший доход, чем способна произвести полезности. В итоге она производит, так сказать, отрицательную полезность. Именно эта элита, насколько можно судить, определяет сегодня характер властных отношений, выдвигая своих представителей во власть, а не люди, пришедшие во власть из других групп, формируют эту элиту. И само ее наличие предопределяет ключевое у нас с Николаем Сергеевичем расхождение.

Я имею в виду его идею относительно перехода к демократии через полиархию. Раньше верили в доброго царя, а теперь нам предлагают веру в добрых полиархов. К сожалению, российская элита весьма эгоистична, и ожидать от нее какого-либо политичского пакта, который будет держаться достаточно долго, на мой взгляд, не приходится.  Понятно, что Николай Сергеевич следует в данном случае модели Коллинза. Но, во-первых, сама эта модель вызывает  у меня сомнения, а во-вторых, даже она описывает большое количество ситуаций, когда происходил срыв демократизации. Здесь была  упомянута  Новгородская республика…

 

Игорь КЛЯМКИН:
Завершайте, пожалуйста.

 

Роман ВИШНЕВСКИЙ:
Хорошо. В книге Розова недостаточно внимания уделено социальной инженерии. Описано только общее положение вещей и обозначен общий вектор: куда и как идти. Но не разработаны четкие социальные технологии: что и как нужно делать. А без таких указаний на технологии полезность книги гораздо меньше, чем  могла бы быть.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Большое спасибо, Роман. Я обращаю внимание коллег на то, что вопрос о сжатии пространства, о чем говорили Пелипенко и Вишневский, в схему циклов, описанных докладчиком, не очень-то вписывается. Не исключено, что с распадом СССР мы вошли в период, аналогов в прошлом не имевший.

Слово Аркадию Липкину.

 

Аркадий ЛИПКИН (профессор Российского государственного гуманитарного университета):
«Бывают времена, когда никаких циклов нет, и мы сейчас именно в такое время и живем»
Я книжку Николая Сергеевича прочитал,  и мне представляется, что в ней дан очень глубокий и реалистичный анализ современной сложной ситуации в России. Этот анализ снабжен богатым эмпирическим материалом, а также хорошим обзором различных позиций. Чрезвычайно интересно выделение уже упоминавшихся здесь  «контуров деградации» и обоснование возможных способов их блокирования. Есть ряд интересных рекомендаций, с которыми можно согласиться даже в случае концептуальных расхождений с автором.

Думаю, что книга Розова, как и написано во введении к ней, действительно задает поле и предмет будущих дискуссий в интеллектуальном сообществе. При современных технических средствах это можно делать, кстати,  без  выезда автора за пределы Новосибирска. Если будет на то желание, я готов серию таких семинаров организовать.

Теперь несколько замечаний, касающихся моих концептуальных  расхождений с автором. С моей точки зрения, модель «правитель – элита – народ» - слишком бедная модель. Государственные системы и России, и Китая, и большинства других незападных стран – «приказные», а не «договорные». Они состоят из двух подсистем. В одной («базовой») – «народные массы» и «правитель»; в ней устанавливается авторитарная система институтов. В другой («сопутствующей») подсистеме – «служилый класс» и другие образованные городские слои, а также «высокая» культура, которая там же и сосредоточена. Уникальность России (в отличие, скажем, от Китая и других незападных стран) заключается в том, что эта высокая культура была (и осталась) европейской. Последняя же противоречит авторитарной системе институтов. Отсюда возникают короткие циклы реформ и контрреформ. Длинные же циклы связаны с «базовой» подсистемой. Там время от времени происходят бунты, которые, в случае победы, все сметают («выжигают»), и дальше вырастает новое наполнение все тех же мест (это фиксируется как смена «служилого класса») и все той же структуры (поскольку бунт не революция). Эти циклы вкладываются друг в друга и, как мне кажется, замечания, которые здесь были высказаны, в этой модели снимаются.

И еще один момент. Когда происходит «выжигание», тогда до коротких циклов еще надо дожить. То есть после «выжигания»  достаточно долго никаких циклов нет, и мы сейчас вот в такое время и живем. А будут ли циклы в дальнейшем, или их не будет,  и что вообще  дальше будет, - это, с моей точки зрения, вопрос пока абсолютно открытый.

В свете того, что я сказал, вопрос о том,  почему либералы в России всегда проигрывают, особых трудностей не вызывает. Они проигрывают, потому что в такой системе, как российская,  либералы - это часть «сопутствующей» подсистемы. Они здесь относительно слабы и дорастают до претензий на власть лишь на плечах бунта. Но поскольку бунт всегда сильнее либералов, он сметает и их. Учитывая, что патерналистские настроения господствуют и сегодня,  и что именно они являются основой воспроизводства «базовой» подсистемы и всей системы в целом, то, по-видимому, демократический переход к иной системе на либеральной основе невозможен. Переход этот может быть только на основе типа социал-демократической. То есть государство должно стать демократическим, но социальным, иначе патерналистские настроения снова воссоздадут авторитарную систему.

И, наконец, о переходе к демократии через полиархию. Мне кажется, что в интеллектуальной традиции Шумпеттера, Растрэла, Коллинза и других, на которую ссылается и опирается Николай Розов, представлена картина построения автохтонной демократии, которая в России маловероятна и вряд ли ей адекватна. Демократия – очень сложный продукт, который возник в Европе, а дальше в других странах прорастает как идея, завоевывающая себе последователей, поскольку пример успешного Запада очень соблазнителен. То есть демократия в незападных странах возникает не автохтонно и не  через полиархию. В Европе было два полюса (скажем, папа и император), но демократия росла не между ними, а в пространстве между ними, где они дарили свободу тем, кто их поддерживает. В России ничего похожего не было и нет.

Таковы мои главные соображения по поводу  очень хорошей и актуальной  книги Николая Сергеевича.  

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Аркадий Исаакович. Вашу мысль о двух подсистемах, не впервые вами высказываемую, мы уже усвоили. В ней, безусловно, есть рациональное зерно.

Господин Кульпин-Губайдуллин, пожалуйста.

 

Эдуард КУЛЬПИН-ГУБАЙДУЛЛИН (главный редактор журнала «История и современность»):
«Любая система может следовать своей внутренней логике лишь в том случае, если она изолирована от окружающей среды»
Желание  Николая Сергеевича уложить исследование в какую-то систему вполне понятно. В науке  так и должно быть. И, конечно же, тот исторический материал, который мы имеем, укладывается в схему всегда тяжело. С тем, как сделал это наш сегодняшний докладчик, в чем-то можно  согласиться, но в  чем-то и не согласиться. С большей частью я согласен, но небольшие огрехи всегда возможны.

Я хотел бы обратиться не к мелким деталям, а к теоретическим положениям. Подход, в основе подхода лежит установка исследовать повторяющиеся явления, рожденные некоторой скрытой общей причиной, безусловно, верен. Но когда Николай Сергеевич говорит о цикличности в истории России, квалифицируя это явление как болезнь и утверждая, что хоть она и  серьезная, и запущенная, но это все-таки болезнь, а не сущность России, то здесь  есть, над чем подумать. Такая диагностика была бы бесспорной, если бы культура и ментальность, индивидуальное сознание и общественное бессознательное были бы синонимами. Но это не так.

Культурно можно быть европейцем и в неевропейской стране, но ментально оставаться китайцем, японцем, русским. Культура в этом случае - раковая опухоль, подлежащая удалению. И она вырезается. В Китае в ХIХ веке она вырезается подавлением восстания тайпинов, еще раньше в Японии - физическим уничтожением всех христиан. Вырезается опухоль, но не отдельные клетки. Там, где общество в целом другой ментальности, общественное бессознательное иммигрантов просто не реализуется. Об этом уже хорошо сказал Игорь Яковенко. А что у нас? У нас в XXI веке весьма своеобразные «методы» вырезания раковой опухоли, т.е. иной, чем наша, европейской ментальности -  открытые границы…

Возвращаясь же к теме российской цикличности и рассматривая ее несколько иначе, чем Николай Сергеевич, а именно – под углом зрения семипоколенных циклов смены демографических поколений, мы получим иной результат. В истории России через смену каждых семи демографических поколений в обществе созревает либо убеждение, что  так дальше жить нельзя (и тогда начинается смута), либо убеждение, что так, как жили, жить можно, и тогда утверждается авторитаризм. Так  вот, очередной семипоколенный цикл, если считать, начиная с монгольского нашествия, заканчивается у нас 2002 годом. И по логике предыдущего развития после 2002 года у нас должен быть авторитаризм - так же, как было в соответствующих предыдущих циклах. Вопрос: насколько реализуется сегодня авторитаризм как явление, принимаемое обществом, как естественное состояние? А если его реализуемость вызывает сомнения, то следует ли отсюда, что мы действительно находимся на перевале, или никакого перевала нет и не предвидится?

С точки зрения динамики исторических циклов, мы, по-видимому,  на перевале не находимся. Но дело в том, что любая система может следовать своей внутренней логике лишь в том случае, если она изолирована от окружающей среды. А мы - не изолированы.

 

 

 

 

 

 

Игорь КЛЯМКИН:
Завершайте, пожалуйста.

 

Эдуард КУЛЬПИН-ГУБАЙДУЛЛИН:
Сейчас время как бы схлопывается,  в результате чего появляются другие, чем раньше, возможности для действий. В частности, многое связано с состоянием информационных технологий. Новые возможности способны значительно убыстрить те процессы, которые шли до сих пор черепашьим шагом. Это видно по тому, что недавно произошло в Северной Африке. Во всех рассуждениях Николая Сергеевича есть одна характерная деталь: общество в этих рассуждениях всегда равно нулю. Оно не учитывается, а ведь все, что происходит в стране, - это то, что допускает общество.

И два слова насчет свободных и честных выборов. Таковые в истории России имели место трижды.  Первые свободные выборы после  смуты начала ХУII века дали самодержавие, в ХХ веке (после Октября) - разгон Учредительного собрания и «диктатуру пролетариата», в ХХI-м (после падения СССР) - разгон Верховного Совета и символический расстрел Белого дома, т.е. законно избранного парламента страны. Во всех трех случаях - полная победа подсознательных ожиданий общества. Если не учитывать этого, то многое останется не понятным и непонятным.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо. Если я правильно понял, «подсознательные ожидания» в условиях информационной эпохи прежней роли уже не играют. Это интересный вопрос, требующий отдельного обсуждения. Интересный вопрос и о том,  представляет ли собой российская цикличность болезнь общественного организма или его естественное состояние. Если болезнь, как считает Николай Сергеевич, то насколько, учитывая ее долговременность, она излечима? А если естественное состояние, то насколько оно трансформируемо?

Последний записавшийся для выступления – Александр Музыкантский. Прошу вас, Александр Ильич.

 

Александр МУЗЫКАНТСКИЙ:
«Набор базисных культурных оснований, сложившихся много веков назад, - это и есть наша колея»
Я хочу сосредоточиться  на одном понятии, которое присутствует и в названии книги Николая Сергеевича, и в его сегодняшнем докладе. Я имею в виду понятие «колеи». Что такое эта колея, откуда она берется, почему она все время воспроизводится, и  как из нее выскочить?

Начну с примера, который здесь уже звучал. Говорилось, что и в массовом  сознании, и в элите существуют представления о персонификации власти. Научно это называется ее, власти,  сакральностью. Идея такой сакральности  родилась в стране пятьсот лет назад, и с тех пор ни разу, какие бы резкие и фундаментальные изменения ни происходили в общественно-политическом строе,  идея эта сохраняла всю свою силу.

Сегодня мы слышали сожаления по поводу того,  что нет сейчас в стране альтернативного лидера. Но давайте допустим, что такой лидер появился. И что бы в России тогда изменилось?  Через два-три года после прихода к власти этот альтернативный лидер объяснял бы всем, как и по какому маршруту проводить газопровод, выслушивал бы жалобы насчет отсутствия в какой-то деревне водопровода и обещал помочь, брал бы под личный контроль строительство домов погорельцам.  Он бы принимал все решения, потому что сама идея сакральности власти никуда бы не делась. Игорь Григорьевич Яковенко не одну книгу написал по поводу того, что существуют некоторые базисные основания русской цивилизации, которые возникли пять столетий назад, и с тех пор изменялись очень и очень медленно. И речь идет не только о сакральности власти.

Можно вспомнить, например, и о ничтожной цене в России человеческой жизни. Мыслима  ли у нас история, похожая на ту, которая произошла вот с этим капралом, несчастным мальчиком в Израиле? Никогда  такого не было и не могло быть. Почему? Да именно  потому, что сложившееся пятьсот лет назад представление о ничтожности человеческой жизни меняется очень медленно. А набор таких базисных представлений и  есть наша колея.

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Это культура.

 

Александр МУЗЫКАНТСКИЙ:
Да, это культура, но  поскольку  в  докладе речь шла о колее, то и я пользуюсь этим словом. И чтобы из колеи выйти, нужно базисные основания сознания, базисные ценности изменить. О том, как это делать,  Игорь Григорьевич сегодня говорил, и я думаю, что такой разговор заслуживает целенаправленного продолжения.

Почему либералы в России всегда проигрывают? Потому что любой либеральный проект противоречит тем ценностям, о которых я только что сказал. Можно сколько угодно повторять, что либеральный проект предполагает, скажем, разделение властей. Но какое возможно разделение властей, если в базисных основаниях культуры существует представление о сакральности власти? Как такую власть можно делить? На какие части? Никак вы ее не разделите, пока и в массовом сознании, и в элите наличествует образ власти сакральной, пока общество нуждается  в каком-то человеке, который выполняет функцию верховного арбитра. Оно в нем нуждается, потому что право не работает, а не работает оно опять-таки потому, что идеи права нет в культуре.

Повторю еще раз: из колеи выпрыгнуть можно, только изменив базисные основания нашей ментальности.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Александр Ильич. Не могу не заметить, что если бы власть оставалась сакральной, Андрей Андреевич Пионтковский вряд ли мог бы уже много лет писать о ней то, что пишет. Если бы у большинства людей  было представление о сакральности, т.е. божественности нашей власти, то давно  растерзали бы они Андрея Андреевича.

Все желающие выступили. Теперь докладчик имеет возможность отреагировать на услышанное, а потом, как у нас  принято, я тоже выскажу свое мнение по обсуждавшимся вопросам. Прошу вас, Николай Сергеевич.

 

Николай РОЗОВ:
«Чтобы выйти на перевал, нужно отказаться от привычной стратегии подавления противников»
Дорогие друзья, я понимаю, что все устали, но все-таки  хочу откликнуться на наиболее значимые и  интересные концептуальные замечания. И, прежде всего, на замечания  уважаемых оппонентов.

Михаил Николаевич Афанасьев говорил о несоответствии моей модели конкретным периодам российской истории. Он упоминал Екатерину II, Александра I, Александра II и Хрущева, при которых, несмотря на либерализацию, были очень большие успехи. В ответ могу  сказать, что то были либерализации в рамках того, что  Пивоваров и Фурсов называют «русской властью». Во всех этих случаях речь шла лишь о  небольшом смягчении  той же самой системы.

Применительно к эпохе  Екатерины II можно говорить о либерализации в отношении верхних слоев - прежде всего, дворянства. Считать правление Екатерины либеральной эпохой — грубое упрощение. Больше вольности получили дворяне, легче стало дышать купцам, мещанам, фабрикантам, что обеспечило экономический подъем уже в XIX веке, однако закрепощение крестьян усугубилось, им пришлось очень сильно затягивать пояса, по отношению к ним  ни о какой либерализации не было и речи. Я уж не говорю о позднем периоде правления Екатерины, когда она, напуганная Французской революцией, стала практиковать репрессии против инакомыслящих.

При Александре I, особенно где-то после 1817 года, когда активизировались декабристские движения (а это произошло совершенно не случайно), имело место обращение к державничеству, основанному на фундаменталистском православии, что уж никак нельзя назвать либерализацией. И весь эпизод с декабризмом это подтверждает тоже.

Про эпоху Александра II я уже говорил, отвечая на вопросы. И, конечно же, не следует такое уж большое значение придавать «либерализации» при Хрущеве. Совершенно верно было сказано, что здесь лишь элита избавилась от страха, который нависал над ней во времена сталинизма. И не случайно угасли достаточно быстро косыгинские реформы, поскольку сама авторитарная система оставалась прежней. В хрущевский период сохранялась идеология  сверхдержавности, т.е. сохранялось наследие   предыдущего периода -  не просто авторитарного, но тоталитарного.

Очень много говорилось о полиархии. В докладе я сосредоточил на ней внимание  из-за уважения к  Роберту Далю, который ввел это понятие. В книге же основную концептуальную нагрузку несет на себе другое понятие, принадлежащее Рэндаллу Коллинзу. А именно, понятие «коллегиально разделенной власти». И я бы хотел обратить на это ваше внимание, потому что соответствующие работы Коллинза на русский язык  не переведены.

У меня в журнале «Полис» была статья, которая так и называется «Коллегиально разделенная власть». Такая  власть — это несколько иное, чем полиархия. Это именно автономные центры власти, каковыми, скажем, Медведев и Путин и в «тандемный» период не являлись. Это - один центр власти, включающий в себя  целую группу людей.  Некоторые ее члены — публичные фигуры, другие — не столь публичные фигуры, но это  одна правящая группа. Коллегиальное же разделение появляется тогда, когда есть несколько действительно автономных центров. Причем у каждого наличествуют свои ресурсы, и еще они согласны друг с другом, что живут по определенным правилам, что не будут друг друга подавлять или уничтожать. И такое коллегиальное разделение власти я действительно считаю совершенно необходимым этапом на пути  демократизации.

Здесь упоминалось о феодализме. На самом деле - опять-таки благодаря  советской школе - мы привыкли к так называемой «виговской истории», которая считает феодализм сугубо темным временем. Между тем,  именно в то «темное» время появлялись магистраты, возникла внутригородская демократия. И то, что виговские историки (а вслед за ними наши советские и постсоветские) называют олигархией, скажем в Венеции или  в средневековых немецких государствах, было на самом деле важным шагом к  демократии. Просто он как бы не вписывается в виговскую историю, которая ведет начало западной демократии только от Нидерландов и Англии.

Теперь о том, о чем говорил Игорь Григорьевич Яковенко. Действительно, мы  с ним расходимся парадигмально. Он, как я понимаю, придерживается парадигмы культуроцентризма и того, что можно назвать тезисом о «родовой травме» национальной культуры. Примерно об этом же говорил и коллега Музыкантский. О том, что есть некие базовые основания, нечто вроде архетипов шпенглеровских или юнговских, т.е. неизменяемых культурных «генов». Они, мол, и  лежат в основе цивилизации.

Одни говорят, что данные архетипы обусловливают наше «многовековое рабство», и потому их надо преодолеть, а люди  с другой идейной ориентацией говорят о том, что ни в коем случае эти базовые основания трогать нельзя, потому что тогда  наша великая российская культура рассыплется. Жаль, что здесь нет Эмиля Паина. Он дал блестящую критику таким взглядам. Могу сослаться и на Кирилла Рогова, который писал о неверности, порочности и вредности самой идеи культуры как неизменяемого «генотипа» или фатальной «родовой травмы». Я же в  своем докладе  говорил о том, что и установки, и стратегии, и ценности, и святыни постоянно воспроизводятся и подкрепляются в каждодневной практике решений, в интерактивных ритуалах как эмоционально насыщенных действах, в рамках институтов и сообществ. В книге это расписано более  детально.

Андрей Андреевич Пионтковский говорил  о недавнем (медведевском) симулякре «Либерализации». Я  с ним полностью согласен. Это было нечто вроде фальстарта. И в   моей модели таким мини-тактам и фальстартам тоже находится место. Например, ГКЧП  был очевидным фальстартом «Авторитарного отката». Отчасти недавний симулякр «Либерализации» являлся, конечно, и «операцией прикрытия». Причем – отдадим должное ее разработчикам - очень успешной.

Однако я не могу согласиться с тем, что  циклы прекратились, что «кардиограмма» цикличности угасла, превратившись в прямую линию, и с другими аналогичными утверждениями, неоднократно в ходе дискуссии звучавшими. Такие настроения, кстати, вовсе  не новые, они не раз и не два возникали  в российской истории. Вспомните 1840 годы: «Печально я гляжу на наше поколенье». Вспомните последние годы брежневского времени, когда казалось, что все это растянется на десятилетия, даже столетия, что так и будем мы всегда жить при геронтократии и «развитом социализме». В таких ситуациях нужна  историческая рефлексия, следует  посмотреть на самих себя со стороны, причем именно в контексте циклической динамики. Мы сейчас вступаем в очередной виток такта «Стагнация», а для него как раз и характерно то, что мы сегодня чувствуем: «Все это навсегда, динамика прекратилась, пульс угас».

Нет, ни в коем случае. История не закончилась, и циклы отнюдь не прекратились. Нынешняя стагнация продолжится до тех пор, пока сохраняется ресурсная структура: «Один дарующий - много просящих и получающих». Пока есть, что дарить, пока  «нефтяные брызги» долетают до многих,  «стабильность» этого режима, действительно, будет  сохраняться. Но ведь  приток нефтедолларов обеспечен далеко не навсегда. И на будущее  я могу с полной уверенностью гарантировать: непременно будет динамика, будут кризисы, будут повороты и к «Авторитарному откату», и к «Либерализации». Иными словами, ничего не случится в циклической динамике, пока мы не выйдем на перевал. Но, как  тут многие верно отмечали,  перспектива эта далекая и, увы, совсем даже не очевидная. И гарантии тому, что выход на перевал - высвобождение из колеи порочных циклов – в России произойдет, никто не даст.

Владимир Валентинович Лапкин считает, что предложенная мной модель является упрощенной. Но ведь  любые формальные модели упрощенные. Важно, чтобы они работали. И только тогда, когда они есть,  можно видеть, в чем они не верны, и, соответственно,  исправлять их и развивать.

Не могу согласиться с Владимиром Валентиновичем в том, что  я говорю лишь о деструктивных тенденциях, и ничего якобы не говорю о том, что распределяемые и перераспределяемые ресурсы сначала кто-то всегда создает.  Возможно, в данном случае я  недостаточно четко  выразился. В докладе было сказано, что у элиты есть стратегия служения. Так вот, она-то, стратегия эта,  как раз и включает и организацию новых производств, и строительство заводов, и создание  фискальных служб – перечень можно продолжать долго.  Это и есть формирование и  накопление ресурсов, в чем государство играло огромную роль и в царское, и, тем более, в советское время. И элиты здесь тоже трудились, не покладая рук. Мне казалось это чем-то самоочевидным, специальных разъяснений не требующим, и потому мне странно было слышать такое возражение.

Не согласен я и с Андреем Пелипенко, по мнению которого Россия  понимается мной как замкнутая автономная система. В сегодняшнем докладе этот момент не акцентирован, но в книге чуть ли ни  четвертая часть посвящена тому, как Россия вписана в динамику геополитическую, геоэкономическую, геокультурную, где тоже есть свои циклы, причем показано, как внешние циклы взаимодействуют с внутренними.  

Еще Андрей Анатольевич говорил о том, что Россия культурно разная, а потому обречена на новый виток территориального распада. Но Россия и в территориальном отношении в рамках циклической динамики пульсировала всегда. Она то расширялась за счет каких-то территорий, то теряла их. Если она потеряет (что вполне возможно), например, Кавказ или Приморье, то это будет еще один такт циклической динамики. Но опять-таки нет никаких гарантий, что потеряет навсегда. Такова территориальная пульсация, это просто один из аспектов циклической динамики.

Очень интересные возражения были у Романа Вишневского. Он говорил о недостаточности внимания к демографии и национальному вопросу. Про демографию я не согласен. Один из контуров деградации, о которых я говорил, - это как раз геополитико-демографический контур. Именно из-за демографии сейчас возникают наибольшие угрозы утраты восточных территорий. А вот национальному вопросу, действительно, внимания  было уделено меньше. Но я считаю, что решать его все равно нужно в тех же концептуальных рамках, о которых я говорил. Высокий уровень свободы в России в сочетании с государственным успехом (теперь — в геоэкономике и геокультуре) непременно обусловит ее привлекательность как для внутрироссийских этносов, так и для окружающих народов и стран. Напротив, продолжение «Стагнации» в плане социального и экономического развития вкупе с имперским реваншизмом в геокультуре и геополитике оттолкнут соседей и усилят отчуждение нерусских этносов, тенденции к сепаратизму национальных провинций России.

Очень правильно было сказано Вишневским про элиты деградации. В одной из других дискуссий он  дополнил метафору колеи, говоря об ее «бортике» или «перегородке». Ведь колея чем интересна?  Тем, что из нее трудно  выпрыгнуть. Так вот, в российском обществе есть силы, которые заинтересованы в том, чтобы эта блокирующая перегородка была повыше. И это и есть те самые элиты деградации. Но и с ними как-то нужно работать, учитывая их интересы. В данном отношении я хотел бы обратить внимание на чрезвычайно любопытные и, по-моему, перспективные идеи Александра Аузана, который хорошо представляет себе как раз интересы разных элитных групп,  и говорит о том, что любое преобразование должно что-то давать взамен тем, кто потеряет. Но и  в моем исследовании эти идеи тоже заложены. 

В заключение вернусь к главным моментам моего доклада, помятуя о том, что собрались мы  здесь под эгидой «Либеральной миссии».

Все мы знаем, что слова «либерализм» и «либералы», «демократия» и «демократы» дискредитированы в сознании основной массы наших сограждан, а нередко используются чуть ли не как ругательства. Для либеральной идеи дурную службу оказала, помимо прочего,  прискорбная ассоциация с идеологией экономического неолиберализма, который в немалой степени ответствен за надувание финансовых пузырей, растущую неустойчивость рынков, беспрецедентный рост имущественного неравенства и продолжающиеся волны кризиса мировой экономики. Поэтому либеральную идею (как и либеральную миссию) необходимо отделить от частных и преходящих идеологических доктрин, вернуть ей исконный смысл идеи свободы, идеи освобождения.

От чего же нам, гражданам России, нужно освобождаться в настоящий исторический момент? Узкое политизированное и идеологизированное сознание видит источник разного рода бед в тех или иных «врагах» вовне. Как мы знаем, для разных идеологических лагерей это разные враги: либо «неруси» и «оккупационная власть», либо «западные наймиты», либо «клептократия» и «кровавая гебня», либо кто-то еще. При всех кажущихся различиях, соответствующие идеологии в качестве главного пути «освобождения» принимают сходную стратегию подавления противников. Но такая конфронтация, особенно с лозунгами свержения, изгнания, возмездия, может вести (и в России обычно ведет) не к освобождению, а к ненависти, насилию, разрушениям и непременному новому закрепощению, нередко более гнетущему, чем прежнее.

В чем же дело? Допустим, удалось свергнуть, уничтожить или изгнать из страны «врагов», кто бы они ни были. При этом осталось то же население с теми же габитусами и установками, типовыми практиками и стратегиями поведения, остались те же типы институтов и сообществ, осталась та же привычная для всех логика движения ресурсов (гиперцентрализация, сдачи-раздачи и проч.). Откуда же возьмутся новые принципы управления и принятия решений? новая экономическая логика? новые правила политического взаимодействия?

Давайте признаем, наконец, что взяться им неоткуда. Макросоциологический взгляд на циклическую динамику России ясно показывает, что новые правители и элиты будут как бы «вставлены» в прежние социальные и ментальные структуры, а значит, непременно возобновятся дисфункции, напряжения и дискомфорты. Появятся новые «враги» и начнутся новые витки конфронтации, новые петли порочных циклов. Вспомним мудрую евангельскую метафору: «Никто не вливает молодого вина в мехи ветхие; а иначе молодое вино прорвет мехи, и само вытечет, и мехи пропадут; но молодое вино должно вливать в мехи новые; тогда сбережется и то и другое».

Поверхностная идеология и политика - это лишь мечта о «новом вине» (новой власти, новых правителях, новом режиме). А о «ветхих мехах» - привычных, въевшихся институтах, ментальных установках, поведенческих стереотипах – в России мало кто задумывается. И  в истории отечественной мысли здесь, увы, мало на кого можно опереться. Подавляющее число авторов (от Белинского и Добролюбова до Константина Леонтьева и евразийцев) боролись с «врагами» или чем-то «вражеским», призывали либо к свержению режима, либо к его «подмораживанию», либо к смирению. Даже такие симпатичные фигуры и смелые, глубокие мыслители, как Герцен и Сахаров, основное внимание уделяли внешним, видимым политическим характеристикам неприемлемого для них самодержавного или советского режима, но не «ветхим мехам», не глубинным ментальным и социальным структурам. В этом отношении глубоким и по-прежнему актуальным русским мыслителем остается Петр Чаадаев с его острым осознанием дефицита в России надежных общественных устоев, внутренних правил, чувства долга, справедливости, права. То есть у него  речь  шла именно о социальных институтах и ментальных установках.

Либеральная миссия в России сегодня не может быть отделена от  идеи освобождения от «ветхих мехов», т.е. препятствующих общенациональному развитию невидимых, но цепких наших же социальных и ментальных структур. И это  не только освобождающая, но и конструктивная идея. Нужно выстраивать в себе и вокруг себя «новые мехи» - те самые честные, справедливые установления, внутренние правила долга, о нехватке которых в России почти 200 лет назад и говорил отважный интеллектуал и диссидент, объявленный сумасшедшим,  Петр Чаадаев.

Именно теоретический и макросоциологический подход позволяет видеть за внешней колеей циклов - рядов сходных повторяющихся периодов – колею  внутреннюю ,т.е.наши привычные способы мировосприятия и структуры взаимодействий, включающие, между прочим, и глубинные культурные архетипы, о которых справедливо говорили коллеги-культурологи. Такой подход, представленный в моей книге и  лишь отчасти в моем сегодняшнем  докладе, позволяет в теоретическом плане отвечать на стародавний чаадаевский вызов, но теперь уже с использованием богатого интеллектуального потенциала, накопленного в мировой науке за прошедший период.

Новая макросоциология не ограничивается только одним объяснительным принципом, как мы видим это в экономоцентризме Маркса или в  культуроцентризме некоторых моих уважаемых оппонентов. Теперь мы можем работать с совокупностью   разных, автономных и взаимодействующих динамик, учитывать сложные взаимовлияния между политической, экономической и символической сферами в контексте геополитических, геоэкономических и геокультурных изменений. Новая макросоциология не ограничивается также только макроструктурами и большими отрезками времени. Для нее значимы (по-разному в разные периоды) все социальные и временные масштабы – от ультра-микро, т.е. происходящего «здесь и сейчас» в повседневной жизни, до международного и глобального уровней. Будущее - за той социальной наукой, которая  в построении и проверке теорий сумеет быстро и корректно переходить от «микро-оптики» к «макро-оптике» и обратно. В исторической науке такой гибкостью и прославилась школа «Анналов».

Все это означает, что, говоря об освобождении от «ветхих мехов» и о необходимости создания «новых мехов», необходимо выявлять препятствия для развития на всех этих уровнях, а также разрабатывать стратегии разного масштаба. В меру моих скромных сил я проделал эту работу в своем исследовании. Но, как я признался в заключении к книге, задача была поставлена уж очень масштабная, и, разумеется, полностью справиться мне с ней не удалось. Многие слабости и недочеты были выявлены уже в сегодняшнем обсуждении, гораздо больше прорех в своей работе я вижу сам.

Благодарю всех участников дискуссии, уважаемых оппонентов и организаторов сегодняшнего собрания - прежде всего, Игоря Моисеевича Клямкина. Серьезность поднятых сегодня проблем, ваше благожелательное внимание и содержательные критические замечания позволяют мне надеяться, что своей книгой «Колея и перевал»  мне удалось сделать некий вклад в интеллектуально ответственное теоретическое размышление о российских циклах и глубинных механизмах исторической динамики России, о корнях сегодняшних проблем и о судьбе нашей страны в будущем.

 

Игорь КЛЯМКИН:
«На мой взгляд, в нашем историческом сознании все еще недостаточно четко фиксируется особенность переживаемого страной этапа, его принципиальное отличие от всех предыдущих»
Спасибо, Николай Сергеевич. Я не ощущаю в себе готовности подводить итоги состоявшейся дискуссии. Могу предложить лишь несколько суждений, которые, быть может, вы сочтете нужным учесть в дальнейшей работе.

На меня тоже произвела сильное впечатление ваша попытка предложить принципиально новый подход к исследованию России, ее прошлого, настоящего и возможного будущего. Я имею в виду многофакторность и многоуровневость анализа, заложенные в основание вашей концепции. Подкупает и ваше стремление соединить строгую академичность с политической проектностью, что в нашем обществознании большая редкость. По сути, речь идет у вас о необходимости формирования нового исторического сознания, без которого выход из колеи на перевал трудно представить. Ведь историческое сознание – это и есть синтетический рациональный образ  прошлого, настоящего и возможного будущего. Но, отдавая должное проделанной вами огромной работе, не могу не поделиться и своими вопросами, которые пока остаются безответными. Делаю это с легким сердцем, учитывая только что продекларированную вами открытость для критики и заинтересованность в ней.

Я готов допустить, что все предлагавшиеся до сих пор версии российской цикличности уступают в объяснительной силе используемому вами макросоциологическому подходу. Но, чтобы принять это, мне нужны доказательства. Тот факт, что ваши предшественники используют одно «объяснительное начало», а вы число таких начал увеличиваете, сам по себе ничего, по-моему, не доказывает. Доказательством могло бы служить обнаружение слабости критикуемых концепций в объяснении тех или иных реальных процессов в продолжающейся российской истории. В чем, например, слабость концепции социокультурного раскола, предложенной в свое время упоминавшимся здесь Александром Самойловичем Ахиезером? Какие явления и события отечественной истории в нее не вписываются? Ни одну из отвергнутых концепций вы под этим углом зрения не разбираете, из чего я делаю вывод, что вы их не столько преодолеваете, сколько просто отбрасываете, как заведомо несостоятельные.

Между тем, познавательный потенциал вашей собственной концепции не так уж и очевиден. Во-первых, остается не ясным, в чем специфическая особенность российской цикличности, когда и почему она возникла, и в чем причины ее долговременной устойчивости. Во-вторых, реальная, эмпирически фиксируемая история России в эту концепцию не всегда укладывается, о чем некоторые выступавшие уже говорили. В ее основу положено соотношение государственного успеха и свободы при допущении, что они друг друга исключают: чем больше свободы, тем меньше государственного успеха, и, соответственно, наоборот. Но реальная российская история этому постулату не соответствует, на что и обратили ваше внимание Михаил Афанасьев и некоторые другие участники дискуссии. Вы пытались им отвечать, но, на мой взгляд, получилось это опять-таки не очень убедительно.

Они говорили о том, что в либеральных фазах российских циклов, олицетворяемых Екатериной II, Александром I  и Александром II, были и государственные успехи, которых, согласно вашей концепции, в этих фазах быть не должно. Вы же отвечали, что сами российские либерализации были непоследовательными и недостаточными. Но это не ответ, а перевод вопроса в другую смысловую плоскость. Не о том же речь, насколько глубокими были отмеченные либерализации, а о том, что они не только не исключали государственный успех, но и таким успехом сопровождались. А вот две демократизации политической системы, имевшие место при последнем российском императоре и последнем коммунистическом генсеке, привели к обвалу государства. Возможно, именно эти два события и послужили эмпирическим аналогом вашей концептуальной схемы. Но в таком случае природу описанной вами долговременной российской цикличности она уж точно не раскрывает.

Не показалась мне убедительной и пролонгация этой цикличности в будущее: она, мол, будет продолжаться до тех пор, пока Россия из колеи не вырвется на перевал. Вот, скажем, в вашей схеме зафиксирована возможность трансформации «Авторитарного отката» в «Успешную мобилизацию». Под последней, надо полагать, подразумеваются военно-технологические модернизации, имевшие место при Петре I и Сталине. Но то были ведь не просто явления в общем циклическом ряду, соприродные авторитарным откатам  при Николае I, Александре III, Брежневе или Путине. То были явления, из ряда как раз выпадавшие в силу своей беспрецедентности в масштабах не только отечественной, но и мировой истории. И у меня возникают вопросы, над которыми я предлагаю подумать и Николаю Сергеевичу, и всем присутсвующим.

У меня возникает, в частности, вопрос о том, почему именно в России столь беспрецедентные (в том числе, и по варварству методов) военно-технологические модернизации стали возможны. У меня возникает и вопрос о том, почему послесталинский Советский Союз, столкнувшийся с фактом очередного технологического отставания, петровско-сталинскими методами модернизации воспользоваться не мог и рухнул, явив миру неведомый ему до того пример обвала могучей военной империи в мирное время. И, наконец, возникает и вопрос о том, мыслима ли «Успешная мобилизация»  в той цикличности, продолжение которой Николай Сергеевич уверенно обещает нам и в будущем. Мне лично такую мобилизацию, предполагающую милитаризацию всего жизненного уклада общества, представить себе трудно. Если же мы признаем ее невозможность, то и прогнозируемая цикличность будет уже иной, чем прежде. Она будет цикличностью затухающей и деградирующей.

На мой взгляд, в нашем историческом сознании все еще недостаточно четко фиксируется особенность переживаемого страной этапа, его принципиальное отличие от всех предыдущих. Отсюда и прозвучавшие здесь аналогии с временами Николая I и другими периодами нашей истории. Мы живем в совершенно новой ситуации, начало которой документировано распадом СССР. И дальнейшая дезинтеграция  пространства, о которой говорили Андрей Пелипенко и Роман Вишневский, - перспектива вполне реальная. Я, честно говоря, не очень понимаю, каким образом она вписывается Николаем Сергеевичем в прежнюю цикличность. Та цикличность последние несколько столетий была имперской, воспроизводившейся при решающей роли военной силы. Сегодня же удержание оставшегося имперского пространства, как показывают отношения Москвы с кадыровской Чечней, возможно только посредством выплаты дани потенциальным  сепаратистам. Но если выплачивать будет нечем, потенциальные сепаратисты превратятся в реальных. И чем это будет напоминать цикличность, описанную Николаем Сергеевичем, я, повторяю, понять не могу.

Согласен с теми, кто говорил, что цикличность эта исторически исчерпана. Но в таком случае  выход из колеи на перевал безальтернативен, если не считать альтернативой деградацию и распад. Колея – это воспроизведение неправовой государственности, осуществляемое политическим монополистом. Перевал – это выход из неправовой государственности в правовую. Такой выход, согласен с Николаем Сергеевичем, не может быть осуществлен, если его сторонники будут руководствоваться «стратегией подавления противников». Но альтернативная ей стратегия диалога может быть выработана только в самом общественном диалоге. Для него, однако, нужно какое-то общее основание, объединяющее его участников. И если идея правового государства таким основанием может стать, то прорыв на перевал не будет выглядеть заведомой утопией. Но может или нет, мы не знаем. А не знаем потому, что инициировать такой диалог никто до сих пор не пытался.

Это я к вопросу о роли либеральной интеллектуальной элиты. Нам предстоит осознать, что либералы в обозримом будущем претендовать в России на власть не смогут. Все социологические опросы, начиная с 1990-х годов, показывают, что больше, чем на 17% электоральной поддержки, им рассчитывать не приходится…

 

Андрей ПИОНТКОВСКИЙ:
У большевиков до 1917-го было много меньше…

 

Игорь КЛЯМКИН:
Ссылка на большевиков уместна, если вы собираетесь штурмовать Кремль, как нынешний аналог Зимнего дворца. А если нет, то придется искать союзников за пределами либерального сегмента, готовых принять либеральную идею правового государства. И, соответственно, вступать с ними в диалог по поводу того, как это государство в условиях России может и должно быть устроено. По-европейски, по-сингапурски или как-то еще.

А что мы видим в реальной политической жизни? Мы видим, что ни одна из либеральных политических сил не выдвигает хотя бы в качестве стратегической цели изменение действующей российской Конституции. Но при ней ведь преодоление монополии на власть невозможно, так как именно такую монополию она и узаконивает. Самое же печальное заключается в том, что и в среде интеллектуалов вопрос этот интереса не вызывает. Отдельные голоса раздаются давно, но отклика они не находят, а потому и сам вопрос остается на периферии общественного сознания. Не ставит его и Николай Сергеевич, полагающий, очевидно, что предлагаемые им пять шагов на перевал возможны и при нынешнем Основном Законе…

 

Александр МУЗЫКАНТСКИЙ:
Гавриил Попов написал недавно большую статью, в которой представил свои соображения об изменении Конституции. Но какое отношение такие проекты имеют к нашей реальности? Не Конституцией определяется характер власти. Он определяется ментальностью, определяется ценностями…

 

Игорь КЛЯМКИН:
Достоверно пока можно говорить лишь о том, что нынешняя властная конструкция отвечает интересам привластных групп и более широких слоев российской элиты. Поэтому ссылки на народную ментальность, неизбежность такой конструкции призванные обосновать, служат тому же самому. К тому же ментальность меняется не сама по себе, а под воздействием новых институтов. И пока такие институты населению не предложены, пока они не могут быть соотнесены им с собственным опытом, говорить об их ментальном отторжении нет никаких оснований. И уж тем более нет оснований посредством апелляций к ментальности отрекаться от претензий на стратегическую субъектность у либеральных интеллектуалов и политиков.

Давайте исходить из того, что при Конституции, препятствующей воспроизводству персонифицированной властной монополии, наши сограждане никогда не жили. А раз так, то и говорить об отторжении ими правового порядка, альтернативного существующему, не очень-то, мягко говоря, корректно. Александр Ильич Музыкантский сказал, что единовластие заменяет у нас правовые институты. Я же предлагаю руководствоваться другим соображением, а именно, что становление правовых институтов блокируется как раз узаконенным единовластием.

В заключение хочу поблагодарить Николая Сергеевича Розова за его доклад и участие в дискуссии. Все, что я сказал, никоим образом не направлено против макросоциологического подхода как такового. Отдаю себе полный отчет в том, с какими трудностями сталкивается исследователь, используя такой подход применительно к изучению России. Но как бы то ни было,  его преимущества перед другими подходами Николаю Сергеевичу  еще предстоит обосновывать, в чем я искренне желаю ему успеха. Возможно, это проявится и в доказательстве несостоятельности прозвучавшей в ходе обсуждения критики.

Еще раз благодарю Николая Сергеевича, а также всех  участников дискуссии и, прежде всего, уважаемых оппонентов, выступления которых задали  дискуссии тон. Всего вам доброго и до новых встреч!





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика