Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Публикации

Политическое недоверие как позитивный фактор

20.02.2012

Александр Оболонский

В политической науке принято считать, что доверие к «властям предержащим» - факт безусловно позитивный. И, соответственно, низкое доверие или вообще недоверие – вещь негативная. Это почти аксиома. Однако представляется, что реальность далека от подобной одномерной картины. Цель данного текста – посмотреть на проблему с иного угла зрения, исходя из гипотезы, что при определенных условиях именно НЕдоверие становится движущей силой развития, тогда как доверие, особенно в патерналистской его ипостаси, консервирует неблагополучное положение.

И, естественно, в данном контексте не обойтись без тем коррупции и честности властей.

Итак, стандартная презумпция политологического анализа такова: доверие людей к политическим и управленческим институтам, а также к персонам, ассоциирующимся с ними в общественном сознании, – необходимое условие нормального функционирования современного общества. В общем виде это действительно так. Однако не следует упускать из вида, что само доверие, во всяком случае, в обществах современного типа – переменная не независимая, а зависимая, производная. Более того: идеология конституционализма, разделения властей выросла именно на презумпции недоверия к неограниченной власти и привела в современных обществах к доверию ограниченному, условному, основаному на контроле и информированности. Да, общество доверяет неким лицам осуществление определенных политико-управленческих функций, но не в полной мере, не безусловно, а на определенных ограничительных условиях. И одним из таких условий, наряду с компетентностью, ответственностью и т. д., является честность этих лиц.

В современной России, как известно, и с доверием, и с честностью тех, кого принято называть «элитой»[i], ситуация весьма  далека от благополучной.  Поэтому проблема доверия (а, вернее сказать, его дефицита или даже отсутствия) приобрела у нас несколько «специфический» характер. Она нуждается в обсуждении как объектов, так и субъектов доверия, что на простом обыденном языке проявляется в восклицаниях типа «а кому доверять-то?» или «а судьи кто?»

 

Ххх

Сначала посмотрим, как подходят к связанным с этим вопросам различные научные школы. И тут на первый план в качестве индикатора выходит фактор коррупции. Иначе говоря, доверие, честность и коррупция – базовые категории  подобного анализа у представителей различных, даже противоположных подходов к данной проблематике.

Начнем с  «теории общественного выбора». В ее рамках коррупция и уровень доверия связаны явной негативной корелляцией: больше коррупции – доверие ниже, меньше коррупции – доверие выше. В более широком плане сторонники данной теории отмечают негативное влияние коррупции на все экономическое развитие. Влияние, которое  рассматривается в терминах транcакционных издержек, ориентированного на извлечение ренты поведения (rent-seekingbehavior) бюрократии, «дилеммы заключенного (prisonerdilemma)» и т. д. При этом один из эмпирических аргументов состоит в том, что повышение общественного доверия всего лишь на один процент ведет в течение пяти лет  к увеличению ВВП на душу населения  - ни много ни мало – на 660 долларов. Франсис Фукуяма, анализировавший данную проблематику в сравнительном, кросс-культурном аспекте[ii], рассматривает преобладание социального недоверия над доверием как дополнительный налог на любую национальную экономику.

Правда,  Фукуяма дифференцирует типы доверия по его объектам. Доверие к институтам, к деловым партнерам он трактует как фактор позитивный, в то время как доверие внутриклановое или семейное – как фактор негативный и препятствие для модернизации. Он даже ввел понятие «аморальной семейственности» (immoralfamilism). В этом отношении он объединяет в один кластер такие столь разные во многих отношениях общества, как южная Италия и Китай, поскольку в обоих   люди не склонны доверять никому, кроме членов собственной семьи, что, по его мнению, существенно ограничивает потенциал социального капитала, препятствуя тем самым развитию предпринимательских организаций современного типа. Он отмечает отсутствие в этих обществах «промежуточных» добровольных ассоциаций граждан, являющихся каналом взаимодействия между гражданином и государством. В этом смысле Фукуяма, с моей точки зрения,  продолжатель токвиллевской традиции, начало которой положила написанная Алексисом Токвиллем более полутора столетий назад и ставшая классической работа «Демократия в Америке».

Однако существует и иной, так называемый «ревизионистский» подход к проблеме. Не углубляясь в библиографические детали, обозначим его суть: коррупция рассматривается не как патология, а как якобы норма, присущая обществам в период транзита, как неизбежный и даже отчасти положительный механизм для обществ незавершенной модернизации. В этом контексте введено и понятие так называемой «административной ренты» как якобы приемлемого (а то и полезного) механизма регулирования отношений между государственными институтами и бизнесом и, более того, между государством и обществом. В оборот введен даже термин «денежная смазка»[iii], что, впрочем, есть всего лишь перефразирование извечного нашего «не подмажешь – не поедешь».

Однако представляется, что в данном случае мы имеем дело с явной логической подменой сущего должным. Коррупционные отношения тем самым институционализируются как неизбежная и потому якобы нормальная практика. В сущности, легитимируется один из самыхопасных видов преступности.

Его социальная опасность, помимо экономических потерь, обусловлена еще и тем, что преступления совершаются «под щитом и флагом» государства. В этой связи характерна саморазоблачительная проговорка Путина, который, рассуждая  недавно на телеэкране о коррупции, говорил о ней хотя и с легким осуждением, но при этом с эдакой почти отеческой снисходительной теплотой: дескать, нехорошо, конечно, но такая уж у нас, россиян, «ментальность».  Можно легко допустить, что это – неотъемлемый атрибут «ментальности» его круга общения. Его, как говорят социальные психологи, «эталонной группы», а возможно, не исключаю, и личного опыта. Однако проекция его на национальный характер, с моей точки зрения,  оскорбительная подтасовка.

Ведь в переводе на простой язык  слова Путина означают, что казнокрадство, воровство «государевых слуг» и систематическое ограбление ими подвластного населения якобы лежат в природе русского национального характера. А раз так, то и относиться к этому можно «по доброму», как к хоть и неприятной, но вполне терпимой особенности. А вслед за Путиным и клевреты его стали упражняться в том же духе. Так, начальник путинского избирательного штаба бывший кинорежиссер Говорухин, как бы отталкиваясь от названия своего фильма  времен перестройки «Так жить нельзя», заявил, что с коррупцией «жить можно», что она, дескать, «у всех есть». Но ведь в подобной логике затушевываются почти галактические различия в масштабах коррупции - от первых мест, скажем, североевропейских стран в шкале TransparencyInternationalдо нашего 154-го ранга в их перечне. 

Полагаю, что в определенном смысле действия коррупционера посвоим негативным последствиям даже хуже действий уличного грабителя или налетчика. Ведь те действуют сами по себе или, максимум, от лица некой банды, преступной группы. Коррупционер же так или иначе использует полномочия, полученные им от государства, т.е. как бы «прикрывается» государством. Тем самым коррупция есть прямой удар по престижу и авторитету государства, причем в самых разных смыслах и отношениях. А так называемый «административныйрынок» есть ни что иное как торговля ворованным, незаконно присвоеным благодаря служебному положению. Коррупция, такимобразом,  это злоупотребление публичной властью ради частнойвыгоды, ее получение за чужой, общественный счет. Она – крайне разрушительный для общественной морали вид организованной преступности. И это впрямую связано с центральной в данном случае для нас проблемой политического доверия.

Разумеется, коррупция, как и многие другие виды девиантного, преступного поведения, увы, часть нашего мира. Она существовала и продолжает существовать. Однако перескок от объяснения ее причин к любому, пусть даже самому частичному ее оправданию, тем более – с позиций якобы «объективной науки», крайне опасен. Ведь в рамках подобной логики недолго и до оправдания любых преступлений, вплоть до массовых преступлений против человечности – геноцида, депортаций, концентрационных лагерей и, как говорится, далее по списку.

 

ххх

Практика тоталитарных и авторитарных государств, когда публичные интересы приносились в жертву групповым или эгоистическим интересам властителей и их групп поддержки, лишила их – и заслуженно – презумпции безусловного доверия к совершаемым от их лица действиям.  Произошедшая во второй половине ХХ века десакрализациягосударства представляется одним из важнейших «социальныхизобретений» человечества последнего времени. Государство в духе либеральной традиции стремятся поставить на служебное, подчиненное нуждам конкретных людей, место в общей системе социальных отношений. Социально-философский смысл этого процесса – новая реинкарнация либеральных взглядов на место и роль государства. Его гегелевская парадигма интеллектуально мертва, хотя это и осознано далеко не всеми и нравится далеко не всем. Постепенно, не без неизбежных издержек и противоречий, формируется новая модель отношений гражданина и государства, госструктур и институтов гражданского общества. Идет поиск под общим лозунгом «Новое государство для нового мира». И в этом контексте проблема доверия-недоверия также является одной из центральных.

Получившая популярность около трех десятилетий назад и во многом, хотя в разной степени, а также не без неизбежных побочных негативных эффектов и даже частичных разочарований, внедренная в практику разных стран идеология «нового государственного управления» (Newpublicmanagement) – один из конкретных шагов в этом направлении. И в его основе во многом лежит именно определеннная степень недоверия к возможностям традиционной бюрократической модели удовлетворительно отвечать на вызовы сегодняшнего и, тем более, завтрашнего дня, соответствовать меняющимся общественным потребностям. И здесь мы вновь обращаемся к вопросу об  объекте доверия «принципала», т.е. общества к «агенту», т.е. к государству. Иными словами, к вопросу: «кому доверяем?

Однако сам вопрос этот адекватен лишь в рамках современной, «принципало-агентской», а не традиционной «клиентельной» модели, которая получила новую, крайне опасную по своим последствиям, реинкарнацию в посткоммунистической Восточной Европе и особенно в России. Этот процесс точно и глубоко, на наш взгляд, описал венгерский ученый А.Шайо. Вот как он описывет «клиентурно-корруптную атмосферу», сложившуюся в Венгрии и России после распада системы господства компартий. «Для обеих стран было характерно то, что на арене осталась единственная серьезная сила, организующая общество – могущественное, вездесущее или единосущное государство со своими совершенно некомпетентными и нищенски оплачиваемыми чиновниками, которых революция возвела в ранг должностных лиц (во всяком случае, тех из них, кто был неспособен найти себе более доходное занятие, т.е. третьеразрядных чиновников, к которым быстро примкнула первая волна политических протестов)...Бюрократия, оказавшаяся в ведении государства и политической власти, была той архимедовой точкой опоры, с которой они смогли перевернуть мир в свою пользу, т.е. вывернуть общественные и частные карманы... Коррупция зачастую служит не повышению доходов или обогащению чиновников и политиков, а выражает стремление оказать таким путем решающее влияние на функционирование политической и экономической системы, причем отнюдь не в духе свободного рынка и конституционной демократии... Испуганно-угодливые еще в 89-90гг. чиновники сумели удержать свои позиции и, поскольку иного контроля, кроме как со стороны патрона, над ними не было, постепенно обнаглели. Вместе с должностями чиновники сумели сохранить и систему институтов, противостоящую свободной конкуренции и обеспечивающую гоударственные и частные привилегии и монополию …Антикоррупционные меры останутся пропагандистскими трюками грабящих друг друга элит, пока они не перейдут в руки таких общественных сил, которые действительно заинтересованы в гласности действий правительства и разоблачаемой в результате этой гласности непорядочности».[iv] Автор решительно отвергает идею о любой, даже ограниченной полезности коррупции в период транзита, показывая, что кратковременный  положительный эффект от перехода собственности в руки «эффективных владельцев» быстро гаснет, а господство новой номенклатуры убивает развитие.

Этот вопрос, к несчастью, весьма актуален для современной российской действительности, причем не только в практическом, но и в научном плане. Дело в том, что некоторые отечественные авторы, очевидно, в целях легитимации, апологетики описанной патологической системы не только широко оперируют термином «ресурсного государства», но и обосновывают его как особую,  якобы полезную норму отношений государства и общества. В рамках институциональной экономической теории подобная система описывается как модель «стационарного бандита» (М.Олсон) или как «бондинг» (от bond- связь) т.е.  формирование некой группы, внутри которой действуют механизмы определенного доверия и взаимозащиты «своих» людей, включая покрытие незаконных и даже преступных действий.[v] Такая группа может быть и весьма значительной по числу членов, и охватывать людей из формально разных государственных структур, например – избирательных комиссий или полиции и судов.

Наиболее яркий и свежий пример – совершение в ходе недавних выборов представителями разных уровней и звеньев власти массовых правонарушений в пользу одной партии и отказ формально независимых судебных органов адекватно реагировать на них. С моей точки зрения, этот феномен более чем уместно рассматривать в категориях организованной под флагом государства преступности,  мафиозного захвата или даже перерождения государства. А из анализа А.Шайо вытекает, как представляется, следующий вывод: после краха властной монополии коммунистических структур и в условиях отсутствия укорененного гражданского общества номенклатура обладателейгосударственных должностей стала главной реакционной силой, главным препятствием на пути прогресса.  И это имеет самое непосредственное отношение к рассматриваемой дихотомии доверия-недоверия.

Вообще традиционная модель доверия к власти подвергается последние десятилетия серьезной ревизии даже в демократических странах. Произошла десакрализация государства в общественном сознании там, где она существовала, и растет настороженная неприязнь к нему там, где ее не было. Уроки тоталитаризма даром не прошли. Престиж государства существенно понизился. Об этом свидетельствуют эмпирические данные по многим странам. В некоторых отношениях люди просто перестают доверять государству. Прежние, веками апробированные государственные механизмы становятся все менее адекватными. Поэтому происходит отторжение, «делигитимация» существующей системы отношений между государственной бюрократией и гражданским обществом, стремление к пересмотру классического «общественного договора» между ними. Проявления этого – с одной стороны,  социальные и, что существенно, интеллектуальные протесты, с другой - происходящие в ответ на них очень серьезные перемены и в устройстве бюрократии, и в ее отношениях с обществом. 

Приведем в этой связи некоторые фрагменты из «провокативного доклада», сделанного еще в 2005 г. и послужившего основой для дискуссий в международном интеллектуальном сообществе «Демос» во время мероприятия с характерным названием – «Форум о будущем систем правления». «Классовые либо партийные формы аффилиации отмирают, уважение к традиционным формам власти, исходит ли она от парламента или из лаборатории ученого, упало. С 70-ых годов многие страны стали свидетелем фундаментальных изменений в масштабах, сфере и формах действий государства. Многие государства отошли от прямого вовлечения в процесс предоставления услуг и переориентировались на посредничество, координацию и регулирование услуг, предоставляемых другими – частным и добровольным секторами... Это – радикальная трасформация роли правительств. .. Каждый день мы читаем о новых скандалах и не вызывающих доверия действиях политиков и чиновников повсюду в мире. Евробарометр показывает, что более трех четвертей американцев и европейцев не доверяют политическим партиям. .. люди в обществах постмодерна более критичны и требовательны, а уважение к власти определенно снижается... внеэлитные формы политического участия все более распространяются.[vi]

Процессы эти идут в разных странах, в очень разных формах, как «сверху», так и «снизу» – в амплитуде от очень умеренных и неохотных реформ в странах континентальной Европы, через весьма серьезные «антибюрократические» реформы, предпринятые правительствами англо-саксонских стран и вплоть до событий «арабской весны» и акций типа «захвати Уолл-стрит». Они начались не вчера, а лет 30 назад, потом произошел некоторый спад, а сейчас идет и нарастает новый подъем. На мой взгляд, истинный масштаб и последствия процесса еще в полной мере не осознаны. И это опасно, особенно для России, поскольку и наши государственные институты, и преобладающая часть работающих в них людей явно неспособны к адекватной, т.е. не консервативно охранительной, а позитивной, способствующей развитию, реакции на его проявления.

Сложившееся у нас полицейско-чиновничье государство сквазидемократическим фасадом в его нынешнем виде и формах с очевидностью вошло в полосу кризиса и не в состоянии отвечать на вызовы времени. Думается, все это – следствие как заложенного еще в Конституции 1993 г. несовершенства институтов, допускающих возможность властного авторитаризма, так и воплощения этой возможности в реальность, причем в худших формах, руками персон, оказавшихся в 2000-е годы у рычагов власти.

Разумеется, реформа институтов критически важна. И каждый год отсрочки с ее проведением будет порождать все новые отрицательные эффекты. Выход из этого «порочного круга» будет стоить обществу, т.е. всем нам, все дороже и дороже. Да и до критической «красной линии», за которой нас ждут лишь разные катастрофические сценарии, на мой взгляд, не столь уж далеко. Однако это условие необходимое, но недостаточное. Институты решают не все. Они – артефакты. А действуют люди. И даже хорошие институты, оказавшись в распоряжении людей с разложившейся моралью, с деформированной шкалой моральных ценностей, либо бездействуют, либо действуют избирательно, по «понятиям», обслуживая далекие от общественных нужд групповые и даже личные интересы и тем самым становятся контрпродуктивными.  Простейший пример: без корпуса честных судей – совсем не героев, а просто честных перед собой и своей профессией людей  – никакая реформа судебной системы не совладает с нашим «шемякиным правосудием».  И тут не обойтись без обращения к мотивам, по которым люди совершают те или иные поступки.

Д.Юм в «Трактате о человеческой природе» писал, что поступками людей управляют три основных мотива: интересы, привязаности и принципы. В реальности и, тем более, в субъективном мире человеческого сознания они чаще всего переплетаются, и в конечном итоге срабатывает некая их комбинация. Однако при этом не существует их жесткой иерархии, как полагают и говорят сторонники безусловного господства эгоизма как главного мотиватора. Да, эгоизм – мотив мощный и во многих случаях решающий. Во многих, но далеко не всегда. Порой – и не столь уже редко – он уступает место принципам или, иными словами, совести человека.

Как пишет один из ведущих современных либеральных аналитиков проблематики «человек-государство» Ч.Кукатас, «при анализе человеческого поведения совесть становится не менее важна, чем личные интересы, и отнюдь не из-за того, что люди всегда подчиняются диктату совести, забывая о личных интересах. Все дело только в том, что время от времени (выделено автором. – А.О.) совесть оказывается сильнее личных интересов. Юм понимал это, когда отмечал поразительную непримиримость религиозных конфликтов.»[vii]  А то, что мы исчезающе редко можем наблюдать приоритет принципов над интересами в нашей государственной машине, на мой взгляд, следствие не какой-то якобы неизбывной «порочности» человеческой натуры или «российской ментальности», а целенаправленной негативной селекции людей, туда попадающих, их “понижающего отбора». И тут мы возвращаемся к главному предмету наших тревог и размышлений – к  государственному аппарату и составляющим его людям.

ххх

Наблюдающаяся в современном мире различная по формам проявления и интенсивности, но единая по своей базовой сути тенденция падения престижа государственных институтов и роста недоверия к представляющим их персонам некоторые даже называют «административной», «постбюрократической», «менеджериальной» революцией. На мой взгляд, это - риторическое преувеличение.  Однако глубину и характер уже произошедших и, тем более, возможных в недалеком будущем перемен нельзя и недооценивать. Происходит весьма серьезный по масштабам и последствиям сдвиг в самих основах отношений между гражданами и государством.  И толчком к нему далеко не в последнюю очередь послужило именно недоверие общества в лице его интеллектуально продвинутых сегментов к власти в ее традиционных формах.

Государства, наиболее чувствительные в социально-политическом плане – прежде всего англо-саксонские, но не только они – сделали из этого достаточно серьезные, продиктованные прагматизмом, организационные выводы.  Многие из связанных с этим механизмов я описал в различных публикациях, в частности, в изданной «Либеральной миссией» книге.[viii] В рамках данной статьи я затрагиваю лишь один из них, тот, который непосредственно связан с ее темой и практическими мерами, которые должны стать следствием осознания факта общественного недоверия к носителям власти, прежде всего – к корпусу чиновников.

Имеется ввиду опыт английской Комиссии по гражданской службе. В настоящее время этот весьма необычный и по принципу формирования, и по функциям, и по форме функционирования орган является, может быть, самым показательным символом кардинальных перемен в основах подхода к кадровой политике на гражданской службе в нынешние времена «пост-бюрократической революции». Это ведомство, недавно отметившее 150-летие своего существования, вплоть до  конца 90-ых годов было довольно обычным ведомством «по кадрам».  Однако теперь ситуация принципиально иная. Комиссия состоит из одиннадцати «комиссионеров», назначаемых на пятилетний срок на основе частичной занятости (совместительства) и, что представляется кардинально важным, главным образом, не из числа государственных служащих, а извне, из числа авторитетных людей, обладающих опытом работы на заметных публичных должностях в общественном и частном секторах. Так, недавний состав Комиссии возглавляла крупный адвокат, авторитетный член Английского юридического общества, к тому же одновременно бывшая и главным распорядителем  по организации Олимпийской лотереи. В ее состав входят люди с опытом работы в различных культурных, коммерческих, медицинских, образовательных  организациях, журналист, вице-президент университета, административный директор Британского музея, сотрудники всевозможных консультативных и инспекционных фирм, бывший член совета британской ветви фирмы «Макдональдс» и т.п.

Концепция такого подбора – передача функции формированиякорпуса чиновников под контроль и в руки не профессиональных аппаратчиков, а тех, кто имеет с ними дело с другой стороны – со стороны общества, являясь потребителем предоставляемых ими услуг. Стоит привести несколько мест из программного документа Комиссии: «Комиссионеры осуществляют контроль над назначениями на гражданской службе и соблюдением при этом стандартов…Ключевые ценности  - честность, порядочность, объективность, беспристрастность и отбор на основе заслуг и достоинств… Мы – рядовые граждане, представители обычного населения. Мы принесли с собой наш различный опыт и интересы, которые мы приобрели, работая в государственном, частном и общественном секторах. Это, по нашему мнению, дает нам понимание того, как гражданская служба может лучше служить народу и заработать его доверие… Наше коллективное знание хорошей практики, существующей за пределами гражданской службы, представляет в этом отношении особую ценность». [ix]

    Комиссия - независимое агентство, в круг полномочий которого входит:

 - окончательное рассмотрение и утверждение  на основе принципов «мерит систем» кандидатур примерно на 600 должностей входящих в перечень старших гражданских служащих (они подразделяются на 4 градации);

- издание и доведение до общего сведения Кодекса найма служащих, регулирующего соответствующие процедуры на всех уровнях службы;

- контроль за его соблюдением непосредственными нанимателями;

- распространение примеров положительной практики найма;

- рассмотрение, в качестве высшей инстанции, жалоб на нарушение Кодекса.

Комиссия имеет относительно небольшой штат сотрудников, действующих при этом весьма эффективно. На заседаниях, где решается вопрос о назначении на  должности старших служащих, председательствует один из членов Комиссии; в нем также участвуют постоянный секретарь соответствующего министерства (агентства) и сотрудник его кадровой службы… В ходе заседания возможно проведение собеседования с каждым из претендентов. Найм на все прочие должности, за исключением шестисот высших, осуществляют кадровые службы самих учреждений. Но Комиссия осуществляет по отношению к ним функцию мониторинга их деятельности по кадровым назначениям. Исключение из открытого конкурса составляют временные назначения на срок до 12 месяцев, а также, в некоторых случаях, должностные перемещения служащих. Все это достаточно детально прописано в Кодексе найма.

Главный смысл этого опыта - реальное, а в некоторых отношениях и решающее участие представителей гражданского общества в найме чиновников на государственную службу. Еще раз подчеркнем: общество  само нанимает чиновников себе на службу. На мой взгляд, это почти беспрецедентный прорыв к модели государства будущего, к «постбюрократическому» обществу.

Описывая этот опыт, говоря о его «прорывном» характере и перспективах его применения в России, порой сталкиваешься с недоверчивым скептицизмом, сводящимся, впрочем, к неверию в возможность набрать в наших условиях персонал для таких комиссиий – людей честных, компетентных, с чувством социальной ответственности. Однако я не столь пессимистичен относительно человеческих качеств современных россиян. Более того, я полагаю, что именно эта часть зарубежного опыта для нас жизненно важна. Что может быть лучше для столь необходимых и, надеюсь, неизбежно предстоящих в недалеком будущем серьезных кадровых перемен в наших коррумпированных и неэффективных говударственных структурах?

К тому же есть и еще одно, дополнительное, обстоятельство. Пожизненная административная карьера не отвечает объективным потребностям мира ХХI  века. Персонал на разных этажах управления и власти должен периодически и регулярно меняться, обновляться. В эти органы должны приходить люди из других секторов рынка труда, получившие иной опыт. А сейчас кроме этого необходима и достаточно серьезная разовая их очистка, в чем-то даже сродни люстрации. Таким образом, создание у нас чего-то подобного английским комиссиям позволило бы решить две задачи – и одноразовую тактическую, т.е. очистить аппарат государства от недостойных людей, и долговременную стратегическую, создать фильтр, препятствующий проникновению туда подобных людей в будущем.

ххх

Мы в России столкнулись за последние 20 лет с феноменом обманутого доверия. За этим стоит целый ряд факторов и конкретных обстоятельств.

Сначала, в конце 80-х – начале 90-х, произошла неизбежная в подобные моменты истории «революция завышенных ожиданий». В общественном сознании едва ли не доминировали представления, что достаточно будет демонтировать обанкротившуюся во всех отношениях – идеологически, экономически и политически – советскую систему,  ввести в политику демократические процедуры, и  «все будет хорошо». Однако пришедшая на смену достаточно суровая реальность погасила эту эйфорию.

Вторым фактором стало произошедшее буквально в один момент гигантсткое имущественное расслоение общества, причем механизм фантастического мгновенного обогащения немногих на фоне падения и без того невысокого жизненного уровня большинства сограждан воспринимался как явно несправедливый  (по сути, он таким и был, но сейчас не об этом речь).

Третим послужила очевидная эрозия государственных институтов, особенно их неспособность сколько-нибудь эффективно защищать жизнь и собственность людей.

Далее, вместо ожидавшейся демократизации государства произошло резкое падение его эффективности в целом ряде жизненно важных для «простых людей» областей.

Героические и в целом успешные усилия правительства  Ельцина-Гайдара по спасению страны от реальной экономической и политической катастрофы, позволившие отойти от края вполне реальной пропасти, на таком фоне не были оценены обществом по заслугам. К тому же у рычагов управления постепенно оказывалось все больше людей, мягко выражаясь, сомнительных моральных качеств. В ситуации «клондайка», т.е. беспрецедентного по своим масштабам перераспределения богатств и при крайне ослабленном правовом регулировании связанных с этим процессов, работал упомянутый выше «понижающий отбор», негативная селекция кадров управленцев. В 2000-е же годы и вообще произошло криминальное перерождение государственных структур, которое многие не без оснований называют мафизацией государства.

Гигантский рост самых разных и изощренных видов коррупции – лишь один из ее симптомов. Другой, не менее страшный по своим последствиям – разочарование в демократии. Впрочем, перечень как негативных факторов, так и отражающих их симптомов можно продолжать достаточно долго, по-разному их классифицируя, группировуя и ранжируя, по-разному выстраивая и обосновывая причинно-следственные связи между ними. Это отдельная исследовательская и полагаю, не самая важная в данный момент задача.

Для нашего нынешнего сюжета существенен сам факт наступившего социального разочарования. И, как следствие, утраты доверия к тому слою и к тем персонажам, что без доли самоиронии и просто здравой самооценки именовали себя властью и даже «элитой». 2000-е годы – это эра восторжествовашего социального цинизма «верхов» и естественной ответной реакции - политического недоверия к ним «низов».  И, возможно, классическая категория «отчуждения» даже не полностью отражает всю степень, всю глубину произошедшего в эти годы разрыва между людьми и государством.

Однако нет худа без добра. Постепенно стало формироваться то, что фон Хайек  в своей «Дороге к рабству» назвал «здоровым либеральным презрением к власти». И позитивная роль недоверия к власти не сводится только лишь к лишению мандата доверия конкретных  ее носителей. Это лишь полдела. Не менее важно и перспективно, что недоверие имеет тенденцию распространяться и в целом на систему, вознесшую далеко не лучших людей и при том не позволяющую эффективно их контролировать, ограничивать их аппетиты и злоупотребления и смещать их. И распространяться заслуженно. Не просто лишаются легитимности конкретные персоны, а размывается сам авторитарный синдром. То, что М.Урнов удачно, на мой взгляд, охарактеризовал как «индивидуалистический патернализм» и «опасные химеры переходных обществ... сочетание крайних форм индивидуализма с не менее крайними патерналистскими ожиданиями от государства».[x] Одим из важных интеллектуальных последствий этой делигитимации авторитаризма как вида государственнической идеологии стало осознание опасности, исходящей из самой системы «персоналистской власти» (термин введен М.Красновым). Что, в частности, нашло отражение в разработанной группой под его руководстовом  проекте новой Конституции России.

К сожалению, разрушение патерналистских, да и других традиционалистских установок в массовом сознании – процесс не быстрый, идущий неравномерно, с попятными движениями, а также распространяющийся не на всех субъектов патерналистской системы. Так, фигуру Путина – главного ее современного воплощения в России – он пока что лишил доверия в наименьшей степени. И дело даже не только в его добровольных и недобровольных сторонниках, в кавычках и без. Ведь даже многие из тех, то не приемлет его персону, задают якобы не имеющий на сегодня ответа вопрос: «А кто вместо?» То-есть и многие противники лично Путина мыслят в рамках все тех же патерналистских, подданнических представлений. В этом смысле они, увы, не переросли  уровня механика Романа Звягина из рассказа В.Шукшина, который, слушая, как сын заучивает наизусть знаменитую «Русь-тройку» из гоголевских «Мертвых душ», вдруг задался простым вопросом: «А кого Русь везет? Кто в тройке-то? Чичиков? Мошенник, шулер, прохиндей! И это ему все дорогу уступают?!»[xi] Хуже того, к нашему «чичикову» в тройке этот вопрос почему-то пока обращен в наименьшей мере. А больше почему-то к его кучеру – едросовским «селифанам».

К счастью, ситуация меняется.  Рубеж 2011-12 годов показал, что общество взрослеет, избавляется от подданническо-патерналистских иллюзий, по крайней мере, в своей продвинутой, рефлексирующей части. И пусть пока эти люди пребывают в арифметическом и, следовательно, электоральном меньшинстве. Время работает именно на них, на «белые ленты», а не на их оппонентов, которым, по знаменательной проговорке пропутинских митингов, «есть что терять». Заметим попутно, что эти потери имеют самый различный масштаб и характер. От неправедно нажитых состояний,  близости к потокам перетекания бюджетных денег, удобного места в системе коррупционных отношений,  небезвыгодных ролей ученых приказчиков, придворных псалмопевцев и проплачиваемых профессиональных обличителей назначаемых «супостатов»  до унизительной зависимости от дотационных и иных бюджетных подачек. Подачек, которыми подкармливают, например, учителей, а также работников заведомо убыточных и потому ненужных никомиу кроме их работников предприятий. Дабы не впадать в «грех обличительства» и не уходить от основной темы статьи, ограничусь напоминанием известной мысли: тот, кто, выбирая между свободой и благополучием, отдает предпочтение благополучию, в итоге не получает ни того, ни другого.

 

И последнее. Недоверие к носителям власти разных уровней совсем не эквивалентно так называемому «голому отрицанию». Оно содержит огромный позитивный, конструктивный потенциал. Сегодня его квинтэссенция -  стремление к выработке новой, сетевой, преимущественно горизонтальной системы отношений в обществе, между людьми и их объединениями. В этой системе государство, разумется, сохраняется, но роль и место его становятся более ограниченными, Словом, идет поиск «нового государства для нового мира».

Полагаю, по отношению к этому новому государству, лишь контуры которого мы сейчас можем скорее даже угадывать, чем наблюдать, доверие возродится, но уже на принципиально иной основе. И помогут нам в этом, как мне кажется и хочется верить, во-первых, взаимопомощь, которую Петр Кропоткин считал одним из главных факторов эволюции, и, во-вторых, доля здорового идеализма, который Сергей Ковалев  охарактеризовал как отнюдь не беспочвенную прекраснодушную мечтательность, а как вещь вполне практическую[xii], позволяющую вырваться наконец из дурной бесконечности «дня сурка» - тупиков геополитического и патерналистского ложного сознания.


 

[i]  Кавычки означают, что у меня просто «язык не поворачивается» всерьез использовать это, как никак, имеющее некую положительную смысловую нагрузку, слово применительно к прослойке людей, ныне монополизировавших у нас политико-управленческую деятельность.  

[ii] Фукуяма Ф. Доверие.  Социальные добродетели и путь к процветанию.

 М. 2004.

[iii]  Его ввел С.Хантингтон, причем как раз полемизируя, хотя и с оговорками, с предположением, что коррупция на определенных этапах якобы способствует развитию. 

[iv] Шайо Андраш. Система клиентуры и коррупция в посткоммнистическом правовом государстве.  Материал был подготовлен для Центра конституционных исследований МОНФ.

[v] Об этом см., напр.: Аузан А. Институциональная экономика для чайников. М. 2011. С. 70-71.

[vi]Skidmore P, Bound K. Governance as jazz: meeting the adaptive challenge.  A paper produced in advance of the British Council/Demos Governance Forum to be held in London in March 17th-18th 2005.

[vii] Кукатас Ч. Либеральный архипелаг теория разнообразия и свободы. М. 2011. С.94.

[viii] Оболонский А.В. Кризис бюрократического государства. Международный опыт и российские реалии. М.2011.

[ix]Supporting an Effective and Impartial Civil Service. Civil Service Commissioners Annual Report. 2005-2006. P7.

[x] Урнов М.  Роль культуры в демократическом транзите. ОНС. 2011. No 6. С.15.

[xi] Шукшин. В.. «Забуксовал.» Рассказы. М. 1985. С.219-225.

[xii] Ковалев С. Прагматика политического идеализма. М. 1999.





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика