Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Российская ментальность и вызовы времени

19.03.2012

Недавно Фонд «Либеральная миссия» выпустил книгу «Куда ведет кризис культуры?». В нее включены материалы цикла междисциплинарных семинаров, на которых обсуждались самые разные аспекты темы. События, происходившие в стране после декабрьских выборов в Государственную Думу, – это новый опыт, проливающий дополнительный свет и на характер переживаемого Россией кризиса культуры, и на перспективы ментальной трансформации российского общества. Эти проблемы и было предложено обсудить на очередном Круглом столе одновременно с представлением книги «Куда ведет кризис культуры?». Итак, почему и как меняется ментальность народов? Протест «рассерженных горожан»: трансформация ментальности или... что? Возможно ли сознательное воздействие на ментальность? Если да,то кто и каким образом может на неевоздействовать? В дискуссии приняли участие эксперты фонда, в том числе и авторы вышедшей книги – Игорь Яковенко, Алексей Давыдов, Алексей Кара-Мурза, Вадим Межуев, Эмиль Паин, Андрей Пелипенко. В Приложении к стенограмме обсуждения размещен также присланный нам текст петербургского культуролога Сергея Циреля, в котором он дает свои ответы на предложенные вопросы. Вел Круглый стол вице-президент  «Либеральной миссии» Игорь Клямкин, он же один из авторов и научный редактор издания.


Игорь КЛЯМКИН:
Добрый вечер, коллеги. Формальным поводом для нашего сегодняшнего собрания явился выход книги «Куда ведет кризис культуры?», составленной из материалов междисциплинарного семинара, который работал в «Либеральной миссии» в 2010-2011 годах.  Но книгу мы обсуждать не будем - и потому, что  обычно книги не обсуждаем, и потому, что она настолько многоплановая, что обсуждать ее было бы затруднительно. Из всего многообразия ее тематики мы выбрали для сегодняшнего заседания один аспект, выражаемый словом «ментальность». И сделали это не случайно.

Не для кого из вас не секрет, что  на ментальность российского общества и отдельных его представителей, как на главный тормоз прогресса,   давно уже ссылаются не только ученые культурологи. Слово вошло в повседневный язык  и используется как универсальное объяснение всего и вся. Путин у власти потому, что у народа такая ментальность. Бюрократический и ментовский произвол – по той же причине. Поэтому и суды судят так, как судят, поэтому беспредел в Кущевской и все остальное. Слово приобрело отчетливо выраженную политическую окраску, оно охотно используется и апологетами нынешней российской власти, и ее непримиримыми критиками, и теми, кому эта власть не нравится, но кто готов мириться с ней как с меньшим из возможных зол.

О том, как разные политические смыслы, которыми  наделяется понятие ментальности, перетекают друг в друга, можно судить по публичной риторике братьев Михалковых. Младший, Никита Сергеевич, будучи последовательным русским традиционалистом, воспевает  ментальность россиян как их ценнейшее достояние, как главный источник всех наших побед и свершений. А потому и основную  задачу видит  в том, чтобы ее сохранить, не дать ей размыться. Чтобы холить ее и лелеять. Старший брат, Андрон Сергеевич, ощущает себя, наоборот, русским западником, и российская ментальность в его глазах – синоним российского варварства, то есть то, что подлежит не сохранению, а преодолению. Но  при этом  по странному семейному или какому-то другому  стечению обстоятельств политические позиции у них очень близки.

Позиция Никиты Сергеевича выражается в том, что он снимает о Путине фильмы и выступает  доверенным лицом в его президентской компании – потому, надо полагать, что Путин олицетворяет собой российскую ментальность и является самым надежным гарантом ее сохранности. Но и Андрон Сергеевич выступает в роли путиниста, хотя и несколько стыдливого. «Я не за Путина, - говорит он, – я против хаоса». Подразумевается, что при наличной российской ментальности без Путина ничего, кроме хаоса, быть не может, и преодолевать ее, помимо Путина, тоже некому. Получается, таким образом, что ссылки на ментальность, наделенной божественным значением либо значением дьявольским, причем не важно, каким именно, служат охранению политического статус-кво в лице его главного персонификатора.

Кто-то скажет, что объяснять путинизм и все его следствия народной ментальностью – вовсе не значит его оправдывать. Что критика этой ментальности не исключает критического отношения к путинизму, а вполне органично с таким отношением сочетается. Я знаю, что среди  присутствующих есть люди, которые  так думают. Но не надо, полагаю, доказывать, что такая критика продуктивна лишь в том случае, если  ментальность не есть нечто неизменное и нам предзаданное, как генетический код, если  она сама может меняться. Может или не может? И если да, то почему и как она обычно меняется?

В ходе наших семинаров мы этого вопроса неоднократно касались, но специально его не обсуждали. Сегодня он предложен вашему вниманию. Хотелось бы также под этим углом зрения осмыслить и оценить протестное движение «рассерженных горожан» после декабрьских выборов в Государственную думу. Движение, в котором некоторые аналитики усмотрели трансформацию ментальности и даже «ментальную революцию». Насколько оправданны такие оценки? С другой стороны, мы наблюдали организованное властями контрдвижение, символом  которого стал митинг на Поклонной горе. Правомерно ли говорить, что речь идет о ментальном расколе общества? Если правомерно, то какие типы ментальности в нем сегодня противоборствуют? Как их можно охарактеризовать и каковы перспективы их противостояния?

В свою очередь, вопрос о перспективах влечет за собой и вопрос о том, можно ли на изменение ментальности сознательно влиять. Если да, то кто и как способен на нее воздействовать? О чем свидетельствует в данном отношении мировой опыт?

Свое мнение по этим вопросам сначала выскажет Игорь Григорьевич Яковенко – один из  участников нашего семинара. Потом я предоставлю слово другим его участникам, здесь присутствующим. А потом – всем, кто пожелает высказаться. Пожалуйста, Игорь Григорьевич.

 

Игорь ЯКОВЕНКО (профессор Российского государственного гуманитарного университета):
«Ментальность начинает изменяться в тот момент, когда культура критически утрачивает эффективность»
Коллеги, как человек гуманный, я уберегу вас от определений ментальности и долгого разговора  о природе этой сущности. О ментальности сегодня говорят абсолютно все. Каждый из вас имеет некоторое, скорее интуитивное, представление о ней, а строгое определение требует пролигомен и говорит что-то лишь сугубым специалистам. Говоря же совсем коротко, понятие ментальности описывает то, как, каким образом  мы думаем. Подчеркиваю, не что  думаем, а как думаем.

Мы не очень понимаем, как  устроена эта сфера человеческой психики, но ее проявления доступны наблюдению.  Ментальность  императивна, она задает способы понимания мира,  задает наши реакции на те ситуации, в которые мы попадаем, а также формы и векторы творческой активности. Можно сказать, что таким образом задается воспроизводство культуры. Позвольте мне дальше в вопрос о том, что такое ментальность, не углубляться.  

Несколько слов  о  книге «Куда ведет кризис культуры?», которая явилась поводом для нашей  сегодняшней встречи. Книга эта стала результатом на редкость продуктивных междисциплинарных диалогов, проходивших в  «Либеральной миссии». Диалогов, которые, на мой взгляд, доставили огромное удовольствие их участникам.  Вадим  Межуев, вижу,  улыбается – как я понимаю, в знак согласия.

Речь шла о кризисе  российской культурной  системы, которая  находится в драматических отношениях с реальностью, историческим императивом, задачами и перспективами модернизации.   Участники  диалогов  с разных  дисциплинарных и мировоззренческих позиций размышляли о природе этого кризиса и возможных направлениях его развития. Размышляли, по-моему, очень интересно, и тем, кто с книгой еще не успел познакомиться, настоятельно советую это сделать. Уверен, что не пожалеете.

Надо сказать, что   выводы большинства участников нашей совместной работы были не слишком утешительными. И это понятно, ибо над нами довлела  реальность нулевых годов. События, происходящие в стране после декабрьских выборов в Государственную Думу, позволяют увидеть заявленное  проблемное  пространство в несколько ином  ракурсе.  Мы стали свидетелями политической  активности, возникшей, казалось бы, на голом месте. Свидетелями того, как весомая  часть общества демонстрирует гражданскую и политическую  субъектность.

Мы видим, что процессы самоорганизации, разворачивающиеся  после декабрьских выборов, не породили привычного для России харизматического лидера. И  это можно только приветствовать. Многосубъектность протестного движения  способствует становлению  современного политического сознания, что  дает обществу  шанс на смену традиционныхвластных отношений и замещение их полноценнойполитической практикой. Насколько оно сумеет этим шансом воспользоваться, пока не ясно. Тем не менее,  о  новом  уровне зрелости определенных сегментов общества говорить правомерно.

До  недавних пор нам была явлена непреоборимая  сила исторической инерции. Между 1991-м  и  2011 годами  мы могли наблюдать, как институты и практики, привнесенные в нашу жизнь революционной эпохой, отмирали или  вырождались в пустые формы. На их место возвращались традиционные практики и привычные механизмы социального взаимодействия. Эти тенденции общественного  развития, как я уже говорил, не могли не сказаться на содержании наших междисциплинарных диалогов.

Мне вместе с некоторыми другими участниками довелось представлять в них  две  дисциплины -  культурологию и цивилизационный анализ. Эти дисциплины последовательно разрабатывают два взаимосвязанных проблемных пространства. С одной стороны, они выявляют устойчивые структурные связи  и  механизмы  наследования культурного опыта. С другой – исследуют механизмы социально-культурной динамики. Пока торжествовала историческая инерция, мы и фиксировали свое внимание, в основном, на устойчивом. Однако рано или поздно все в мире меняется. И тогда исследовательский акцент переносится на процессы  изменений. Поэтому  я  и предлагаю начать разговор о стратегии преобразования базовых оснований культурного сознания.

Прежде всего, возникает принципиальный вопрос: можно ли  в принципе трансформировать устойчивые цивилизационные  образования?        Чаще всего люди со стороны трактуют  сторонников цивилизационного видения  истории как эсенциалистов, утверждающих наличие неизменных и вечных качеств вещей, объединенных некоторой родовой характеристикой. Раз, мол, у России сложилась некоторая ментальность, то быть ей таковой  навечно. Но ничего общего с подходом, который я представляю, это суждение не имеет. В нем  содержится  имплицитная уверенность в вечном характере объекта «Россия», что есть чистая химера. Ничто не вечно, а иррациональная убежденность в вечности «своего» народа или его культуры – одна из универсальных иллюзий, которую любая  культура формирует у  своих носителей. 

Да, локальные цивилизации  в своих базовых характеристиках весьма устойчивы. Но они, тем не менее, конечны. Они  подвержены трансформациям, в том числе и весьма глубоким, и существуют ровно до тех пор, пока позволяют воспроизводить себя в конкурентной среде других культур. Людям, далеким от профессионального интереса к истории цивилизаций,  снятие конкретной   цивилизации чаще всего представляется в виде страшной катастрофы. Типа той, что случилась с  Константинополем в 1453 году.   Между тем, цивилизации могут уходить в прошлое и перерождаться  сравнительно спокойно. Греко-римская цивилизация античности исчахла в IVV веках, однако жители Рима существовали в убеждении континуитета античного мира.  Коронация Карла Великого в 800 году копировала классические римские образцы. Иными словами, гибель одной цивилизации и рождение  на ее месте другой могут не осознаваться в полном объеме прямыми участниками (или объектами) процесса самоорганизации цивилизационных систем.

Этот процесс протекает в виде кризисов, которые открывают окно возможностей  качественных трансформаций. Масштаб кризиса, который переживает Россия сегодня, и который мы обсуждали в ходе наших диалогов, на мой взгляд, до конца не осознан.  Его глубину  маскирует человеческая психика, поскольку   думать об этом страшно. Его прячет идеология, затушевывают благоприятные конъюнктуры цен на энергоносители. Реально же Россия сходит с исторической арены. Я имею в виду ту Россию, к которой  привыкли  люди старших поколений.  Россия XIXXX веков, великая мировая держава, а потом  сверхдержава, которая распоряжалась судьбами мира, - это уже история.  Кризис такого масштаба  создает предпосылки для мутаций,  разрывающих с системным качеством культуры. Альтернатива   радикальной трансформации – распад социокультурной целостности России (она же русский мир, русская цивилизация). 

Русская культура  критически утратила эффективность. Данная истина табуирована к осознанию и произнесению. Однако люди переживают  и схватывают  ее  на дорациональном уровне и  соответствующим образом выстраивают свое поведение. После 1990 года из СССР/РФ выехали миллионы  граждан. И это  –  массовая реакция   на утрату эффективности.

Напомню, культура является стратегией бытия человека. И хотя  всякая культура  внушает своим носителям, что они существуют для культуры,  на самом деле реальность иная:  культура  есть технология человеческого бытия. И любой человек, отдает он себе в этом отчет или нет, все время отслеживает меру эффективности  родной культуры.  Между прочим, именно поэтому для обывателя во все времена так важны сообщения о наших победах и одолениях, о том, что наши дела идут хорошо.  А  когда эта благостная картина начинает меняться, тогда и проблематизируется общекультурная ситуация.

Отсюда и мой ответ на первый вопрос, вынесенный в программу нашего обсуждения. Вопрос о том, почему меняется ментальность народов. Я отвечаю на него следующим образом.  Ментальность живет в психике носителей культуры, задает  базовые характеристики человеческого поведения   и представляет собой ядро локальной цивилизации. Изменяться же она, ментальность, начинает в тот момент, когда культура критически утрачивает эффективность.

Конфликт базовых установок по-разному разворачивается в слое идеологов и  творцов нового и  в слое, по преимуществу  репродуцирующем культуру.  Идеологи и творцы нового рождают инновации, имеющие качественно новый характер. Это могут быть доктрины и учения, технологии, новое мироощущение, которые позволяют ответить на вызов истории. Репродуцирующий культуру слой ее носителей не обременен рефлексией, но чувствует, что что-то не так. Он остается верен традиции дольше всех и перетекает к новым формам  тогда, когда они явлены ему в опыте и очевидным образом становятся  доминирующими.

Как в свете сказанного можно ответить на второй предложенный нам вопрос – о ментальной природе протеста «рассерженных горожан»? Я полагаю, что протест этот не имеет прецедентов в нашей истории. Он свидетельствуют о том, что в обществе как раз и разворачивается процессосознания того, что  культура критически  утратила эффективность.Говорить с уверенностью о трансформации  ментальности еще рано, но решающие предпосылки такой трансформации уже сложились.

Можно ли сознательно воздействовать на ментальность, способствуя ее изменению? Таков, напомню, третий вопрос, предложенный нам организаторами сегодняшнего обсуждения. Отвечая на него, хочу сначала обозначить  два  потока процесса трансформации базовых оснований любой культуры. 

Первый потокреализуется в рамках самоорганизации  социокультурного целого. Яркий пример –  смена в СССР корпуса актуальных,  востребованных аудиторией сказок в конце 60-х – 70-х годах прошлого века.  Услышанные в детстве сказки участвуют в формировании матриц  сознания. Образ мира, ценностные ориентации, модели поведения впервые явлены ребенку в сказке. Так вот, в конце 60-х годов  произошло примечательное событие. На книжном рынке появились качественно новые детские сказки. «Мумми-тролли» Туве Янсон, «Волшебник изумрудного города»  Александра Волкова,  книги о Мэри Поппинс в переводах Бориса Заходера пользовались бешеной популярностью. И это был сдвиг в культуре.

Запрос на новую  сказку возник не в детской среде. Его породила городская интеллигенция, которая покупала книги для своих детей и не хотела обходиться традиционным набором советской  детской книги. В ответ на этот запрос делались переводы и пересказы произведений  известных европейских авторов. Авторы русских версий не ошиблись в выборе материала. Дети, воспитанные на этой литературе, весело похоронили Советский Союз. Вот вам пример самоорганизации культуры, который происходит помимо любых институтов и идеологий. Происходит  на уровне вкуса и эстетических пристрастий.

Примерно то  же самое мы наблюдаем сегодня в отношении чтения в широком смысле этого слова. Это большая тема, но я обращаю ваше внимание на то, что классическая русская литература, на которой мы воспитывались и которую  по инерции считаем обязательным  и неизменным элементом культуры каждого россиянина,  уходит.   Социология чтения, практика преподавания в высшей школе фиксируют: русская  классика   выпадает из актуального чтения, и за этим встает процесс самоорганизации культуры. Говорить о нем подробно у меня сейчас нет возможности.

А вот второй поток трансформации базовых оснований культуры реализуется сознательно, т.е. посредством  систематической работы социальных и политических институтов  самого разного уровня. В качестве исторического примера можно привести  работу ордена иезуитов  на территории Речи Посполитой.  В XVI веке в связи с успехами протестантизма в Польшу и Литву были призваны иезуиты. Они  создавали там бесплатные школы, писали ученые сочинения против ересей, говорили блестящие проповеди, устраивали публичные диспуты. Обобщая, можно сказать, что иезуиты  действовали  с помощью культуры. Надо помнить о том, что в ту эпоху школа была важнейшим социальным лифтом. А  бесплатная школа – мощным стимулом. Каждый желающий получал высшее образование.  В придачу к этому образованию  шло мировоззрение, определявшее базовые ориентиры и жизненный путь воспитанника. Из Львовской иезуитской коллегии, открытой в начале XVII века, вышел   первый  на Украине  университет (1661 г.). Разгромив протестантов, иезуиты принялись за православных, склоняя их к унии. Ответом на этот натиск стала самоорганизация православной общественности, возникновение братств, богословских школ и православного университета в Киеве (Киево-Могилянской академии).

Но можно привести и примеры, когда субъектом трансформации базовых оснований ментальности выступает государство. Самый классический вариант разыгрывается в странах второго эшелона модернизации. Элита  осознаёт необходимость изменений, общество к этому, как правило, не готово, и элита разворачивает последовательную систему изменений культурного пространства, прежде всего - систему образования. 

В общем случае изменение ментальности связано с прерыванием социо-культурной преемственности и утверждением альтернативного культурного комплекса. Без этого изменение ментальности не происходит. Но такая работа имеет какой-то шанс на успех только в том случае, если вектор изменений соответствует логике исторического процесса. Модернизационные изменения должны повышать шанс на выживание и конкурентный потенциал людей. В противном случае преодолеть инерцию невозможно.

Анализ исторического опыта показывает, что работа с ментальностью всегда концентрируется на молодых поколениях. Дело в том, что ментальность формируется в юношеском и детском возрасте в процессах инсталляции. Сознание человека выделяет из окружающего культурного пространства базовые ценности, модели понимания, закономерные основания, и из этих выделенных сущностей формируется сама ментальность.

Руководствуясь здравым смыслом,  инициаторы коренного изменения культуры решали возникавшие при этом задачи следующим образом. Они извлекали поступающих в свои учебные заведения из привычного культурного контекста и предлагали им радикально  трансформированную культурную реальность. Причем это касается не только иезуитов.  Так же был устроен, к примеру,  знаменитый императорский Царскосельский лицей, который был задуман Сперанским и открыт в 1811 году. Лицей готовил элиту государства. Их тоже извлекали из семейной среды, помещали в новый культурный контекст, в котором формировалось новое сознание. А  после завершения  образования человек  мог возвращаться в обычную жизнь, в том числе и в свою семью, поскольку он уже сложился. Это - существенный момент  целенаправленной политики изменения ментальности.

Итак, на вопрос о том, возможно ли сознательное воздействие наментальность, я отвечаю:  «Да, безусловно, возможно». На вопрос о том, кто может на нее воздействовать,  я отвечаю:  социальные и политические  институты самого разного уровня, а также государство. А вот вопрос о том, как воздействовать,  требует исследования накопленного исторического опыта такого воздействия. И опыта модернизации, и успешного опыта ассимиляции  мигрантов в  развитых странах. А также анализа современных  коммуникационных и культурных технологий. Этими вопросами  в России уже начали заниматься.  Я имею в виду известный доклад А.Аузана, А.Архангельского и  В.Найшуля  «Культурные факторы модернизации», в котором  дается  характеристика интересующих нас  проблем и предлагаются  стратегические направления работы.

 

Игорь Клямкин:
Об этом Аузан и Архангельский рассказывали и в этом зале, на одном из наших предыдущих собраний.

 

Игорь Яковенко:
Да, и поэтому я на их идеях останавливаться не буду, а  попробую обозначить эти направления работы так, как  они видятся культурологу и цивилизационисту.

Понятно, что  она, прежде всего,  должна быть адресована детям и молодежи. Причем начинать ее желательно  с самого раннего возраста.  Что касается ее содержания, то здесь надо выделить  два  направления.

Первое направление можно называть  работой с  сознанием.  Ее надо начинать с дошкольного возраста.  Речь идет о формировании и развитии интеллекта. О формировании моделей понимания, навыков  мыслительной деятельности, интеллектуальных установок, ценностных структур.

Второе направление  связано с формированием  значимых навыков и практик. Это направление не менее  важно.  Каждая культура в обязательном порядке формирует значимые практики и блокирует формирование практик альтернативных. Они не возникают и не могут утвердиться, поскольку противостоят системному качеству доминирующей  культуры. Если обучать ребенка с детства навыкам индивидуальных и групповой действий, не вписывающихся в доминирующую  культуру, и превратить эти практики в  норму жизни, то, взрослея, люди принесут их в жизнь как нечто органичное и естественное. Принесут  вопреки противостоянию среды.

Одна из проблем России в том, что сложившаяся в ней культура блокирует  механизмы горизонтального группового взаимодействия. Блокирует, говоря иначе,  добровольную кооперацию, консолидацию во имя некоторой общей задачи.  «Начальство»  объединяет людей, ставит задачу, обеспечивает координацию усилий. Решить те же задачи без  «начальства»  массовый носитель российской идентичности не способен, соответствующими навыками он не владеет. Всему этому можно и нужно учить с самого раннего детства, буквально с детского сада.  Учить детей объединяться  вокруг какой-то цели,  самостоятельно вырабатывать решения о путях ее достижения, выделять из своей среды лидеров, решать поставленную задачу, анализировать пройденный путь, делать выводы на будущее.

Российская культура ориентирует  своего носителя на две социальные конфигурации – родовое/семейное целое и иерархическую пирамиду власти/подчинения. Предстоит сформировать альтернативные модели решения социальных и культурных проблем. Внедрение модели добровольной ассоциации в средней и высшей школе, в пространстве культуры, в политике, в гражданском обществе является стратегической задачей. Модели, предполагающей участие всех членов  ассоциации в выработке  и реализации стратегии. Заметим, что ровно по этой модели работала Болотная площадь и проспект Сахарова. В этом –  беспрецедентность и значимость  процессов, которые мы наблюдали.

На Западе давно отработана система самоуправления, которая осваивается, начиная со средней школы. Школьное и университетское  самоуправление,  молодежные клубы и организации при школах и высших учебных заведениях требуют  специальной работы  по формированию  необходимой атмосферы  и разворачивания продуктивного взаимодействия. Причем необходимо один  раз научить детей и молодых людей тому, «как это делается». А дальше заработает механизм социально-культурного наследования.  Взрослым останется деликатно приглядывать, корректируя тенденции авторитарного перерождения, популизма  и т.д.

Следующая специальная тема –  разрушение синкрезиса. Опуская громоздкую  теорию, поясню, о чем идет речь.  Синкрезис – такое состояние мышления, общества и культуры, когда всё со всем связанно.  Ничто  не вычленилось и не существует самостоятельно. К примеру, это соединение познания и оценки, истины и блага, власти и собственности. Иерархия-истина-благо-народ как такая вот синкретическая целостность. На этом стоит традиционная культура. Мышление ее носителя  противостоит дроблению, а значит и усложнению мира. Оно оперирует  большими блоками:  есть наше, оно свое и хорошее,  а есть чужое - плохое и враждебное. Синкретическое сознание в принципе противостоит  развитию, поскольку развитие обязательно предполагает анализ и дробление. Школа  способна дробить синкретические сущности на самых ранних этапах обучения  и формировать аналитическую доминанту сознания. 

В этой работе особое значение имеют две дисциплины – логика и риторика. Надо заметить, что  курсы логики и риторики была в гимназиях, и первое, что сделали большевики, когда пришли к власти, – изъяли из гимназического курса как логику, так и риторику. Между тем, именно эти  дисциплины учат  проблематизировать, дробить, сопоставлять, осознавать познавательную ситуацию  в спокойном анализе.  Такую работу тоже надо начинать с самого раннего возраста. Пятилетний ребенок имеет право говорить: «Моя мама – самый лучший человек в мире». Но уже семилетний должен понимать, что  моя мама – для меня самый лучший человек в мире. А для Марины самый лучший человек – ее мама.

У меня не вызывает сомнений, что школьный курс должен включать  логику и риторику.   А в старших классах необходимы курс «экономикс» и курс права. Логика и риторика учат мышлению и формируют культуру диалога. «Экономикс»  и право дают ориентиры в экономическом и правовом измерении социальной реальности. В России катастрофически низкий  уровень  культуры мышления и практически отсутствует культура дискуссии. Экономика и право тоже отторгались российской традицией  как чуждые и бесполезные сущности. Мы живем в стране, где право представляется чем-то абстрактным,  а экономическое мышление – достоянием исключительно экономистов-профессионалов и практиков бизнеса. Но вне экономического и правового сознания никакая модернизация невозможна. Воспитание  ребенка в экономической и правовой парадигматике  способно  обеспечить кардинальные сдвиги в сознании. Традиционная культура может профанировать  и отторгать некоторое знание как ненужное. Но она не может заставить забыть и отменить то, что твердо  усвоено в школьном курсе.

Огромное значение имеет формирование культуры дискуссии.  Начиная с Древней Греции, европейская традиция образования строилась на дискуссии и вокруг дискуссии.  Необходима сквозная практика дискуссии через среднюю и высшую школу. При этом дискуссия должна получить статус  междисциплинарного занятия, охватывая курсы  логики, риторики, истории, литературы, экономикс, права.  В старших классах  дискуссии следует  устраивать  регулярно. Каждый учащийся должен  несколько раз  выступать в дискуссии. Такая работа создает человека,  способного к формированию собственной позиции и к ее корректному выражению.

Опуская теоретическое обоснование, хочу сказать также о необходимости обращения к парадигме интереса. Надо учить людей мыслить интересами и раскрывать им экономическую логику истории. Почему Олег покорил «путь из варягов в греки» и пошел с дружиной на Царьград, почему татаро-монголам было важно закрепиться в бассейне Черного моря?  Наша школа  не учит людей мыслить в  категориях интересов социальных групп. А без постижения этого измерения реальности  невозможно адекватное понимание мира.

Далее, наше воспитание и интеллигентский бэкграунд блокируют осознание гигантского культуротворческого потенциала частнойсобственности. Частная собственность  – это что-то  не очень приличное, о чем мы не привыкли размышлять. А между тем собственность трансформирует психологию, созидает автономную личность,  позиционирует человека в социально-культурном космосе.

Собственность как священное и неделимое право должна лежать  в основаниях той идеологии, которую дает детям школа. Надо объяснять, что государство существует для того, чтобы защищать права, и, прежде всего, право собственности.  Нравоучительные сказки про святость собственности надо рассказывать в детском саду и  учить этому в школе с младших классов.  А историю про мужественного фермера, пристрелившего бандита, пытавшегося ограбить хозяина, надо показывать по местному  телевидению под грифом «Герои живут рядом с нами». До сих пор над нами довлеет советская инерция, но однажды нам придется выбирать: либо мы воспроизводим традицию наследников комбеда и сходим с исторической арены, либо утверждаем качественно новую позицию.

Еще один существенный момент -  необходимость  выхода из гетто русского языка. Английский  - не иностранный язык, а международный. Он должен быть обязательным и в средней,  и в высшей школе. Причем в вузах необходимо  обязательное преподавание на английском языке ряда дисциплин. Человек, не владеющий свободно английским, просто не имеет права получать диплом о высшем образовании. Это стратегически важное направление.

Далее, необходим акцент на целостности России и Европы. Россия – это часть Европы  и  часть христианского мира.  Однако наше образование построено на иной,  изоляционистски-конфронтационной  парадигме. Парадигме, которая в современном мире стратегически тупикова.

И последнее – воспитание культуры компромисса. Мы живем в манихейской  культуре, ориентированной на вечный бой.  Идея компромисса,  как важной и значимой социальной ценности,  не внедряется. Школа не раскрывает  бесперспективность установки на то, чтобы  дожать и додавить  всех гадов. И пока это так, архаичная ментальность будет сохраняться, а модернизация будет оставаться благим пожеланием.

Я обозначил основные направления работы, позволяющей корректировать  базовые модели понимания и действия. Сегодняшнее российское государство на это не пойдет. Есть социальные интересы и идеологические институты, жестко противостоящие описанному вектору. Попросту говоря, все это будет  делегитимизировать  политический режим и  критически усложнять  жизнь властной элиты.

Однако мы наблюдаем  и формирование субъекта, который может быть основанием для подобной работы. Мы наблюдаем  становление новой, нетрадиционной культуры,  новой коммуникативной среды. А это значит, что появляются люди, которые рано или поздно и осознают необходимость той работы, о которой я говорил, и смогут ее осуществлять. Работы по сознательному преобразованию ментальности.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Игорь Григорьевич, за интересный доклад. Справедливости ради хочу все же сказать, что на наших семинарах речь шла не только об устойчивости ментальности, но и об  ее изменчивости. Сошлюсь хотя бы на Наталью Евгеньевну Тихонову, которая не только говорила о происходящих на наших глазах сдвигах в культуре, но и предсказала, основываясь на данных проводимых ею социологических исследований,  выход людей на улицы. Сейчас  мы зададим докладчику вопросы. Кто первый? Георгий Александрович, пожалуйста.

 

Георгий САТАРОВ (президент Фонда «ИНДЕМ»):
У меня два вопроса.  Первый вот какой. Та  русская ментальность, о которой вы говорите, - она когда формировалась и сформировалась окончательно? В какой период?

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
То есть каков период ее становления?

 

Георгий САТАРОВ:
Да, меня интересует именно это.  И второй вопрос. Вы говорили о нынешнем протестном движении, его формах, способах самоорганизации. И я вас понял так, что этот  протест демонстрирует некую иную ментальность, чем была раньше. Но откуда она все же взялась, какие иезуиты эту новую ментальность воспитали?

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
На первый вопрос ответ будет очень простой и короткий.  Есть  две реперные фигуры, фиксирующие процессы формирования российской ментальности, – Андрей Боголюбский и Иван Грозный. При первом она начала складываться, а при втором ее формирование завершилось.

 

 

Георгий САТАРОВ:
Это именно русская ментальность?

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Разумеется, русская, я же не про Древний Египет  рассказываю.

Что касается вашего второго вопроса, то я ведь говорил, что ментальность может меняться как под воздействием социальных институтов, так и в  процессе самоорганизации культуры. Никакие иезуиты в России не работали, да и на Кондолизу Райс происходящее на наших площадях не спишешь. Частная собственность, появившаяся в России, созидает автономную личность.  Есть у нее, собственности, такое свойство. Да, она  в России неустойчива, лишена моральной санкции в глазах традиционалистского большинства. Да, ее могут отнять, и бывает, что   отнимают.  Но двадцать лет рыночной экономики не прошли даром. Институт собственности меняет мировоззрение и психологию людей. Под новые запросы переводятся и пишутся книги, складывается дискурс в Интернете. Это и есть  процесс самоорганизации новой культуры.

 

Георгий САТАРОВ:
Если я правильно понял, русская ментальность формировалась в течение примерно пяти столетий, правильно?

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Четырех.

 

Георгий САТАРОВ:
Хорошо, четырех. А потом за двадцать лет вдруг  исчезла. Как такие вещи возможны?  

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Не  вдруг.  Кризис традиционной ментальности начинается в России как минимум с начала ХХ века. Одним из следствий  кризиса стал приход к власти  большевиков, на свой лад восстановивших  статус этой ментальности. Но сегодня на наше  счастье  мы имеем дело лишь с некоторыми руинами некогда крепкого и целостного культурного здания. Последнее поколение твердых носителей традиционного сознания – ветераны Великой Отечественной войны. 

Мы наблюдаем вокруг себя    разнообразные  паллиативные формы культуры,  в которых элементы традиции сочетаются с элементами модернизированного сознания. Мы наблюдаем разные степени деградации и утраты традиционного мироощущения. Деградирует и маргинализуется идея сакральной власти. Разрушилась идея Должного, о чем много говорилось в ходе наших диалогов, и о чем вы можете прочитать теперь в нашей книге.  Эти процессы идут   уже давно. Но в последнее двадцатилетие  они  начали принимать обвальный характер.

 

Александр МАДАТОВ (доцент Российского университета дружбы народов):
Игорь Григорьевич, вы много лет  занимаетесь проблемами русской ментальности.  Насколько она однородна? Не пытались ли вы выделить какие-то сегменты внутри нее, какие-то ее разновидности?

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Вы говорите о вариациях?

 

Александр МАДАТОВ:
Да, причем не тех, что возникают в процессе изменений, а о вариациях, так сказать, базовых, устойчиво воспроизводящихся.

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Разумеется, ментальность как некоторое целое  – научная  абстракция,  идеальный тип. Что касается вариаций, то мы видим, например,  казачество как особый тип русской культуры. Мы видим, что земледельческие регионы, где было устойчиво крепостное право, демонстрируют  один тип культуры, а регионы, где его не было, - другой.  Как и любая большая  культурная традиция, русская традиция вариативна.  Но эти модусы   интегрируются в целостность, которая покрывает собой всю Россию.

 

Игорь ХАРИЧЕВ (генеральный директор журнала «Знание – сила»):
У меня вопрос относительно  тех, кто выходит на протестные митинги. Вы полагаете, что мы наблюдаем в данном случае резкую смену менталитета?  Я-то думаю, что он вряд ли так уж сильно изменился. Скорее, изменилось отношение к происходящему тех людей, которые по своему менталитету являются европейцами. То, что раньше отторгалось пассивно, стало отторгаться активно. Раздражение накопилось, и люди решили, наконец, сказать власти то, что о ней думают. Я не прав?

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
С тем,  что эти люди не пережили некоего преображения, что их ментальность    до   думских выборов  существенно не отличалась от нынешней, можно согласиться. Но  - с оговорками. Человек, совершивший принципиальный поступок, и равен, и не равен себе до этого поступка. Потенциальный подлец  и актуальный подлец  – разные люди. То же самое можно сказать и о  герое. 

Я фиксирую наше внимание на том, что в последнее десятилетие  на  акции оппозиции выходило 300 – 400 человек  записных радикалов. И обыватель воспринимал их как городских сумасшедших. Но однажды в истории происходят  качественные подвижки, происходит именно то, что мы наблюдаем.

Конечно, в нашей стране есть носители  европейского сознания. Они существовали если и не всегда, то, скажем, с эпохи Екатерины Великой. Вопрос в том, сколько их.  Сегодня их стало больше,  среди них много молодежи. Это значит, что ментальные изменения в нашем обществе происходят и будут продолжаться.

 

Александр ОБОЛОНСКИЙ (профессор НИУ ВШЭ):
Я хочу вернуться к тому, о чем спрашивал Александр Мадатов. Вы, как я понял, исходите из того, что в России, как и в любой стране, существует господствующий тип ментальности, подчиняющий себе отдельные вариации. Но при таком понимании можно говорить о ментальности, можно говорить о культуре, а, скажем, о контркультуре, как чем-то значимом, говорить нет смысла. Поэтому вы о ней и не говорите?  

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Вы меня правильно поняли. Господствующий тип ментальности охватывает и доминирующую культуру, и контркультуры. И эсер, и большевик, и монархист вырастали из одного корня. Качественная же альтернатива вызревала в либеральном сознании, у которого другое культурное основание, и которое сущностно не интегрируется в социокультурное целое. Но только тогда, когда сущность, не способная  интегрироваться, вырастает до значительных размеров, начинается эпоха качественных преобразований всего общества.  К примеру, так христианство трансформировало языческий Рим.

 

Аркадий КОНИКОВ (программист):
Иллюстрируя  свою мысль о том, что элита может сознательно изменять менталитет, вы упомянули о Царскосельском лицее.  Но мне все же кажется, что элита той эпохи  вряд ли пыталась сформировать  такой менталитет, который привел к появлению декабристов – Кюхельбекера, Пущина. Не думаю, что и человека вроде Пушкина предполагалось получить на выходе. Эти люди появились вопреки замыслу. И вообще я думаю, что правящая элита довольно  редко стремится к изменению менталитета. Насколько оправдано в данном отношении на нее надеяться?

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Царскосельский лицей создавался властью для того, чтобы формировать новую элиту общества, соответствующую новым вызовам. Из этого лицея вышел ведь не только Пушкин. Из  него вышли и Салтыков-Щедрин, служивший вице-губернатором, и крупные государственные чиновники. Государство, если оно хочет быть адекватным требованиям времени, если хочет осуществлять модернизацию, не может обойтись без подобных проектов. Да,  они неизбежно порождают носителей альтернативной ментальности,  порождают контрэлиту. Но такова, извините, диалектика истории,  диалектика тех процессов, которые неизбежно обрушиваются на модернизирующееся общество.

 

Петр ПОКРЕВСКИЙ (ведущий научный сотрудник Института прикладной геофизики имени академика Е.К.Федорова):
Игорь Григорьевич, правильно  ли я вас понял,  что вы предлагаете не выдавать дипломы о высшем образовании тем, кто  не сдал экзамены по нескольким предметам на  английском языке? Если так, то следует ли отсюда, что человек, не сумевший сдать молекулярную или атомную физику на английском, лишается права считаться специалистом по физике?

Кроме того, вы сказали, что нам надо подчеркивать свое единство с Европой. Не могли бы вы  привести в пример какой-либо известный европейский университет (не английский, разумеется),  где предлагаемая вами система экзаменов  уже работает, и дает  положительный результат?

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Посмотрите на Турцию. Как и Россия, это бывшая континентальная империя, противостоявшая Западу и  не завершившая модернизацию. Так что у нас много общего. Гораздо больше,  чем кажется на первый взгляд. Так вот, я беседовал с турецкими студентами и узнал от них, что   преподавание физики или молекулярной биологии идет в их стране на английском.  Речь не о том,  что это  должно вводиться у нас уже завтра.  Но я убежден в том, что  человек с высшим образованием должен уметь думать, читать и изъясняться на английском свободно.   

 

Петр ПОКРЕВСКИЙ:
Я все же хотел бы услышать об опыте и других, более развитых  европейских стран.

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Это практикуется в Германии.

 

Наталия КАРПОВА (директор Института международного бизнеса НИУ ВШЭ):
В вашем докладе прозвучал тезис, что в России не сформировалась «парадигма мышления интересами». И вы же говорили о том, что появление в стране института собственности  сильно сказалось на российской ментальности, способствовало ее изменению. Но не  стало ли появление этого института собственности основным катализатором того, что у нас сформировались очень жестко обозначенные интересы, тяготеющие к конфронтации?  Может быть, и люди, выходящие протестовать на Болотную и другие площади, тоже осознали свой интерес, и вышли выразить его, даже  не вполне обозначив его в каком-то институциональном формате?

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Противоречия между разными социальными группами, осознавшими свои интересы, –  нормальный, позитивный и неустранимый момент политического процесса.  И было бы  хорошо, если бы  россияне научились  понимать свои интересы, научились  консолидироваться с носителями сходных интересов и освоили искусство отстаивать эти интересы в  политическом взаимодействии с другими группами. Утверждение института собственности этому, безусловно, способствовало. Но институт собственности остается в России слабым, глубоко не укорененным, что и выступает одной из главных причин многочисленных негативных явлений

Собственность создает автономную личность, формирует феномен политики и  политическое мышление. Я не устану повторять это, ибо именно здесь спрятано яйцо, в котором находится иголка,  хранящая  смерть Кощея.  В России же с собственностью до сих пор огромные проблемы. Она не легитимизирована в  массовом сознании. В русской истории не было периода, когда собственность была бы всеобщим правом.  Собственность как привилегия отдельных сословий – пожалуйста. А так, чтобы это было всеобщее, священное  право, - такого  не было. Я либерал, у меня  вполне четкие и осознанные убеждения. И я  жду того момента, когда собственность в России станет всеобщим правом. Это радикальным образом изменит ментальность, а с нею и всю российскую реальность. В том числе и характер взаимоотношений между группами с разными интересами.

Кстати, интересы возникли ведь  до всякой собственности,  еще в эпоху палеолита. Они рождаются везде, где появляется фигура распределителя некоторых благ.  Иерархи церкви или коммунистической партии  формально не владеют собственностью. Но они обладают властью и распоряжаются ресурсами, а  потому прекрасно осознают свои личные и групповые интересы. А у всех остальных мышление интересами они стремятся заблокировать.

 

Леонид САВЮК (профессор НИУ ВШЭ):
Спасибо, Игорь Григорьевич, за очень  содержательный  доклад. Поясните, пожалуйста, какой вам видится связь между сознательным воздействием на ментальность и снижающейся сакральностью власти. И еще вы говорили об отношении в России к праву как некоей абстрактной сущности. С этим нельзя не согласиться. Но у права есть источники, к каковым относится и закон, диктующий должное поведение. Как вы относитесь к возможностям закона в поддержании или изменении ментальности?

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
То, что  в России  постепенно происходит десакрализация власти, – чистая правда. Это бесконечно важный процесс для формирования нормального демократического, вменяемого общества. Я его активно приветствую и  думаю, что мы все пытаемся работать в этом направлении.  Десакрализация власти есть одно из самых ярких  выражений изменения ментальности.  Если для людей старших поколений власть сакральна,  то  молодежь относится к властной иерархии  по-другому, и это хорошо.

Теперь относительно права.  В России право не переживается как всеобщая конвенция, имеющая моральное измерение, оно не лежит в  основаниях культуры. Здесь нет юридизма сознания. Это тема очень большого разговора.  У права  действительно есть свои источники.  Мы живем в стране, где источником права является власть, причем сама она стоит над правом. Законы для подданных, а не для власти. Такое понимание природы социального универсума должно умереть. Ему на смену должна прийти идея права как универсальной конвенции, которой подчиняются все - как агенты власти, так и  общество.

Сегодня же, повторяю, право не переживается как значимая сущность  массовым российским обывателем. Право – это для него  нечто внешнее. То есть  законы и установления власти – это в его глазах проблема конвоя, а не  конвоируемых. Вот в чем слабость нашей культуры. И одними только законами, даже самыми замечательными, ее не изменишь.  

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Игорь Григорьевич.  Переходим к дискуссии. Первым просил слова Вадим Михайлович Межуев.  

 

Вадим МЕЖУЕВ (главный научный сотрудник Института философии РАН):
«На Болотную площадь вышли граждане, то есть люди, наделенные разумом, и потому при всей разности своих менталитетов способные договариваться между собой»
В нашем междисциплинарном авторском сообществе мы с Алексеем Алексеевичем Кара-Мурзой представляем философов. Правда, Алексей Алексеевич чуть больше, чем философ, – он еще и востоковед, историк.  Философы и представители специальных наук не всегда говорят на одном языке, им порой трудно договориться между собой, особенно когда речь идет о смысле общих понятий. Они  по-разному понимают, что есть культура, в чем состоит ее нынешний кризис, что такое цивилизация.  На эту тему мы много спорили в ходе наших дискуссий, материалы которых представлены в книге «Куда ведет кризис культуры?» Сюда бы я также отнес и такие понятия, как сознание, мышление, менталитет. С вопроса о том, что, на мой взгляд, следует понимать под менталитетом, я и хотел бы начать.

Впервые это слово я услышал в 70-х годах от нашего выдающегося историка-медиевиста Арона Яковлевича Гуревича, с которым работал тогда в одном секторе. Он писал в то время ставшую широко известной книгу «Категории средневековой культуры». Сам термин «менталитет» был  заимствован им у французских историков школы «Анналов»,  последователем которой он, собственно, и был. И важно понять, в каком смысле этот термин был введен в широкий научный оборот французскими историками. Немцы, например, в тех же случаях предпочитают говорить не о менталитете, а о культуре, которую они отличают от цивилизации. Французы же (вслед за англичанами), для которых культура и цивилизация – не антонимы, а синонимы, пытаясь выявить особенности сознания людей на определенных этапах истории в отличие от материальных условий их существования (цивилизации), используют термин «менталитет». Короче, то, что немцы называют культурой (духовной культурой), французы называют менталитетом.

Существенно то, что данное понятие было взято на вооружение, прежде всего, историками-медиевистами, что вносит в него дополнительный оттенок. Попытка историков школы «Анналов» усмотреть отличие Средних веков от Нового времени не только в их экономическом и политическом порядке, но и в особенности сознания, мышления живших тогда людей, заставила задуматься о том, каким словом можно обозначить эту особенность. Ведь, по мнению еще просветителей ХVIII века, эпоха Средневековья – это эпоха суеверий и предрассудков, темноты и невежества, слепого фанатизма и преклонения перед церковными и прочими авторитетами. Ее никак нельзя назвать эпохой разума, которая наступит лишь с концом Средневековья. Новейшая историческая школа, представленная «Анналами», исходит из противоположного мнения: люди Средневековья тоже мыслили, обладали умом и сознанием, но только иным, чем наше, сформированное наукой. Можно назвать это мышление донаучным или лишенным научной рациональности. Его и обозначают словом «менталитет» (в отличие от научного разума). Данным словом антропологи вслед за историками стали обозначать  любой вид донаучного мышления. Так, знаменитая книга Леви-Брюля «Примитивный менталитет» («Lamentaliteprimitive») была переведена у нас вначале как «Первобытное мышление».

Можно сделать следующий вывод: менталитет – это все, что есть в нашем сознании не от науки, не от рационально выработанных научных знаний и представлений, а от веры, традиционных и часто бессознательно усваиваемых  стереотипов мышления, житейской мудрости, так называемого здравого смысла и прочего,  то есть, короче, все, что не наука. В этом смысле менталитет противоположен разуму. Остатки того или иного менталитета, естественно, можно обнаружить в любом – даже самом разумно мыслящем – человеке, но в наше время доверие к менталитету и интерес к нему почему-то выше доверия и интереса к разуму. Отсюда и часто встречающееся чувство превосходства у антропологов над философами. Ведь антропологи изучают все, что угодно, но только не разум.

В буквальном переводе с французского слово «менталитет» означает «мышление других». Этим словом современный человек, считающий себя разумным существом, пытается обозначить мышление, имеющее характер донаучного, дотеоретического, мышления, функционирующее по логике мифа или религиозного верования. Назвать такое мышление средневековой или первобытной культурой также некорректно, ибо слово «культура» в те времена никогда не использовалось для обозначения стиля и способа мышления. Кстати, сам А.Я. Гуревич хорошо понимал всю условность названия своей книги, но признавался, что использовал слово «культура» в качестве синонима средневекового сознания (или менталитета) с целью избежать обвинения в идеализме.

Если наука – одна на всех людей, то менталитет не объединяет, а разделяет людей по разным этническим, половозрастным, социальным, религиозным, культурным и прочим группам. Я не берусь судить о том, что лежит в основе формирования той или иной ментальности, – это дело антропологов, социологов, историков, психологов. Меня, как философа, интересует совсем другое – что позволяет людям с разной ментальностью объединяться друг с другом, вступать между собой в договор, достигать согласия, образовывать разного рода союзы и сообщества, вплоть до гражданского общества. Ибо граждане любой страны – это не люди с одной и  той же ментальностью, но люди, способные как-то возвыситься над своей ментальностью и даже в чем-то преодолеть ее. Но, несомненно, один тип ментальности препятствует вступлению людей в общественный договор, другой, наоборот, способствует ему. Как же формируется этот второй тип и в чем он состоит? Вот на этот вопрос я и не получил ответа в докладе.   

Теперь что касается России. У меня, к сожалению, мало времени для выступления. Но я не согласен с теми, кто считает, что менталитет меняется, прежде всего, под воздействием экономических обстоятельств, например, изменения форм собственности, о чем говорил докладчик. Это всё пережитки плохо усвоенного марксизма.  Отнюдь не просто экономика сделала Россию страной с постоянной враждой и столкновением разных менталитетов (в нашей терминологии это называется расколом), не способных ни в чем сойтись друг с другом. Мы ни в чем не можем примириться ни с другими странами, ни внутри собственной страны. Сегодня этот раскол предстал в облике двух митингов – на Болотной и на Поклонной, хотя за ними скрывается более глубокое размежевание.

Если идти издалека, то начинать надо именно с веры, с религии. Это не моя мысль, а Бердяева, который писал, что главный нерешенный вопрос в России – это религиозный вопрос, вопрос о Боге. Русская философия потому и была преимущественно религиозной, что именно в сфере религии искала корень всех ментальных завихрений и социальных неблагополучий в России.

Русский человек, в представлении многих русских философов, при всей набожности православной веры так и остался в чем-то язычником, не усвоив главной истины христианства – свободы воли как способа приобщения человека к Богу. Бог, с точки зрения христианского вероучения, открывается человеку в его личной свободе, а не просто в его рабской покорности и смирении. А свобода есть, прежде всего, свобода выбора между добром и злом. Для язычника граница между добром и злом проходит не внутри каждого человека, а между своими и чужими – иноверцами и иноплеменниками.

Христианский моральный выбор в пользу общечеловеческих ценностей в противоположность ценностям имперского или чисто этнического сознания  не был осуществлен в России до конца. Но тем самым не была сформирована чисто этическая основа всей последующей модернизации. Мы заимствовали у Запада технологии и идеи, оставаясь верными духу языческого, а не христианского поклонения Богу, который в итоге и приводил к поклонению «живым богам». Потому и все наши заимствования оборачивались противоположным результатом. Моральный пробел в нашем религиозном самосознании, который стремились выявить и преодолеть философы Серебряного века, стал источником всей достаточно извращенной логики нашего исторического пути.

Когда я делал доклад о «русской идее» (он, как и состоявшаяся после его представления дискуссия, опубликованы в нашей книге), большинство, как мне показалось, сочли эту тему малоинтересной. Но ведь именно в результате христианизации этического вектора языческого сознания (менталитета) началось движение к Новому времени. На необходимость этого вектора и для России и пыталась указать «русская идея» при своем зарождении. Правда, впоследствии она обрела сугубо националистический (и в этом смысле опять же антихристианский) оттенок, став причиной появления «нового варварства», о чем много писал Алексей  Кара-Мурза. Сам факт существования в нашей истории не преодоленного до конца варварства есть прямое следствие сохраняющихся в нашем менталитете рецидивов язычества, «примитивного мышления» с его неспособностью мыслить в категориях не вида, а рода – человеческого рода.

Без этики христианства не было бы и перехода к эпохе разума –  к эпохе науки и права. Как бы ни понимать разум, он есть способность человека мыслить  не в соответствии с особенностями своего вида, а в соответствии с общечеловеческими (всеобщими) нормами и ценностями, едиными и обязательными для всех людей. Такая способность и позволяет им вступать в общественный договор, становится гражданами. Восприимчивость к рациональным доводам и аргументам – вот что отличает разум от любого менталитета. Тот, кто признает закон всемирного тяготения, уже никогда не будет мыслить нашу планету в качестве центра всего мироздания. Равно и человек с развитым правосознанием никогда не будет делить людей на рабов и господ, наших и не наших.

А теперь коротко о прошедших митингах. Я не понимаю, когда говорят, что на Болотную вышел средний класс. На Болотную вышли граждане, то есть люди, наделенные не просто менталитетом, но и разумом, и потому при всей разности своих менталитетов способные договариваться между собой. Это люди уже современной культуры, весьма отличной от средневекового и полуфеодального менталитета. А вот на Поклонную вышли  всего лишь подданные, так и не преодолевшие барьер, отделяющий групповой (стадный) менталитет от разума, от свободного в своем выборе и независимого в своем  суждении мышления.

Болотная и Поклонная – это как бы две разные культуры, одна из которых вполне современна, а другая во многом еще архаична, являя собой даже не культуру, а именно менталитет. Я бы даже сказал, что это противостояние культуры и менталитета, или, если угодно, цивилизации и варварства. Никто не убедит меня в том, что «вожди» и «герои» Поклонной – люди современной культуры. От них за версту разит средневековьем.

Люди, собравшиеся на Поклонной, создавали впечатление безликой и однородной массы, ведомой какой-то внешней силой. Массы, как бы лишенной собственной воли. А на Болотную пришли люди с разными идеологическими убеждениями и политическими предпочтениями, но согласившиеся с правом каждого быть самостоятельной единицей, имеющей свой голос и свое личное мнение. Защита этого права и собрала их вместе. Откуда  взялись эти люди? Нельзя все-таки забывать, что уже двадцать лет мы свободно читаем книги, ездим за границу, пользуемся Интернетом, как-то связаны с внешним миром. Менталитет менталитетом, но доводы разума, распространяемые всеми возможными на сегодняшний день средствами информации, сильнее любого менталитета. Именно они превращают просто подданных в граждан.

Чем все это может закончиться? Мой прогноз на ближайшее будущее не очень оптимистичен. Разум когда-нибудь, конечно, разгонит тьму, но вот какой ценой? И как это произойдет? Я хотел бы для начала реабилитировать слово «революция», которое у нас почему-то все боятся. Не все революции кровавые, и есть перемены, которые не назовешь иначе, как революционными. К сожалению, то, что называют буржуазно-демократической революцией, в России так и не закончилось. А ведь иного, помимо революционного, пути перехода к демократии от традиционных недемократических режимов история не знает. Такие революции могут закончиться и поражением, реакцией, реставрацией старых порядков, но тогда они вспыхивают вновь, пока не приведут к полной победе демократии. Только тогда наступает конец всем революциям.

На этом я, пожалуй, и закончу.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Вадим Михайлович. Мне показалось интересным ваше разграничение «разума» и «менталитета», равно как и другие ваши суждения, от этого разграничения производные. Тут есть о чем подумать.

Следующий - Алексей Алексеевич Кара-Мурза.

 

Алексей КАРА-МУРЗА (заведующий отделом Института философии РАН):
«В России так пока и не произошел переход от ранней, “подростковой” ментальности к более “взрослой”, который совершили многие другие нации»
Я хотел бы вернуться к вступительному слову Игоря Моисеевича Клямкина. Он очень правильно заметил, что проблематика, которую мы сегодня обсуждаем, закономерно оказалась в самом фокусе политической борьбы. Именно сейчас с новой силой разгорелся спор: константен ли в России тип ментальности, и мы, соответственно,  навсегда прикованы к своей «ментальной тачке» и обречены возить ее до скончания веков, либо здесь все-таки может что-то меняться?

Как вы все помните, главным стержнем «сурковской эпохи» в нашем агитпропе как раз и являлся тезис о том, что у нас особый «цивилизационный код», в котором менять  ничего  не надо по причине того, что все равно  не получится. Тут, конечно, можно вспомнить и графа Сергея Уварова с его «православием, самодержавием, народностью». Но я должен сказать, что наиболее четко  константы различных национальных ментальностей (в том числе и русской) сформулировал Николай Александрович Бердяев  в работе «Душа России» 1914 года.  Потом  он домысливал и развивал эту тему, апогеем чего, наверное, является его знаменитая работа «Истоки и смысл русского коммунизма» уже эмигрантского периода.

Напомню, что константой «русской души», по Бердяеву, является ее «двусоставная полярность».  Это «нигилизм и апокалиптика», то есть вечное отрицание прошлого и вечная мечтательность о будущем. Русский, согласно Бердяеву, никогда не живет в «срединной культуре»: он плюется на вчера, он мечтает о завтра, а здесь и сейчас не живет. Вот эта главная идея Бердяева, и надо сказать, что в ней что-то есть. Вспомним, например, конец 1980-х – начало 1990-х годов. У нас и тогда были очень популярны персонажи, которые больше всех отрицали и больше всех обещали. Это как раз и есть нигилизм и апокалиптика в одном флаконе.

Так вот, несмотря на то, что эти бердяевские идеи и типологии частично подтверждаются, лично для меня знакомство с ними (уже очень давно) стало серьезным интеллектуальным вызовом. Потому что если Бердяев абсолютно прав, то мы намертво привязаны к одному и тому же неизменяемому типу ментальности. Тому, который и выражается формулой  – «нигилизм плюс апокалиптика».

Я принял этот вызов больше двадцати лет назад и начал углубляться в историю Франции (я франкофон по образованию), чтобы узнать: а какова была ментальность французов, например, периода Великой французской революции? И я выяснил, что  типичный француз-простолюдин эпохи взятия Бастилии тоже был…абсолютным нигилистом и абсолютным апокалиптиком! То есть он в точности соответствовал той ментальной матрице, которую в 1914 году Бердяев объявил «типично русской». Из чего я сделал простой и важный вывод, что нигилизм и апокалиптика – это просто подростковый комплекс любой национальной ментальности, входящей в новую эру. Уверен, что дальнейшая работа на других материалах покажет, что и многие другие народы, все те, кто наивно и «по-подростковому» шли на штурм «старого порядка» во имя «светлого будущего», – все они были одновременно и нигилисты, и апокалиптики в одном флаконе.

Из книг, которые это подтверждают, переведенных на русский язык, назову лишь знаменитые «Записки» Шамблена де Мариво, которые у нас неоднократно переиздавались. Это блестящая ранняя социологическая зарисовка французских простолюдинов. Тех самых санкюлотов, которые делали Великую французскую революцию и чьими кумирами были Марат и Робеспьер.

Что отсюда следует? Отсюда следует, что подлинная, а не мифологическая проблема заключается в том, что одни нации сумели произвести трансформацию своей ментальности, «повзрослели», а другие не сумели это сделать. Напомню, что в 1914 году, согласно типологии Бердяева, типичный француз – это «догматик и скептик». И с такой «национальной душой» подлинную культуру (в том числе политическую) творить, по Бердяеву, продуктивнее и легче, чем с русской, «нигилистическо-апокалиптической душой». Думаю, что именно  этот переход от ранней, «подростковой» ментальности к более «взрослой» в России как раз и   задержался, и мы,  к сожалению,  иногда ходим по одним и тем же кругам.

Здесь присутствуют сегодня очень  уважаемые мной деятели 1990-х годов, вместе с которыми мы шли на штурм советского «старого режима» и мечтали о светлом будущем. И мы можем с горечью констатировать, что мы тогда в значительной степени воспроизвели этот старый русский «нигилистическо-апокалиптический» комплекс. Помните «перестроечный» тезис: «Так жить нельзя!»? А почему, собственно, нельзя, ведь жили же? И почему это мы вдруг решили, что  нам так легко будет войти в  «светлое будущее», но уже не коммунистическое, а свободно-капиталистическое?

Очень это напоминало «Верной дорогой идете товарищи!» Этакий «пионерский синдром», который некоторые румяные демократические вожди воспроизводили в прямом смысле: «Юный пионер, к борьбе за дело Фридриха Хайека – Милтона Фридмана будь готов»! Отвечали: «Всегда готов!»  При такой подростковой ментальности у нас мало что могло получиться. И не получилось. Не потому не получилось,   что  каких-то там врагов «не дожали», а потому что мозги тех, кто шел на штурм старого и собирался строить новое, к сожалению, не были в достаточной степени трансформированы. А вот на Болотной -  согласен с Игорем Яковенко -  мы уже увидели принципиально иной тип русской личности. И это вселяет оптимизм.

Согласен и с  Вадимом Межуевым:  граждане – это те, кто, имея, возможно,  разные убеждения, все-таки могут договариваться. Таких людей мы и увидели   на Болотной.   А по какому вопросу договариваться? По вопросу, который и составляет ядерный принцип демократии. Ведь что такое демократия? Это, по моему   определению,  четкость процедур при непредрешенности конечного результата. Ради утверждения этого общего принципа, властью попираемого, граждане различных убеждений и выходили  на митинги. И многие из них уже понимают: только тогда, когда этот главный принцип демократии станет политической практикой,  появятся у нас настоящие правые, левые, националисты…  

Я тоже был участником семинара, результаты работы которого представлены в книге «Куда ведет кризис культуры?»  И в своем докладе на этом семинаре я как раз и говорил о том, как различные народы налаживали  процедуру диалога в обществе, в становящейся гражданской нации. Причем  особый акцент сделан на вопросе о том, кто и как должен налаживать эту процедуру трансформации национальной ментальности. Я ссылаюсь, в частности, на опыт  французской интеллектуальной элиты, которая  в течение двухсот лет производила такую трансформацию, способствуя превращению французов из  нигилистов и апокалиптиков в совершенно других французов.

В сегодняшней России, как и во Франции времен Великой революции, существует  острая конфронтация между либералами и демократами. То есть между теми, для кого приоритетна индивидуальная свобода, и теми, для кого приоритетно  социальное равенство. Во французском Просвещении эти две линии были представлены Вольтером и Руссо. Ранним либералом Вольтером, выступавшим за индивидуальную свободу, но против демократии, против большинства, в которое он не верил, и ранним демократом Руссо, выступавшим  за коллективную волю большинства, но против индивидуальной свободы. И долгое время казалось, что эти две линии, эти два отрицавшие друг друга дискурса никогда не могут сойтись. Тем более что Вольтер и Руссо буквально ненавидели друг друга при жизни.

А сейчас во французской ментальности эти два принципа мирно сосуществуют в режиме диалога,   хотя, разумеется, и «не слиплись».  В преддверии президентских выборов во Франции мы можем отличить дискурс либерал-консерватора  Николя Саркози (очевидного поклонника Вольтера) от дискурса явного «руссоиста», лидера  социалистов Франсуа Олланда. Эти дискурсы столкнутся на выборах, а потом французская нация примет их исход, каким бы он ни был.  Думаю,  никто не сомневается в том, что во Франции избирательные процедуры очень четкие и прозрачные, а конечный результат, разумеется, не предрешен.

Благодаря чему же произошли это примирение дискурсов Вольтера и Руссо, эта трансформация французской ментальности? Они произошли благодаря усилиям нескольких поколений французских интеллектуалов, между тем как русской интеллектуальной элитой такая работа до сих пор не проделана. В нашей книге я как раз и показываю, как французы ее осуществляли. И еще показываю, какие наметки были в данном отношении в культуре русской – в том числе, и в культуре политической. При этом в качестве ключевой фигуры рассматриваю Ивана Сергеевича Тургенева.

Понимаю, что кому-то это покажется неожиданным, как показалось неожиданным некоторым участникам нашего семинара. И вы можете прочитать, как в ходе дискуссии я убеждал их в том, что в лице Тургенева мы имеем убежденного либерала и одновременно демократа, примирившего в своем мировоззрении линию Вольтера и линию Руссо. Имеем человека  не только художнического склада, но и человека  с очень тонким политическим мышлением. Во всяком случае, после того, как Иван Сергеевич три часа поговорил с Гогенлоэ, канцлером Германии, тот сказал: «Слушайте, это готовый премьер-министр для России. Александр II должен немедленно назначить господина Тургенева своим премьер-министром, и тогда я за Россию спокоен».

Тип личности, противостоящий подростковой ментальности, Россия рождать способна.  Да, доминирующим он до сих пор ни в интеллектуальной среде, ни в обществе в целом не стал. Но в последнее время наблюдается, похоже, тенденция к его возрождению. И очень важно не допустить, чтобы он снова был сметен, как был сметен в начале ХХ века.  Разумеется, перестройка системы образования и воспитания, о чем говорил Игорь Яковенко, в данном отношении очень важна. Но такая перестройка должна быть подготовлена интеллектуально. Поэтому на передний план я выдвинул бы  задачу  именно интеллектуальную, задачу согласования противостоящих друг другу идеологических и культурных смыслов.   

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Алексей Алексеевич. О сходстве «санкюлотской» подростковой ментальности в революционной Франции и революционной России вы говорили и на наших семинарах. Но для меня пока открытым остается вопрос о том, почему во Франции такой политический феномен, как большевизм, продуктом этой ментальности все же не стал, а в России большевики утвердились у власти на семь с лишним десятилетий.

Следующий - Эмиль Паин.  Он тоже был участником наших  диалогов, причем одним из наиболее активных. Пожалуйста, Эмиль Абрамович.

 

Эмиль ПАИН (профессор НИУ ВШЭ):
«Косное научное сознание не хочет замечать культурного разнообразия, представляя культуру как некий застывший и единый менталитет, похожий на русский климат»
В нашем коллективе, который, строго говоря, нельзя назвать коллективом, поскольку  в нем были слабы взаимодействия, я  представлял  антропологов, а также  ту проблему, с которой сталкиваются представители  данного профессионального цеха последние полтора века. И при этом  пытался избежать двух крайностей. Одну из них я бы назвал социологизацией культуры. Это когда дело представляется таким образом, что  костлявая рука рынка или политических  институтов сама собой приводит людей к некоему новому поведению вне зависимости от их культурных традиций. А другую крайность я бы назвал  культурологизацией социального.

Если первый подход можно определить как культурный нигилизм, то второй – как культурный фетишизм или мистицизм. Последнее явление ныне наиболее характерно для нашего общества, в котором культуру чаще всего рассматривают как судьбу, как рок. Так определяют культуру не только Никита Михалков и Андрей Кончаловский, но и те, кто спорит с обоими братьями.

Все представители культурного детерминизма и особенно те, кто называет себя культурологами, любят слово «менталитет» и используют его в тех случаях, когда антрополог сказал бы «культурная традиция». При этом  многие культурологи  неоправданно расширяют сферу традиционного, относя к ней и явления, не связанные с межпоколенной трансляцией культурного опыта. Например,  сходство поведения людей в канун российских революций и массовых бунтов культурный детерминист неизбежно выведет из особенностей менталитета - то ли российского, то ли русского. Между тем Алексей Кара-Мурза справедливо показывает, что перед революциями однотипные  черты поведения и сознания демонстрируют представители разных стран и народов, люди разной ментальности.

Очень часто преувеличение роли традиционного менталитета носит сугубо инструментальный характер. С помощью такого приема  определенные силы пытаются  доказать  принципиальную фундаментальную непригодность демократии для особой российской цивилизации, которой на века отводят роль заповедника авторитаризма – Верхней Вольты с ракетами и с самодержцами. Дескать «такой у нас российский (русский) менталитет».

Так вот, я готов спорить (и спорил в ходе наших диалогов) как с культурными нигилистами, так и с культурными фетишистами. С первыми потому, что этнографический материал  неопровержимо доказывает, что некоторые культурные явления держатся не только веками, но и тысячелетиями. В качестве примера могу сослаться на  этнонимы (самоназвания) народов –  турки, дойч (немцы), кеты, хибру (евреи). А со вторыми потому, что  другие явления культуры изменяются за годы и даже за месяцы.

Для того чтобы различить, что меняется в течение месяцев и годов, а что может тянуться столетиями, нужны строгие количественные методы. А то, что называется нашей культурологией,  опирается на интуицию. Например, Игорь Яковенко говорит, что костяк русской культуры сложился при Андрее Боголюбском, то есть в XII веке. Лев Гумилев ведет отсчет русской этнической культуры от Куликовской биты и князя Дмитрия Донского – это на двести  лет позже,  XIVвек. ДиректорИнститута российской истории А. Сахаров  сдвигает этот порог еще на пару веков – к XVI веку. Люфт в четыре столетия  в тысячелетней истории -  прямо скажем, не велика точность. Однако я не удивился бы появлению и десятков других версий истории возникновения русского (российского) менталитета, поскольку произвести их легко – это может сделать любой пассажир трамвая, ткнув пальцем в небо.  

На одном из наших семинаров, из которых  выросла  книга «Куда ведет кризис культуры?», я рассказывал эпизод, которые произошел со мной в детстве, когда меня привезли в Коктебель и на пляже показали скалу с профилем Пушкина (иногда говорят, с профилем Айвазовского или Волошина). Я видел эту скалу и профиль человека весьма отчетливо. Потом меня подвезли на пароходике к этому месту, и я убедился, что никакой скалы нет, а есть много-много разных утесов, которые издали кажутся единой скалой с профилем человека.

Примерно такой же обман зрения срабатывает и по отношению к явлениям, которые  называют у нас российской ментальностью.

Я считаю, что это понятие бессодержательно из-за его большой абстрактности. По крайней мере, оно значительно менее содержательно, чем понятие «советская ментальность». Она же  «совковая» - кому как захочется, так и называйте. Потому что в постсоветское время  происходит сильнейшая  фрагментация культурных норм, казавшихся едиными. Более того, ментальности разных групп жителей одной страны развиваются в разных направлениях.

В России пока еще есть Северный Кавказ. И культуру народов этого региона трудно подвести под то, что обычно  называют российской ментальностью. Ныне там происходит новое оживление групповой сплоченности в рамках традиционных семейно-родственных коллективов, в то время как в остальной России о них всё больше забывают. У северокавказской молодежи, а  зачастую и у людей старшего возраста, всё большую популярность приобретают такие  квазитрадиции, как различные формы салафитского ислама. Они сконструированы буквально на наших глазах, хотя и выдаются за истинный фундаментальный ислам с тысячелетней историей. Люди, охваченные этой исламской реформацией, практически выведены из общероссийского  культурного информационного пространства и в большей мере тяготеют к глобальным информационным сетям «всемирной исламской уммы». 

Еще один тип ментальности (назовем его так условно) – фольклорное русское сознание, присущее не только живущим в деревнях, но и многим жителям двух наших столиц. Важнейшим его свойством является рост этнического самосознания наряду с разрывом с русскими социальными традициями и нарушением трансляции национальных культурных традиций. Об этом написано в моем докладе, который вошел в нашу  книгу.  В нем и в ходе его обсуждения я приводил примеры того, как разрушаются элементы социальной организации, транслировавшие традиционную культуру.

Для этого типа ментальности характерны тенденции, прямо противоположные тому, что происходит на Северном Кавказе. Если там усиливаются традиционные групповые формы социального взаимодействия и воспроизводятся или имитируются традиционные культурные нормы, то в глубинной русской среде, напротив, происходят сегментация, атомизация социальных связей, ослабление горизонтального внутригруппового доверия, утрата традиционных норм, что приводит к увеличению пластичности массового сознания. Хорошо это или плохо? И хорошо, и плохо одновременно.

С одной стороны, такая пластичность  сознания  повышает готовность воспринимать различного рода новации -  от новых терминов до новых имен. Количество новых корней в русском языке беспрецедентно велико. Мы вряд ли  найдем другой такой  мировой язык, который бы так легко усваивал новые нормы, особенно в последние годы.

С другой же стороны, пластичность сознания усиливает и без того высокий уровень его податливости неким внешним импульсам и создает  прекрасную возможность для манипуляции этим сознанием. У кого в руках оказываются средства массовой информации, тот и может манипулировать им. Это может быть  власть, но могут быть и националистические структуры.

И, наконец, есть третий тип российского менталитета –  урбанизированное сознание. Оно совершенно лишено этнической окраски, его нельзя назвать русским - однотипные формы городской  культуры можно встретить у представителей разных этнических групп в Махачкале и в Якутске, в Москве и во Владивостоке. Трудно назвать его и российским, поскольку его носители характеризуются тем, что живут в Интернете, в мировом пространстве. Для них английские песни и рэп значат больше, чем Пушкин или Расул Гамзатов. В этой среде очень высока ценность самоуважения, может быть даже избыточно. И ею очень трудно манипулировать, поскольку она сама выбирает сигнал, который хочет воспринимать. Это сообщество, насколько я себе представляю, и было в значительной мере представлено на Болотной площади. Оно чрезвычайно быстро растет. Сравнительно недавно я встречал людей такого типа и в Северокавказских республиках, что было для меня удивительно.

Можно ли воздействовать на менталитет? – спрашивают нас организаторы Круглого стола. Отвечаю: разумеется, можно. Более того,  во все времена так оно и было. Что такое демократия, которая  появилась в Греции, потом была забыта  на века и вновь появилась в Новое время  в виде проекта? Что такое эпоха Возрождения, если не Флорентийский проект изменения ментальности? Что такое  религиозная реформация, протестантизм?  Это тоже не что иное, как  проект изменения ментальности. А сейчас в мире конструируется новая исламская умма.  Можно точно назвать  время появления первых эскизов этого проекта  – 1970-е годы.

То, что ментальность поддается конструированию, бесспорно. Но я пытался показать, что даже внутри одной страны, России, существуют разные типы ментальности, которые  готовы воспринять разные же типы, сигналы и формы внешнего воздействия.

И последнее. Наша книга называется «Куда ведет кризис культуры?». Вопрос очень интересный, но хорошо бы еще и договориться о том,  в чем же именно этот кризис проявляется.  На мой взгляд, в том, что рост культурного разнообразия сталкивается не только с неприспособленными к этому негибкими, архаичными политическими и социальными институтами, но также и с косным научным сознанием. Именно оно не хочет замечать разнообразия, представляя культуру как некий застывший и единый менталитет, похожий на русский климат, – «восемь месяцев зима, вместо фиников морошка…».  Культура  рассматривается как эссенция, запаянная в какую-то  пробирку, или как жизненный сок, «теплород», неистребимо присутствующий во всяком веществе.

Для преодоления кризиса культуры гуманитарному научному сообществу нужно, на мой взгляд,  перебороть в себе  косность сознания. Так, как преодолели ее  полтора века назад представители  естественных наук, отбросившие миф о «теплороде». Это, между прочим, полный и точный аналог примордиалисткого мифа о неизбывном и едином менталитете.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Выступление Эмиля Абрамовича – продолжение его спора с культурологами, который он вел на наших семинарах. Тем, кто этим интересуется, скажу, что и культурологи в долгу не оставались. Но я вот  сравниваю два сегодняшних выступления - Межуева и Паина…

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Они  очень расходятся…

 

Игорь КЛЯМКИН:
Они расходятся в способах и логике мышления, но в чем-то существенном, по-моему,  совсем даже не расходятся.  Межуев, напомню, говорил о том, что понятие менталитета появилось у французов не для того, чтобы зафиксировать особенности народа, а для того, чтобы зафиксировать различия внутри него. А Эмиль Абрамович  доложил нам, что и мы  уже дожили до того времени, когда понятие  менталитета должно служить для фиксации не нашего единообразия, а нашего разнообразия. Культурологи в ответ на это говорят обычно о доминирующей ментальности, подчиняющей те, что с ней не совпадают. Но сохраняется ли такая доминирующая ментальность в современной России? Эмиль Абрамович в этом сомневается, и его сомнения отнюдь не выглядят безосновательными.

Андрей Анатольевич, пожалуйста, вам слово.

 

Андрей ПЕЛИПЕНКО (главный научный сотрудник Российского института культурологии):
«Новые ментальные качества не рождаются путем пошаговой трансформации прежних качеств»
Эмиль Абрамович вдохновил меня на ответную метафору. Рельеф морского дна можно обозревать с позиции рыбы, которая в своем движении огибает все объекты донного рельефа, а можно – с позиции космонавта, который видит этот рельеф из космоса. Дно одно и то же, но картина представляется существенно разная. Может быть, чей-то профиль на утесе – это не аберрация зрения, а просто иной уровень реальности? Впрочем, не буду увлекаться метафорами и перейду к понятиям.

У нас разговор о ментальности. Что это такое?  С теоретико-культурной точки зрения, ее можно понимать как совокупность когнитивных механизмов, которые оформляют, опредмечивают и закрепляют в культурной традиции наиболее экзистенциально важные для той или иной социальной общности смыслы. В то же время ментальность – это сфера, в которой смысловые корреляты экзистенциально значимых переживаний самоорганизуются, структурируются и изменяются исторически. Но я  бы хотел обратить внимание на несколько упрощенное, на мой взгляд, понимание исторических изменений ментальности.

Почему-то принято считать, что ментальность меняется в линейно-количественном режиме  от какого-то одного зафиксированного состояния к другому зафиксированному состоянию в пределах некоего раз и навсегда данного и исторически очевидного качества. А дальше уже идет спор о том, в силу каких обстоятельств эти изменения происходят.  Мне же представляется, что дело обстоит сложнее.

Структура ментальности – это  не неизменный набор согласованных между собой программ, проявление которого варьируется лишь количественно. Это  несколько наборов программ, каждая из которых может при определенных обстоятельствах включаться и выходить из области латентного существования в сферу реального исторического проявления. Выходить  как бы из глубины, поверх сознания, направляя социальное поведение больших социальных групп и целых слоев общества. Включение это может происходить по историческим меркам очень быстро, почти мгновенно, что мы и наблюдаем в большинстве революционных ситуаций. Со стороны кажется, что в результате какого-то переключения кнопок в головах людей мгновенно меняются их ценностные ориентиры и поведенческие модели. Понятно, что такие изменения  происходят не беспричинно и не спонтанно. Но что им предшествует, и чем они обусловлены, – вопрос отдельный. 

В этой теме есть много важных и сложных аспектов. Но сейчас я хотел бы указать лишь на три. Первый – множественность ментальных программ, когда за актуально проявленным набором кроются латентные альтернативы. Второй – скачковый характер переключений между наборами программ. И третий – принципиальная невыводимость новопроявленных ментальных качеств из прежнего набора.

Скачковый переход от одного набора ментальных программ к другому без какой-либо линейно-количественной связи и прямой смысловой преемственности можно наблюдать во всех европейских революциях Нового времени. Французы до взятия Бастилии и после – это нечто совершенно разное. Примеры того, что новые ментальные качества рождаются не путем пошаговой трансформации качеств прежних, можно сказать, неисчислимы, но приводить их сейчас некогда.

То, что мы наблюдаем сегодня в России, очень похоже на упомянутое «переключение кнопок», что, однако само по себе не гарантирует победу нового ментального качества в масштабах всей страны. Я предполагаю, что в масштабах всей страны такой победы не будет, поскольку Россия как целое не трансформативна. Но победа новой ментальности  в локальных масштабах послужит одной из главных причин дезинтеграции России как целого. И к этому надо готовиться. Хотя бы психологически. Вариант того, что «переключение» не состоится вовсе (заглохнет, будет подавлено, уйдет надолго в тень латентного существования), теоретически возможен, но маловероятен. В связи с этим хотел бы коротко остановиться на еще одном вопросе.

В дискуссии вскользь была упомянута тема сакральности власти. Здесь, на мой взгляд, тоже имеет место упрощенное понимание, опять же связанное со сведением сакральности в общественном сознании к линейно-количественному измерению. То есть оценивается примерно количество индивидуумов, которые считаются носителями традиционного сакрального сознания в противовес тем, чье сознание базируется на иных, не сакральных ценностях. Но при таком подходе реальная картина неизбежно окажется искаженной.

Дело в том, что ментальность носителя традиционного сознания не подчиняется законам формальной логики и, в частности, закону исключения третьего. Он не может ясно ответить на вопрос, обладает ли сакральностью то или иное лицо вообще. Соответствие некоего социального образа (персоны) сакральному символу для традиционного сознания всегда определяется ситуационно и контекстуально. То есть одна и та же персона в разных смысловых контекстах может выступать либо как сакральная, либо как профанная. Причем обе эти модальности нисколько не умаляют друг друга, уживаясь в пластичном мифологическом мировосприятии. Таким же образом уживаются, ситуативно чередуясь, и другие семантические контрапункты: царь-батюшка периодически являет себя то как источник благ, порядка и мировой гармонии, то как злодей, насильник и душегуб. И одно никак не противоречит другому. 

Изменение традиционного сознания в отношении сакрального происходит в двух смысловых регистрах. Первый – когда количество ситуаций совпадения сакрального символа и его наличного репрезентанта (персоны) становится критически низкой. Второй – когда претерпевает эрозию сам метафизический сакральный символ.

Пример первого – утрата субъектом власти своей сакральности в глазах подвластного вследствие «профанности» своего поведения и погружения в профанные контексты. В этом смысле современным российским властителям остается только мечтать о том уровне изолированности от этих контекстов, которым обладал товарищ Сталин, не говоря уже о царях Российской империи.

Пример второго – исчерпание индуктивной силы символов, ослабление и, в конечном счете, исчерпание их самодовлеющего внушающего воздействия на ментальность традиционалиста. Сейчас место традиционных сакральных символов заняли симулякры, что есть верный признак закатной эпохи.   

Завершая, хочу подхватить тему планов, перспектив и прогнозов, которую начал Вадим Михайлович Межуев. Тема революции – это и моя тема. Мне неоднократно случалось писать и высказываться о том, что до тех пор, пока задачи буржуазно-демократической революции не решены (а раз они однажды были поставлены, то они должны быть решены), вопрос революции будет стоять на повестке дня. И никуда от этого не деться. При этом надо не прятать голову в песок, пытаться выйти сухими из воды, и перестать, в конце концов, вести трусливые и лицемерные разговоры о том, что ах, не надо, ах, давайте обойдемся, ах, давайте в очередной раз увильнем…

Такие разговоры не просто бесплодны. Они вредны, потому что внушают пагубную мысль о возможности обойти исторический императив. А состоит он в том, что альтернативой избавления от «Русской системы» может быть только мучительное гниение, компенсированное разве что быстрым уходом с исторической сцены. Дело даже не в том, что современные правители России загнали ситуацию в такой тупик, выход из которого на правовой основе невозможен принципиально. Дело в том, что обществу вдалбливается видение исторических процессов и закономерностей с точки зрении маленького человека (обывателя), панически боящегося любых перемен.

По-прежнему инфантильной русской интеллигенции (не путать с интеллектуалами) хочется, чтобы все лекарства были сладенькими, чтобы никого не били ногами, чтобы и волки были сыти, и овцы целы, чтобы вор и обворованный мирно договаривались за столом переговоров. Вся эта прекраснодушная чушь призвана не дать обществу понять, что в истории существует класс конфликтных ситуаций, разрешение которых мирным путем невозможно. И это совершенно нормально! Насилие - тоже язык культуры, и принудительный отказ от него, при всех краткосрочных выгодах, загоняет проблему внутрь и, в конечном счёте, приводит к максимальному насилию и жертвам.

Впрочем, протестному движению совершенно не нужно самому брать на себя тяжелую и щекотливую задачу идеологического и, если угодно, философского оправдания революционного насилия. Не говоря уже о юридической стороне дела. Всё это за него прекрасно сделает сама власть. Судя по тому, с каким энтузиазмом она формирует революционную ситуацию, а также  по степени заполошной агрессивности её апологетов, революционное насилие со стороны протестного движения будет исключительно ответным.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Андрей Анатольевич. Вопрос, по-моему,  заключается в том, есть ли в России массовый субъект буржуазно-демократической революции, включая и его ментальное измерение. Ведь большинство тех, кто выходил на митинги  протеста, никаких революций не хотят. Хотя, конечно, относительно исторического императива с Андреем Анатольевичем нельзя не согласиться.

Слово – Алексею  Давыдову, который  представлял на нашем семинаре доклад на близкую к этому тему. Прошу вас, Алексей Платонович.

 

Алексей ДАВЫДОВ (ведущий научный сотрудник Института социологии РАН):
«В каждом человеке существуют два человека, консерватор и реформатор, и этим определяется противоречивость нашего мышления»
Вадим Межуев, а вслед за ним Андрей Пелипенко вбросили в аудиторию слово «революция». Но если мы говорим о революции, то, думаю, надо уточнить: а в каком смысле революция? Я вкладываю в это слово такой смысл: речь должна идти, прежде всего, о революции культурной. А что такое культурная революция?  Это изменение доминанты в мышлении. И вот этому понятию доминанты  в мышлении я и хочу посвятить те семь минут, которые мне отведены для выступления.

Игорь Григорьевич Яковенко пояснил, что такое ментальность. Она то, как человек мыслит. Но чтобы сказать о том, как человек мыслит, надо представить себе, что такое человек. В каждом человеке, на мой взгляд, сидит два человека: один консерватор, другой реформатор. Один мыслит вертикальными ценностями, пытается сохранить накопленный опыт, накопленное богатство, других задач перед собой не ставя.  Другой критикует накопленный опыт, потому что в этом  опыте не записаны ответы на новые вопросы. Таким образом, каждый человек находится в какой-то сфере между апологетикой и критикой,  постоянно делает какой-то выбор и формирует в себе, в конце концов, какую-то доминанту. Доминанту в мышлении, доминанту в культуре. Эта доминанта может быть постоянной в течение жизни многих поколений, но может и меняться – медленно или скачкообразно.  

Прежде чем двигаться  в рассуждениях дальше, хочу уточнить свой тезис, согласно которому   консерватор мыслит вертикальными ценностями. Что такое вертикаль? На одном полюсе вертикали – потусторонние ценности. Это Бог, это богоподобный, богопомазанный социальный вождь и всё, что с ним связано. А на другом конце вертикали – соборный народ. И эти два полюса предъявляют спрос друг на друга. Возникает властная вертикаль и вертикальное мышление. Если выход за рамки этой вертикали происходит, то на каком-то принципиально новом, не  соборно-авторитарном основании. На каком? Тут-то и  возникает проблема освобождения человека от культуры, обретения им независимости от нее. Или, говоря иначе,  проблема, связанная с возникновением  принципа личности как независимости от культуры и права ее критики.  Критики тех культурных стереотипов, которые создают ценности вот этого вертикального мышления.

И это непростая проблема. Дело в том,  что в России консерватор и реформатор, сосуществующие в каждом из нас, неспособны договориться и пребывают в состоянии раскола. Раскол - наиболее характерная черта русской культуры, причем сегодня, когда личностные, реформаторские установки в нашем сознании усилились, он проявляется особенно остро.  Раскол этот можно проследить и в обществе в целом, и в разных социальных группах,  и в менталитете отдельного человека. С тем другим, который пребывает в каждом из нас, мы не можем  вести диалог, не можем договориться. Мы выходим сначала на Манежную площадь как граждане, возмущенные тем, что наше гражданское право кем-то или чем-то было попрано,  а заканчиваем вандализмом. Таким образом, мы вроде бы сначала выходим как личности, а заканчиваем проявлениями чисто вертикального мышления. Мышления соборно-авторитарного, варварского, погромного.

Вы спросите, что же нам в таком случае делать. Или, как ставят тот же вопрос организаторы нашей сегодняшней встречи, - возможно ли сознательное воздействие на ментальность? Думаю, что возможно. Учитывая, что ментальность двухслойна, что она и консервативна, и динамична, нужно создавать условия для развития в ментальности именно динамики. Как? Да так же, как в мире это давно делается. А именно - развитием конкуренции.

Конкуренция была уже в неолитические времена, когда «мы» и «чужие» изобретали новые средства уничтожения человека, конкурируя  в этом  друг с другом. Но изобретение новых технологий, новых способов общения, творчество в широком смысле слова никогда не были  уделом социальных групп, это всегда удел единиц. И тут-то и  возникает вопрос об их праве на творчество, праве на новизну,  праве на то, чтобы быть личностью. В конечном счете,  праве на  критику сложившейся культуры. Но чтобы им в полной мере могли воспользоваться относительно немногие, оно не должно быть правом немногих, оно должно быть правом каждого, правом всеобщим.

Что для этого нужно? Для этого нужна массовая потребность в таком праве. По сути, она и будет означать  потребность в культурной революции, в изменении доминанты  мышлении.  

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Алексей Платонович. Вы иллюстрировали свою мысль событиями декабря 2010 года на Манежной площади. Но события декабря 2011-го на Поклонной и проспекте Сахарова – это все же нечто другое. Многие считают, что там и проявился  запрос на право быть личностью, причем совсем не так, как год назад на Манежной.  И что раскол по линии «новатор-консерватор» - это сегодня раскол между разными группами общества. Раскол не внутри единой культуры, а именно между культурами.

Все присутствующие авторы книги выступили. У меня есть несколько записок с просьбами предоставить слово.  Ольга Анатольевна, пожалуйста.

 

Ольга ЖУКОВА (профессор Московского государственного педагогического университета): 
«Проблема не в том, что русская культура себя исчерпала, а в том, что современные носители массового сознания отчуждены от ее ценностей и не осваивают ее творческого потенциала»
Мне хотелось бы  поддержать Эмиля Абрамовича Паина  в том, что у нас всегда есть опасность поддаться соблазну генерализации. И это, надо признать, одна из болезней культурологической науки, которая связана с проблемой типологизации культурных феноменов. Болезнь проявляется, с одной стороны,  в увлечении некоей абстракцией, а с другой  – в подмене  одних явлений другими.

Я, как специалист по русской культуре,  ее философии и истории, как практикующий искусствовед и музыковед, субъективно противлюсь историческим приговорам в ее адрес. Потому что я живу ее опытом. Более того, когда я слышу апокалиптические прогнозы, что  Россия сходит с исторической  арены, что русская культура потеряла свою продуктивность, что она не является эффективной для современных носителей массового сознания и поэтому ей нужно искать альтернативу,  то нахожу, что подобные утверждения не только печальны, но и опасны.

Мне кажется, что утверждения эти возникают, помимо прочего, из-за ошибочной методологической предпосылки.  В чем она заключается? В том, что  русская культура, которая была охарактеризована нашим главным докладчиком как «продуцирующая родовое целое и иерархическое соподчинение»,  прямым образом соединяется с метафизикой социального порядка. Она, можно сказать, подменяется социальным порядком. Происходит отождествление традиционалистского государства  с культурной традицией. А ведь эти вещи должны были бы  в культурологической реконструкции быть различимы. Именно внутри русской культуры был показан активнейший потенциал творческого развития, именно русская культура на высоте своего национального развития стала почвой для подлинных либеральных умонастроений и движения русского мира к освоению европейской универсальности. Более того, русская классическая культура и выступила  важным показателем этой универсальности.

Когда говорят о закате российской цивилизации и необходимости искать ей альтернативу, то в основе такой мировоззренческой позиции  я, повторю, усматриваю методологическую ошибку, в результате которой  русская культура подменяется особенностями социального и государственного порядка в России. Гораздо лучше было бы, по-моему, признаться в том, что современные носители массового сознания  отчуждены от ценностей русской культуры, и, следовательно, не осваивают ее творческого потенциала. А признавшись, задуматься о том, как способствовать преодолению этого отчуждения.

 

Игорь Клямкин:
Спасибо, Ольга Анатольевна. По опыту нашего семинара знаю, что культурологи в таких случаях говорят о том, что ценности массового сознания – это тоже культура. Следующий – Александр Сергеевич Мадатов.

 

Александр МАДАТОВ:
«Масса носителей неоднородной ментальности сможет договориться только о том, против чего она выступает»
Я согласен с теми, кто говорил о необходимости рассматривать ментальность любого народа именно в динамике, а не в статике. Есть старая поговорка. Когда русский узнает, что у соседа сдохла корова, то говорит: «Мелочь, а приятно». За такой пример можно получить ярлык русофоба. Но за этим стоит определенный эмпирический материал, отражающий общинный этап развития России. Однако русские, как и все в этом мире, меняются. Это проявляется и в отношении к успеху других, и в отношении к частной собственности, и во многом другом.

Можно ли говорить, что ментальная трансформация проявилась в протестных акциях  «рассерженных горожан»? Наверное, можно, если иметь в виду определенные группы людей. В самом деле, ведь те  безобразия, которые мы наблюдали  на думских выборах 2011 года, в не меньшей,  а может быть, и в большей степени проявились и на выборах 2007 года. И давление на избирательные комиссии было, и подтасовки результатов голосования имели место. Вспомните и знаменитое выступление Путина в Лужниках о  людях, «шакалящих» возле иностранных посольств. Однако никто, в том числе и представители либеральной интеллигенции, с протестами тогда не выступили. А теперь на улицы вышли десятки тысяч.  Почему?

Можно сказать, что произошло пробуждение  от спячки. Можно говорить о том, что после 1990-х годов в обществе был запрос на стабильность,  что  власть в лице президента Путина  на этот запрос отвечала, а потому на многие вещи люди готовы были закрыть глаза. Сказывалась, наверное, и их накопившаяся усталость от политики. Но все эти годы накапливалось, судя по всему, и недовольство социальным разложением, ведущейся властями игрой без правил и официальной ложью, которое и выплеснулось на поверхность в декабре   2011-го. И если люди обнаружили в себе чувство человеческого достоинства, которое раньше не обнаруживали, то вполне корректно, как мне кажется,   говорить о наметившемся в обществе ментальном сдвиге. 

Я, правда, не совсем уверен в том, что вышедших на Болотную площадь нужно противопоставлять всем остальным как договороспособных граждан недоговороспособным подданным.  Во-первых, человек одновременно является и гражданином, и подданным, это азбучная истина, на что указывал еще Руссо. Притом, разумеется, что преобладать в нем может либо одно, либо другое начало. Во-вторых, если  сто тысяч человек,  представляющих самые разные типы  ментальности, собираются вместе, то это очень мало что говорит об их способности к диалогу и компромиссам.  

У меня лично нет уверенности в том, что разнородная масса, состоящая из либералов, коммунистов, социалистов и националистов, способна договариваться по сколько-нибудь широкому кругу вопросов.  «Россия без Путина!» - это их объединяет.  А как насчет того, что взамен? Когда-то многих объединяло  «Долой КПСС!».  Потом «Банду Ельцина под суд!». Этот лозунг консолидировал и фашистов, и коммунистов, и даже часть представителей «Демократической России». Но можно ли говорить, что во всех этих протестных потоках, вбиравших в себя идеологически разнородную публику, просматривался хотя бы  намек на готовность договариваться и приходить к согласию относительно желательного для страны государственного устройства?

Такой готовности до сих пор не было. И я бы не спешил утверждать, что она появилась сейчас.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Есть готовность договариваться по поводу желательных правил политической игры, которая проявилась в объединяющем лозунге честных выборов. А насколько такая готовность закрепилась в ментальном коде, мы сможем судить лишь после того, как этот лозунг станет политической практикой.  Георгий Александрович Сатаров хочет выступить.

 

Георгий САТАРОВ:
«Меня не убедили, что ментальность реально существует, однако и несуществующие феномены иногда стоит изучать»
Я очень рад, что пришел сюда, на этот пир духа, потому что в ходе дискуссии  пережил реальное интеллектуальное приключение. Сначала некоторые ораторы убеждали меня в том, что ментальности не существует. Если так, подумал я, то о чем и зачем мы говорим? Но ближе к концу обсуждения  я понял, что ничего страшного в этом нет, и ментальность изучать надо, даже если ее не существует.

С конца и начну. Ничего страшного, повторяю,  нет в том, что мы изучаем нечто несуществующее. Приведу пример любимой мной науки, которой я, собственно, учился и некоторое время занимался, – математики. Она имеет дело исключительно с сущностями, которых, в общем-то, не существует. И это, во-первых, чрезвычайно интересно и вкусно, когда в это по-настоящему углубляешься. Очень трудно себе представить нечто более сопоставимое по красоте, чем математические конструкции. А во-вторых, часто это чрезвычайно полезно, как мы знаем. Множество абсолютно нелепых изобретений математики потом вдруг демонстрировали практическую пользу. Так что далеко не все изучаемые несуществующие сущности бесполезны.  Понятно, что не существуют в природе Вселенной Птолемея. Но, тем не менее, очень долгое время, как мы знаем, это помогало мореплавателям, хотя расчеты приходилась делать  очень сложные - именно в силу того, что модель была неадекватна.

Каким же образом вы меня убедили в том, что ментальности не существует? Сначала это сделал главный оратор, когда сказал, что наша русская ментальность формировалась в промежутке времени между Андреем Боголюбским  (он,  на мой взгляд, к русской ментальности имеет очень слабое отношение, он ее скорее подавлял, за что и поплатился)  до Ивана Грозного включительно. Хочу напомнить, что в этом промежутке сформировалось три русских государства. Помимо Московского княжества было Польско-Литовское русское княжество, была Новгородская империя. Какая, собственно, из этих трех ментальностей формировалась в то время? То, что победила одна из них, извините, это случайное обстоятельство. Уж столько, сколько Грозный сделал для того, чтобы проиграть литовцам и полякам, мало кто из наших великих князей сделал. То, что московская ментальность, несмотря на это, оказалась победителем, - чистая случайность.

Дальше я услышал, что есть некая динамика ментальности во Франции между Средними веками и Новым временем. Для меня это абсолютно непонятно. То, что мы называем современной Францией, то, что называем  французской нацией, сформировалось максимум  три столетия назад. К Средним векам это не имеет ровно никакого отношения. И понятия государства в нашем современном смысле, как и понятия нации, в Средние века не существовало.

Следующий оратор рассказал нам о том, что одни и те же ментальные свойства проявлялись у французов в конце XVIII – начале XIX века, у русских в начале ХХ века и у русских в конце ХХ века. На самом деле, если покопаться, то, думаю, те же самые ментальные свойства проявлялись в разное время у других наций. Без этих ментальных свойств делать революцию просто невозможно. Потому что революцию делают те, кому в сложившихся условиях жить неприятно, и кто не хочет мыслить в категориях  «здесь и сейчас». Остается только отрицание настоящего и вера в будущее.

Наконец, выяснилось, что внутри каждого из нас живет не один, а несколько ментальных типов. С этим я, кстати, согласен. Но это уже окончательности  похоронило понятие ментальности.

Однако все это отнюдь не означает - вернусь к тому с чего  начал, - что ментальность не надо изучать. Я уже говорил о математике. Но ведь разные идеальные (то бишь, не реальные) сущности напридумывали и философы. Отменяет ли это философию? Думаю, что не отменяет. Да и во всех науках напридумывали кучу всяких несуществующих сущностей. Ну, например, электрон. Одна из самых плодотворнейших сущностей, которую придумали ученые. Помните? Как известно, электрический ток – это количество электронов, протекающих за единицу времени через единицу сечения. Скажите, пожалуйста, кто из физиков стоял с секундомером в единице сечения и подсчитывал число пролетавших мимо него электронов? Никто. Но, тем не менее, мы считаем, что электрон существует, и считать так для нас  чрезвычайно полезно.

Так что будем, как и раньше, исследовать несуществующую ментальность. Этим надо заниматься, пытаясь с ее  помощью описывать происходящее. Потому что, как минимум, это делает наш взгляд на сущее более объемным.

Но  есть и тезис Паина, с которым я не могу не согласиться. Тезис о том,  что все это имеет смысл только тогда, когда, наряду с ментальностью,  существуют и альтернативные способы объяснения реальности,  и когда у нас есть возможность сопоставить их адекватность. А альтернативный способ очень простой. Раз не существует никакой ментальности, то существуют разные времена, разные люди и разные свойства этих людей, которые проявляются в разных обстоятельствах. Так же, как и сущности обществ могут проявляться по-разному в разных обстоятельствах.

Социальная психология  (в том числе феномен фундаментальной ошибки атрибуции)  прекрасно это объясняет. Как правило, дело не в наших индивидуальных свойствах, а в обстоятельствах, в которых эти индивидуальные свойства проявляются. Поэтому мне кажется, что было бы плодотворно следовать принципу, завещанному нам Паиным. Принципу, согласно которому альтернативные возможности объяснений надо рассматривать в совокупности и пытаться искать способы их сравнить.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Cпасибо, Георгий Александрович. Уверен, что и Яковенко, и Межуев, и Кара-Мурза, на мнения которых вы ссылались без упоминания имен, хотели бы вам возразить. В том числе и по поводу того, что касается вашей интерпретации их суждений. Но я им такую возможность предоставить не могу. От себя же замечу, что если даже московская ментальность, как вы склонны считать,  победила случайно, то на последующую историю решающее влияние оказала именно она, причем именно как русская, а не какая-то другая. Или, говоря точнее, как великорусская. А то, что к ее зарождению имеет отношение  Андрей Боголюбский, не отрицал и такой, например, историк, как Василий Ключевский, назвавший Боголюбского «первым великороссом» на Руси. 

Следующий - Александр Валентинович Оболонский.

 

Александр ОБОЛОНСКИЙ (профессор НИУ ВШЭ):
«Абсолютизируя значение ментальности, мы обрекаем себя на некий фатализм и упускаем возможность рассматривать историю как борьбу разных типов культуры внутри одной ментальности»
Интересно, что чуть ли не  каждый выступающий  почему-то начинает с обозначения своего бэкграунда, научной специальности. В определенной степени это понятно. Но мне кажется, что это одновременно и некое добровольное самоограничение, не способствующее пониманию сути проблемы. Жизнь, как известно, междисциплинарна,  в ней нет этих придуманных нами для собственного удобства границ. Мы не должны абсолютизировать ни свой бэкграунд, ни свои первичные специальности по дипломам. Гораздо важнее  соединить разные дисциплинарные подходы - в том числе  и через  интегрирующие понятия. И именно с этой точки зрения я бы оценивал перспективность обращения к категории ментальности.

Замечательно, что в предложенных нам для обсуждения вопросах  упор был сделан не на статику, а на динамику ментальности. Однако в самом слове «ментальность» заложена ориентация, прежде всего, на  некое постоянство, устойчивость. Слова имеют определенную смысловую нагрузку, хотим мы того или нет. Поэтому, хотя к самому этому понятию я отношусь, как говорится, с полным респектом, я предпочитал бы при анализе делать упор на пусть близкие, но иные категории. Такие, как национальный характер, национальные стереотипы поведения и т.д. Потому что  категория «ментальность» содержит, как мне представляется, не один, а, по меньшей мере, три имманентных недостатка, которые с неизбежностью ограничивают ее аналитическую ценность.

Первое –  ее чрезмерная общность. Предполагается, что  существует некая единая национальная ментальность, охватывающая всю нацию. Кстати, известно, что чем шире общее понятие, тем, как правило,  меньше его научная объяснтельная сила. А, главное, возникают некие элементы неоправданной генерализации. Например, наш уважаемый докладчик, говоря о польской ментальности во времена Реформации и последовавшей за ней Контрреформации, как-то обошел вниманием один существенный, но  не укладывающийся  в его логику исторический факт. А именно,  что польские дворяне того времени (шляхта) практически все были протестантами, а контрреформаторскую линию принесли иезуиты-иностранцы.

Второе – это заложенный в самом слове «ментальность» некий фатализм. В термине, как я уже говорил,   присутствует элемент безысходности. У нас такая ментальность, а потому… «Оставь надежду, всяк сюда входящий!»  Семантический балласт, которым нагружено слово, нельзя игнорировать.

И третье – это некая архаизация научного инструментария, причем используемого для анализа быстро и многопланово меняющегося мира.  Мне представляется, что  такой подход не слишком продуктивен. Хотя бы потому, что сама его логика неизбежно толкает нас к тому,  что, пытаясь объяснить сегодняшние реалии, мы обращаемся к Андрею Боголюбскому.  Не думаю, что такие обращения продвигают нас в понимании этих реалий.

Абсолютизируя познавательное значение понятия ментальности,  мы, как представляется, теряем   одну очень существенную вещь. А именно – возможность рассматривать историю как борьбу разных типов культур внутри одной ментальности, разных форм конкуренции  культуры и контркультуры.  При таком рассмотрении  на первый план выходят уже совсем иные ключевые слова – такие, как  «противостояние», «исторические перекрестки».

В свое время я уделил довольно много лет изучению различных перекрестков российской истории и вариантов, при которых она могла, грубо говоря, пойти «направо» или «налево». А слово «ментальность», задавая некую фатальность, никаких вариантов  не предполагает. И, тем самым, не способствует анализу не реализовашихся по тем или иным причинам на этих перекрестках исторических возможностей, упущенных шансов. А ведь это очень важно - по крайней мере, не для хрониста, а для историка в подлинном смысле слова.

Скажем, Россия всегда сочетала в себе как имперский, так и антиимперский тренды. И как это объяснить через категорию ментальности?

А что дает нам пресловутая  «сакральность» власти, тоже зачисляемая по ведомству российской ментальности? По-моему, все подобные вещи  в значительной мере уже принадлежат прошлому.  Хотя и не хотят уходить со сцены, «упираются». Но это уже другая тема.

В связи с репликой коллеги Давыдова, что даже внутри одного человека есть две разных ментальности, хотел бы сказать следующее. Как мне представляется, разные типы ментальности  сосуществуют не в отдельном человеке, а в разных людях одной нации. В этом один из смыслов, если угодно, гражданской нации. И данный феномен  мне  удобнее описывать не с помощью понятия ментальности, а  в терминах культуры и контркультуры, которые борются с разным успехом на разных исторических перекрестках.

Да, в России, в силу ситуативных  обстоятельств, до сих пор так получалось, что мы всегда уходили на дурной исторический путь,  на  плохую, тупиковую, дорогу. Но нам отнюдь не заказано выбрать, наконец, дорогу нормальную. А насчет того, что мы якобы уходим с исторической сцены, то если мы уходим в имперском качестве, то и, слава Богу.  

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Александр Валентинович. Не могу не заметить, что само постоянное соскальзывание на дурной исторический путь и отбрасывание альтернативных вариантов  нуждаются в объяснении. Можно искать причину в ментальности, к чему склоняют нас культурологи, можно в чем-то еще, но объяснение желательно иметь. А чтобы доказать, что нам не заказан  и иной путь, надо, в свою очередь, доказать, что причины, толкавшие нас раньше на путь дурной, сегодня уже не действуют.

Елена Гусева просит слова для реплики.  

 

Елена ГУСЕВА (член партии «Правое дело»):
«Наша нынешняя ментальность во многом связана с непреодоленным патернализмом»
Наверное, действительно в ментальности есть две составляющие: одна статическая, другая динамическая, которая может меняться.  Наша нынешняя ментальность, по-моему, связана с остатками вживленного в нас патернализма. Те, кого я видела  на Болотной площади и на проспекте Сахарова, принимают на себя ответственность за свою жизнь и  жизнь страны.  А те, кто пришел на Поклонную, делегируют ответственность за собственную жизнь и жизнь страны одному человеку. Мне кажется, что это просто снятие с себя ответственности, отдача ее кому-то другому.

Недавно был юбилей Алисы Фрейндлих. Как одно из ее главных качеств, с большим уважением всегда называли ее глубокую порядочность. И вдруг я вижу ее в ролике, поддерживающем Путина!  Я была поражена. Для меня это, в общем, трагедия, хотя по-прежнему я буду продолжать ее любить. Наверное,  динамическая часть ментальности может поворачиваться в разные стороны.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо. Теперь - Александр Ильич Музыкантский.   

 

Александр МУЗЫКАНТСКИЙ (профессор МГУ):
«Если общество неспособно к диалогу, возникает опасность хаоса и энтропии и, как следствие, усиления авторитарности власти» 
Я  хочу сказать, что ментальность не такая уж безобидная вещь и не такая уж она абстракция. Приведу одну цитату и на этом закончу. Сейчас снова встает вопрос о  российской Конституции, о необходимости ее пересмотра. Мол, Конституция 1993 года чересчур способствует авторитарности власти, она слишком президентоцентрична. Но почему она такая?

Автор, на которого я сошлюсь, в работе 2006 года описывает ситуацию 1992-1993 годов. Он отмечает: «Огромное значение сыграл фактор, который принято называть субъективным. Политическая элита продемонстрировала выдающуюся способность расслаиваться, затевать свары по малейшему поводу. И, что более серьезно, довольно легко превращать непринципиальное расхождение взглядов в крупномасштабный политический конфликт. Это неумение находить компромиссы и умерять амбиции играло и играет поныне   роль даже более важного фактора, чем идейные разногласия. Видя это и пытаясь учесть такую особенность, конституционные разработчики гораздо меньше опасались авторитарных начал президентской власти, нежели хаоса, энтропии власти в целом».

А сегодня мы опять говорим   об отсутствии способности к диалогу. Это - характерное  свойство нашей отечественной ментальности. Когда оно возникло, не столь уж важно. Важно то, что оно сохраняется. А что  проистекает из-за отсутствия диалога? Из-за отсутствия диалога проистекает опасение хаоса и энтропии. А что происходит, когда люди (прежде всего, элиты) стремятся избежать энтропии? Появляется запрос на  авторитарное начало, и это закрепляется, в том числе, и в конституции. Вот как ментальность влияет на институты. И если мы не изменим  ментальность хотя бы в этом отношении, если не научимся диалогу, если не возникнет в нем потребность в нашей культуре, как возникла она  давно в  культурах западных (сегодня об этом говорили на примере Франции), то мы действительно окажемся обреченными на авторитарную систему власти.

Что изменилось в данном отношении за прошедшие с принятия Конституции почти двадцать лет? Ничего. Сейчас мы слышим то же самое:  «Или Путин, или хаос». Почему? Потому что мы знаем, что договариваться по-прежнему не умеем. А потому и по-прежнему опасаемся, что если не будет централизованной авторитарной власти, наступит хаос.

Это пример влияния всего лишь одного  фрагмента российской ментальности  на  институты, которые определяют  весь строй нашей жизни. Так что вопрос о ментальности и ее изменении, во-первых, очень серьезный, а во-вторых, не только теоретический, но и сугубо  практический.

 

ИЗ ЗАЛА:
Кто автор цитаты?

 

Александр МУЗЫКАНТСКИЙ:
Автор не культуролог и не социолог. Это Михаил Краснов, один из самых квалифицированных наших юристов и один из авторов нынешней Конституции России. Когда я ему говорю, что его рассуждения, которые я сегодня цитировал, надо включать в учебник по описанию манихейства, он говорит: «Ну да, а что это такое?»

 

Игорь КЛЯМКИН:
Михаил Александрович Краснов вместе с группой экспертов завершил недавно работу над проектом новой российской Конституции. В марте мы будем этот проект обсуждать. Слово  Дмитрию Алексеевичу Леонтьеву. Он по профессии психолог и выступает у нас впервые.

 

Дмитрий ЛЕОНТЬЕВ (профессор психологического факультета МГУ): 
«Автономная личность выходит за пределы того типа ментальности, который существует в ее социокультурном окружении»
Сначала впечатление от доклада у меня было цельное: ни убавить, ни прибавить, все очень убедительно. Но потом возникло ощущение, что чего-то не хватает. Во многом это, видимо, связано с самой парадигмой, которой пользуется докладчик. Парадигмой, опирающейся на понятие ментальности.  

Показательно, что в перечне  научных областей, представители которых работали  или работают над анализом затронутых в докладе проблем,  психологов  не оказалось. Возможно, они и сами в какой-то степени виноваты, что не оказались в этом кругу. Но главная причина все же в самой парадигме, исходящей из понятия ментальности,  которое психологи  не используют. И только в последнее время, услышав, что все вокруг пользуются этим понятием, они начали пытаться его как-то осмыслить. Однако  в психологии оно никогда не работало.   

Парадигма, о которой идет речь, выражается известной формулой: бытие определяет сознание. То есть существуют некоторые «твердые» процессы, а ментальность той или иной группы населения на той или иной территории – это некое сформировавшееся исторически закономерное следствие тех или иных процессов. Если что-то меняется в ситуации кризиса, то и ментальность меняется тоже.

В этом, конечно,  есть истина, но  не вся истина, а половина. Вторая же ее половина оказывается просто за сценой. Разумеется, трудно спорить с тем, что бытие определяет сознание. Но я бы сказал, что бытие определяет неразвитое сознание, а развитое сознание на каком-то этапе начинает, в свою очередь, определять бытие. И именно этот момент в упомянутой парадигме  оказывается  за сценой.

Да, в истории имеют место  большие процессы, которые можно проследить на протяжении столетий. Процессы,  в которых формируется ментальность и происходит самоорганизация культуры. Но не все в истории определяется ментальностью. В психологии 50-е годов ХХ века были замечательные исследования Дэвида Макклелланда, который анализировал человеческую мотивацию с помощью контент-анализа темы достижения в американских детских сказках разных периодов. Из его работ следует, что кривая роста количества патентов в стране повторяет, с некоторой задержкой и с определенным лагом, кривую роста признаков мотивации достижения в детских сказках. И понятие ментальности в такого рода процессах если что-то и объясняет, то далеко не все.

Считаете ли вы автономную личность носителем другого, нового типа ментальности? Что касается меня, то я так считать  не склонен. Кроме ментальности, есть и что-то другое. Когда мы говорим о ментальности, мы имеем в виду, что человек априори выступает как носитель определенной и предсказуемой системы взглядов, воззрений и т.д. И если это работает как объяснение, то лишь на плавных, стабильных процессах. Когда же мы переходим к процессам критическим, понятие ментальности работать перестает. В кризисе возникает точка бифуркации, разрыва детерминации, при котором   в ментальности тоже происходят разрывы. Она  не просто меняется на другую ментальность, она уступает сцену автономной личности.

Возьмем фермера из американской глубинки, который не относится к власти как к сакральному явлению, но зато для него священен суд,  священна собственность. Это автономная личность? Нет, это определенный тип ментальности. А автономная личность выходит за пределы того типа ментальности, который существует в ее социокультурном окружении, каким бы он ни был. Она способна к нему отнестись критически, способна его трансцендировать. Возникает то, что Михаил Эпштейн назвал транскультурой, то есть выход личности за рамки своих культурных оснований.

Александр Асмолов показал, что только через личность происходят социальные изменения. В точках бифуркации разрывы детерминации приводят к тому, что сравнительно малые по своим масштабам воздействия способны достаточно сильно повлиять на траекторию «больших» процессов. Это ответ на вопрос о роли личности в истории: на детерминированных стабильных участках роль личности действительно мала, она не может противопоставить свое воздействие глобальным историческим законам. Но роль личности велика в точке бифуркации, потому что только в ней действия отдельных людей могут повлиять на траекторию процессов. Вспомним Владимира Ильича Ульянова: «Сегодня выступать рано, послезавтра поздно». Вот она, точка бифуркации, в  которой  политики-практики, примером которых он являлся, действительно могут на что-то повлиять.

Еще раз: ментальность объясняет не всё. На Болотную площадь не вышли люди с другой ментальностью. Мы вошли в некоторую точку, в которой ментальность перестает работать как объяснительный конструкт на какое-то время, пока она не сменится другой ментальностью. Между прежней ментальностью и новой ментальностью есть некоторый разрыв. В этом разрыве — личности. Мы не можем вообще говорить про диалог, если рассматриваем людей, участвующих в диалоге, как носителей ментальности. Человек  как носитель ментальности не может отвечать за себя лично, выступать субъектом диалога. Как субъект диалога может выступать только личность.

Я был на всех этих митингах. Там совершенно другой стиль взаимоотношений между людьми. Это люди, каждый из которых отвечает за себя. И  именно поэтому они готовы взаимодействовать между собой в диалоге.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Дмитрий Алексеевич.  Интересная точка зрения: понятие ментальности закрепляется за исторической инерцией, а понятие личности, как субъекта исторической и культурной динамики, от ментальных характеристик освобождается вообще. Надо бы в дальнейшем это обсудить.  Игорь Григорьевич, вы хотите что-то сказать в завершение дискуссии?

 

Игорь ЯКОВЕНКО:
Наш разговор был длинный и напряженный. Насколько он был продуктивен? Не знаю.  Но с чем я столкнулся?  Все  выступавшие демонстрировали собственное видение ментальности, основного содержания моего доклада почти не касаясь. Поэтому не будет с моей стороны и пространного заключительного слова.  Вместе с тем, сама тема всех зацепила, и меня это радует.

Коротко отреагирую на два выступления.

То, что говорил Дмитрий Алексеевич Леонтьев,  представляется мне разумным. Но его суждения не противоречат, по-моему, сказанному мной о процессе самоорганизации культуры,  в рамках которого происходят изменения ментальности. Говорить же об этом более конкретно я не мог, так как  был   ограничен  регламентом.  Рядом со мною сидит  наш непреклонный модератор Игорь Моисеевич, который бы меня обязательно остановил. А если бы не это ограничение, то   я  мог бы долго рассказывать о том, как в процессе самоорганизации культуры появляются новые вкусы, рождается новое мироощущение, приходит новая литература и многое другое.  Но я бы, разумеется, рассказывал об этом не как психолог, а как культуролог.

И еще хочу отреагировать на выступление Ольги Анатольевны Жуковой. Она категорически отвергла мой тезис, согласно которому русская культура  утратила свою эффективность. Но на моей стороне факты, оспорить которые трудно. По разным оценкам, за последние двадцать лет из России  уехало от пяти до десяти миллионов человек. Вы скажете, что они бегут не от прекрасной русской культуры с  ее высокой духовностью и прочими достоинствами, а от социального и государственного порядка, который ей не соответствует. Но социальный и государственный порядок – это тоже определенная культура, нельзя выводить его за ее пределы. И если люди  массами покидают страну, то мы имеем дело с неопровержимым показателем  критического снижения эффективности данной культуры.   

 

Игорь КЛЯМКИН:
«Сила сопротивления разлагающейся ментальности новым институтам уже не та, что во времена ее устойчивости»
Спасибо, Игорь Григорьевич. Будем завершать. Не претендуя на подведение итогов этой интересной дискуссии, выскажу несколько соображений по обсуждавшимся вопросам.

Прежде всего, должен с сожалением констатировать, что основное содержание доклада Яковенко почти никакого отклика в выступлениях коллег не нашло. Я имею в виду его суждения относительно направлений и способов воздействия на ментальность. И для меня это лишний повод задуматься о состоянии нашей интеллектуальной среды, об ее, если угодно, ментальности. В нашем мышлении доминируют две установки: на объяснение реальности и  на ее обличение. В том и другом мы достигли очень неплохих результатов, порой даже выдающихся. Но установки на проектность в этом мышлении нет. Или, скажу мягче, она крайне неразвита. Поэтому, думаю, и не вызывают у нас интереса доклады того типа, который был представлен   Игорем Григорьевичем.

Разговор шел сегодня, в основном, о познавательном потенциале понятия ментальности. Я согласен с теми, кто считает, что о какой-то единой ментальности применительно к современной России говорить не приходится. Такого ментального однообразия не наблюдалось и в прежние времена, но тогда  правомерно было вести речь о ментальности доминирующей, подчиняющей себе - нередко насильственно - все остальные. Сейчас таковой уже нет, но и альтернативной ментальности, обеспечивающей добровольную консолидацию разных групп общества, не возникло тоже. В этом и заключается одно из главных проявлений того кризиса российской культуры, о котором мы размышляли на наших семинарах. Прежняя культура, скажу вслед за Игорем Григорьевичем, утратила конкурентоспособность, она не в состоянии отвечать на современные вызовы, но и ростки альтернативной ей современной культуры просматриваются пока с большим трудом. Поэтому люди, ощущающие себя ее носителями, предпочитают очень часто из страны уезжать.

Как можно оценить в данном контексте протестные митинги «рассерженных горожан»?  Я думаю, что в них как раз и проявился запрос на альтернативную культуру, которая – соглашусь с Вадимом Межуевым – впервые была предъявлена как культура диалога. В чем смысл этого запроса?

На наших семинарах кризисное состояние российской культуры иллюстрировалось фактами моральной и правовой деградации российского общества. И мы размышляли о том, как выбраться из этого состояния, в котором для утверждения принципов права нет моральной основы, а для  формирования такой основы и защиты ее от разрушения нет правового сознания. Так вот, лозунг честных выборов, выведший десятки тысяч людей на улицы, можно рассматривать как одновременный прорыв на обоих направлениях сразу – и на моральном, и на правовом. Но прорывом в масштабах всего общества ему было стать не суждено, властям удалось нейтрализовать его, задействовав в свою пользу инерцию культурной деградации и мораль войны, в которой по отношению к противнику любые средства допустимы и оправданны.  Тем не менее, альтернатива заявлена, и у нее, сколь бы слабой она сегодня ни казалась,  может быть будущее. У нее остается шанс хотя бы потому, что альтернатива этой альтернативе – дальнейшая углубляющаяся деградация и распад.

Как бы то ни было, рядом с прежней доминировавшей ментальностью однообразия и унификации, в значительной степени уже разложившейся,  мы видим и противостоящие ей ростки новой ментальности многообразия. Разложение проявляется в атомизации общества, размывании групповых идентичностей и понятия об общем государственном  интересе. В зарождающейся новой ментальности вектор противоположный. В ней обнаруживается и установка на самоорганизацию, на упомянутую докладчиком  добровольную горизонтальную кооперацию, русской культуре до того чуждую. Но установка эта пока еще тоже слабая. Она возникла благодаря техническим возможностям эпохи Интернета, который позволил разным людям, часто даже не знакомым друг с другом, договариваться о совместных действиях. А именно – о приходе в определенный час в определенное место для участия в митинге.  Но эта виртуальная горизонтальная самоорганизация, в границах своих целей весьма эффективная, чурается организации вертикальной, без которой какая-либо деятельность вне этих границ невозможна. Она дистанцируется от политики и политиков, претендуя на самодостаточность, которой реально не обладает.

 

Вадим МЕЖУЕВ:
Вертикальную организацию мы видели на Поклонной…

 

Игорь КЛЯМКИН:
Да, и именно этот принудительно-бюрократический, «начальственный» тип организации отторгается многими из тех, кто приходил на Болотную. А вместе с ним – и любой тип формально-ролевой организации вообще, что довольно быстро проявилось в трениях между блоггерами и оргкомитетом митингов, взявшим на себя  ответственность за их подготовку и проведение.  В свою очередь, и оргкомитет тоже с трудом привыкал к особенностям этой виртуальной общности. Но постепенно такого рода  детские болезни все же преодолеваются, о чем можно судить, наблюдая за формированием различных групп общественных наблюдателей за ходом выборов. Так из виртуальной общности произрастают общности реальные, что свидетельствует о накоплении  в стране нового культурного качества.

И все же альтернативная культура складывается медленно. Питерский культуролог  Сергей Цирель, текст которого мы разместим в Приложении к стенограмме нашей дискуссии, полагает даже, что, согласно теории поколенческих циклов,  системных изменений до 2030-х годов ожидать не приходится. О прогнозах спорить бессмысленно, их может подтвердить либо опровергнуть только жизнь. Но, как бы то ни было,  будущее  формирующейся культуры зависит от того, соединится ли в ней пафос протеста с проектом государственного и общественного устройства, альтернативного существующему и притягательного не только для относительно узкого слоя «рассерженных горожан». Проекта, который не может сводиться к идее честных выборов хотя бы потому, что при сохранении сложившейся в стране политической системы идея эта не реализуема. Проекта, который призван учесть, в том числе, и многое из того, о чем говорил сегодня Игорь Григорьевич.

Основная идея его доклада, на мой взгляд, заключается в том, что исчерпавшая себя ментальность может быть преобразована только новой системой институтов. В ответ на это Александр Ильич Музыкантский говорил о том, что такие институты не могут возникнуть и утвердиться, так как сохраняющаяся ментальность их или отторгнет, или к себе приспособит. Так, как это произошло в 1993 году, когда в ответ на идущий от нее запрос была принята нынешняя авторитарная Конституция. Но я хочу спросить: какое отношение ментальность населения имела к тогдашнему конфликту двух элитных групп, возглавлявшихся Ельциным и Хасбулатовым?

 

Александр МУЗЫКАНТСКИЙ:
Такое, что отсутствовала культура диалога. И сейчас отсутствует. Поэтому все нынешние разговоры об изменении Конституции, о превращении ее из авторитарной в демократическую кажутся мне прожектерством.

 

Игорь КЛЯМКИН:
Нет никаких данных, согласно которым российское общество в 1991-1993 годах отвергло бы договоренность элитных групп о распределении властных полномочий, будь такая договоренность достигнута. Но она не могла быть достигнута, потому что каждая из этих групп претендовала на политическую монополию. Возможно, такое поведение  диктовала им их ментальность, но  ментальность населения тут уж точно не при чем. Это - во-первых. А во-вторых, кроме ментальности, есть еще и интересы, противоборство которых и стало главной причиной конфликта. И я думаю, что для лучшего понимания и нашего недавнего прошлого, и нашего нынешнего состояния   полезно было бы прислушаться к  Игорю Григорьевичу, призвавшего учиться «мышлению интересами».

Тем самым культуролог Яковенко перекидывает познавательный мостик от культурологии к социологии. Что отсюда следует? Отсюда следует, что в анализе сложившейся в России постсоветской системы  приоритет должен быть отдан не ментальности, а именно интересам элит, апеллирующих к ментальной инерции населения и блокирующих, тем самым, формирование у него потребности «мыслить интересами». Ну а ставить эту инерцию во главу угла как некую первопричину всего – значит идти по дорожке, протоптанной Андроном  Сергеевичем Михалковым-Кончаловским. По дорожке, которая никуда, кроме стыдливой апологии путинизма, нас не приведет.

Мы живем в эпоху фрагментации и разложения традиционной российской и советской ментальности. В такие эпохи ментальность может использоваться разлагающимися вместе с ней элитными группами в их интересах. Но и сила ее возможного сопротивления новым институтам, формирующим новую ментальность, уже не та, что во времена ее устойчивости.

Когда, скажем, говорят, что в начале ХХ века ментальность большинства русских крестьян отторгала институт  частной собственности (прежде всего, на землю),  то спорить с этим не приходится. Такое отторжение было документировано в наказах самих крестьян, вошедших в эсеровскую аграрную программу, которая после захвата власти была присвоена большевиками. А есть ли  свидетельства того, что большинство российского общества отвергнет институты, предлагаемые нашим докладчиком? Таковых, насколько знаю, нет.

Мне остается лишь поблагодарить Игоря Григорьевича за интересный доклад. Спасибо всем, кто принял участие в дискуссии. Всего доброго!

Приложение

Ментальность, темы и институты

Сергей Цирель

1.Об изменениях  ментальности. Когда говорят о таких  изменениях,  то очень часто, явно или неявно, подразумевают следующую картину:  в течение многих веков ментальность почти не меняется, затем приходит время перемен, и за поколение, за библейские 40 лет, за два поколения[1] или  за век-два ментальность претерпевает необратимые изменения. Ну а далее наступает эпоха новой, модернизированной ментальности. Подобное представление не лишено оснований – действительно, бывают короткие времена быстрых и труднообратимых перемен и длительные эпохи стабильности или застоя (слово можно выбрать по вкусу).

И все же это чрезмерное упрощение. Если бы модернизация и гуманизация нравов были  необратимы, то как могла вся Европа и, прежде всего, Германия дойти в середине 20 века до такого варварства и такой жестокости?

Поэтому, как бы ни было удобно и привычно представлять изменения ментальности как переход из пункта А в пункт Б, все же необходим менее схематичный подход. При более пристальном взгляде на исторические и культурные процессы мы видим, что ментальность каждого народа постоянно меняется - когда быстрее, когда медленнее. И эти перемены отнюдь не обязательно необратимы и безвозвратны. Сколь часто не только в Германии, но и в других странах оживали те черты национальной культуры (а также ценности и связанные с ними эмоции), которые, казалось бы, давно канули в Лету!

Другое дело, что такие  возвратные изменения культуры и ценностей[2] никогда не ведут к тому, что все ушедшее возвращается вновь. При самой сильной архаизации одной стороны ментальности, что-то другое, наоборот, модернизируется, приобретая невиданные ранее формы. Дважды вступить в одну и ту же реку все равно невозможно.

Так что же тогда постоянно в ментальности? Почему нередко ставится вопрос о самой возможности ее изменения, а не о формах и причинах  изменений?

На мой взгляд, сохраняются от века в век не отдельные характеристики ментальности, в том числе ценности, культурные стереотипы, мировосприятие и т.д. Наиболее устойчивы не национальные ответы на общечеловеческие вопросы, а спискисамих вопросов, ответы на которые особенно важны для представителей тех или иных культур. Однако далее я буду использовать не слово «вопрос», а слово «тема», ибо фактически речь идет, повторяю, не об одиночных вопросах, а о целых комплексах связанных между собой проблем и вопросов. Я полагаю, что именно темы, проблемы, которые решает и многократно перерешивает национальная культура, в первую очередь определяют ее ценности и антиценности, одобряемые и неодобряемые стили поведения, способы выражения  чувств  и т.д. Определяют то, что ныне и принято называть «ментальностью».

Возвращаясь к примеру фашистской Германии и германских культур вообще, можно сказать, что темы «воли» (как способности управлять своей психикой и своими действиями, а также направлять действия других людей) и темы «жестокости» были и, по-видимому, остаются одними из центральных тем немецкой и других германских культур. На этом примере мы видим, что в одной и той же национальной культуре живут разные, в том числе прямо противоположные, взгляды на один и тот же предмет, принципиально разные трактовки одной и той же темы.

Можно было бы считать, что одной национальной культуре соответствует несколько разных ментальностей. Или, что то же самое, несколько разных способов отвечать на одни и те же вопросы и обсуждать одни и те же темы, несколько наборов ценностей (в данном случае – ценность воли одного человека vsценность человеческой жизни), несколько стилей поведения (в данном случае – жестокость против сострадания). Но можно считать, что это разные ипостаси одной и той же  ментальности. Мне второе представление ближе. Гуманизм нынешних скандинавских культур, их слабая способность к самозащите, культ женственности являются оборотной стороной культа воли («триумф воли»), мужественности и жестокости как фашистов ХХ века, так и раннесредневековых викингов и героев германского эпоса. Заостряя постановку вопроса, можно сказать, что хладнокровный убийца Брейвик и его многочисленные жертвы, даже не попытавшиеся оказать сопротивление, – это представители одной и той же культуры, но при этом инверсных, противоположных ипостасей одной и той же ментальности.

А теперь, не теряя времени на бесплодные попытки доказать свою точку зрения (все равно доказать подобные утверждения невозможно), сформулирую основные тезисы своих представлений.

Итак, я полагаю, что  именно темы –  центральная и самая устойчивая часть национальных культур. По-видимому, их устойчивость связана с устойчивостью предшествующих им мифов, которые, как показывают антропологи (прежде всего, Юрий Березкин[3]), могут сохраняться на протяжении тысячелетий и даже десятков тысяч лет. Каким бы странным это ни казалось, но среди анекдотов и баек, которые ходят в обществе, сосуществуют остроты вчерашнего дня с обломками мифов многотысячелетней давности. И если сами анекдоты, байки, мифы, сказки и былины в современном обществе, в отличие от архаического, утратили свою устойчивость, то темы, которые фигурируют в современных байках,  анекдотах и культурологических статьях, в немалой степени унаследованы от них. Это, разумеется, не означает, что темы  национальных культур не могут рождаться и умирать. Но много чаще меняются ответы на неизменные вопросы, происходят трансформации и особенно инверсии ответов, чем рождения новых и смерти старых тем. Поэтому нежданно быстрые успехи модернизации, равно как и следующие за ними возвращения традиционализма и даже архаики, в равной степени не должны нас удивлять.

Впрочем, и сама склонность той или иной темы к трансформациям и инверсиям тоже не нейтральна. Во-первых, склонности разных культур к трансформациям и инверсиям существенно различаются. Русская культура как раз отличается очень высокой склонностью к инверсиям трактовки своих тем и даже сосуществованию противоположных ответов[4]. Во-вторых, в любой культуре, даже в русской, учащение инверсий и трансформаций какой-либо темы означает дестабилизацию этой темы или даже самой культуры в целом.

Подходя к темам русской культуры, прежде всего, необходимо сказать несколько слов о соотношении тем и институтов. Как текучие мифы долговечнее жестких ритуалов, так и расплывчатые темы долговечнее более определенных институтов. Тем не менее, это не означает, что темы  создают институты. Как правило, институты порождаются не темами национальной культуры, а внешними факторами – политическими, технологическими, климатическими  изменениями, инокультурной элитой, благими и неблагими решениями самодержавных правителей, а еще чаще заимствуются извне у других народов вместе с техническими и организационными новациями. Культуре остается либо осмысливать новые институты и меняться самой, либо, наоборот, видоизменять их, приспосабливать к себе или вовсе отторгать. Те институты, которые культуре лучше всего удалось приспособить, приобретают особую живучесть. Уходя в тень или  вовсе исчезая при одной инверсии родственных тем, они возвращаются вновь при последующей противоположной инверсии.

Российские институты отличаются особой непрочностью. В моей трактовке Россия относится к теплым обществам[5], в которых люди не сумели договориться об общих правилах игры (институтах), и вынуждены компенсировать их отсутствие (иначе говоря, сосуществование различных правил) личными взаимоотношениями (в том числе коррупционного характера) или временными драконовскими правилами и виртуальной мистической связью каждого с вождем.

К числу наиболее важных политических тем российской культуры, прежде всего, относятся тема справедливости (и родственной ей зависти), тема коллективной солидарности (общинности, соборности) и тема воли (как неограниченной свободы). Достаточно характерной для русской культуры являются родственная им тема «самостоятельности/несамостоятельности», противопоставления «я/мы», трактуемая то в конформистском, то в ницшеанском духе. Еще одна значимая тема связана с неопределенностью, риском и фатализмом.

Отсутствие действенного права в России вынуждает россиян перманентно обращаться к его первоисточникам, в том числе представлениям о справедливости (теме справедливости), поэтому справедливость занимает высокое место в шкале ценностей. И в то же время слабость регуляторов справедливости (права, обычая и т.д.) и нежелание их принимать очень часто ведет к большей несправедливости и большему имущественному расслоению, чем в холодных обществах. При этом люди теплых обществ и, прежде всего, России обладают немалой свободой, часто проявляющейся в сферах, не свойственных холодным культурам любого типа. Речь идет о таких, например, явлениях, как свобода [“воля”] нарушать правила и законы, легкость получения прощения от общества за самые недостойные поступки, свобода лгать и не выполнять обещания.

Справедливость в русской культуре очень часто понимается даже не как соответствие доходов трудовому вкладу каждого, а как примерное равенство собственности и доходов вне зависимости от прочих факторов, включая усилия самих людей, причем это расхожее мнение подтверждается данными специальных социологических опросов[6]. Однако тщательная поддержка равенства в бедности требует весьма жесткой власти, ограничивающей волю. Поэтому периоды доминирования воли и справедливости, как правило, находятся в противофазе друг с другом. Или, иначе говоря, в течение русской истории соотношение количества сторонников справедливости и воли проделывало волнообразные изменения, причем тенденции внутри народа и внутри элиты нередко расходились. По-видимому, наибольшее распространение ценности «воли» пришлось на ранние века московского княжества (например, бегство на Дон и более далекие земли). Наоборот, апофеозом «справедливости» и «равенства» стал всероссийский черный передел 1917-18 гг., готовившийся временами крепостного права и передельной общины. И в это же время лозунгом элиты была демократическая республика.

Кроме столь масштабных многовековых колебаний были и более короткие, более близкие к нам и более важные для нас, живущих здесь и сейчас. Стремление к воле стало одной из важнейших причин горбачевской перестройки и распада советской власти. Нынешние трансформации проще всего понять как точку старта обратного процесса по отношению к «путинской эпохе» - начало возрастания сторонников воли, причем   новая ипостась российской воли в нынешнем московском обществе имеет либертарианскую окраску.

Другой колебательный процесс, очень тесно связанный с описанным выше, но все же не полностью синхронный и не тождественный ему, состоит в переходах от общинности (коллективной солидарности) к атомизации общества и обратно. Ныне исторически недавнюю приверженность русских общине так трудно себе представить, что общинность и соборность нередко понимаются как славянофильский миф о золотом веке. А. Аузан даже предположил, что высокая ценность коллективизма связана именно с отсутствием его в реальной жизни[7], полагая несоответствие стереотипов поведения и ценностей или общим правилом, или, по меньшей мере, характерным явлением для модернизирующихся наций. С последним утверждением можно вполне согласиться – при модернизации как изменении и как инверсии форм ответов на вызовы и стереотипов поведения сохраняется (и даже культивируется противниками модернизации) ценность более ранних и традиционных форм ответов и стереотипов поведения. А актуальность темы и сохраняющиеся ценности таят в себе возможность обратной инверсии.

Как правило, в истории России периоды атомизации (приоритет «я») соответствовали периодам «воли», а периоды солидарности (приоритет «мы») – периодам «равенства» и «справедливости». Однако при модернизации корреляция стала портиться. Сперва в перестройку участники многолюдных демонстраций и  митингов солидарно требовали большей свободы, хотя и без отчетливого понимания необходимости раздробления традиционного «мы» при рыночной экономике. Когда это понимание пришло, то стала восстанавливаться корреляция ценностей «мы» с равенством и «я» с волей. Причем в 90-ые годы два набора ответов конкурировали почти на равных, а в путинское время при сохранении прежней атомизации общества доминировал и доминирует традиционный набор ответов.

2. О протестном движении и его ментальной природе. В создавшейся в самое последнее время протестной среде Москвы и других больших городов намечается нехарактерное для традиционного российского общества состояние. А именно – соединение реального «мы» с реальной «волей-свободой». Говорит ли это о начале больших перемен ментальности? Или лишь об обычных инверсиях того или иного масштаба?

Чтобы попытаться ответить на этот вопрос, необходимо обратиться к совсем иным культурологическим или даже футурологическим проблемам. Прежде всего, надо, исходя из каких-то теоретических соображений или исторических примеров, определиться с тем, какова дальнейшая судьба теплых обществ с неустойчивыми институтами. Они так и будут колебаться между разными крайностями? Или им не избежать модернизации, которая непременно приведет их к западной (менее вероятно – восточной или еще какой-то неведомой) форме холодных обществ с устойчивыми институтами?

Принимая во внимание, с одной стороны, массовые процессы демократизации и модернизации в другом анклаве теплых обществ – Латинской Америке, и, с другой стороны, значительную вестернизацию холодных обществ Восточной Азии, я рассматриваю как наиболее вероятную гипотезу укрепление институтов (т.е. приближение к холодным обществам) и вестернизацию полузападного российского общества. Специально подчеркну, что данное утверждение рассматривается как наиболее вероятный сценарий, имеющий весомые демографические, статистические и теоретические основания - прежде всего, теорию возрастания «ценностей эмансипации» с ростом благосостояния Р. Инглхарта и Х. Велзела[8], но все же не как предзаданный путь трансформации российского общества. Более того, если такие изменения не произойдут в течение ближайших десятилетий, то нашим потомкам предстоит заново выбрать наиболее вероятную гипотезу.

Возвращаясь к началу текста, отмечу, что поколения, т.е. смены не взглядов, культурных течений и т.д., а именно их носителей, людей, - это действительно наиболее адекватная временная мера процесса культурных перемен. Поэтому далее я буду опираться на поколенческий анализ.

Его основой является тезис, что войны, революции и другие мощные общественно-политические события формируют поколения людей, объединенных общими судьбами, воспоминаниями, представлениями, интересами, взглядами и т.д. Согласно другой, уже моей собственной теории[9], ряд поколений может продолжаться двумя способами. Если события имели жесткий характер с  уничтожением соперников (от реальных лиц и институций до культурных явлений), например, в гражданских войнах или в рыночной конкуренции, то появляются циклы двух поколений, когда внуки больше похожи на дедов, чем на отцов (циклы М.Л. Хансена, кондратьевские волны и т.д.). Если же конкуренция носит относительно мягкий характер, и конкуренты не выбывают из борьбы окончательно, как происходит, скажем, при политической конкуренции в демократических странах, получаются короткие волны длительностью в одно поколение (например, циклы Шлезингера в политической жизни США). Наши исследования с Д. Вилкинсоном выявили подобные явления в истории Индии и Китая, причем более мягкой индийской политической традиции скорее свойственны 25-летние циклы (одно поколение), а более жесткой китайской – 50-летние (два поколения).  

Вполне очевидно, что нормальный демографический процесс смены поколений имеет непрерывный, а не циклический характер, а возраст родителей к моменту рождения ребенка лишь в среднем составляет 25-30 лет, поэтому любые волны имеют тенденцию ослабевать и размываться. Однако наблюдается и противоположный процесс – «горючий материал» (воинственные настроения, протестный потенциал, жажда подвигов и свободы) накапливается, загорается от случайной искры и за короткий срок выгорает в большой войне или революции[10], порождая новое особенное поколение (возможно с небольшим сдвигом по фазе), восстанавливающее  угасающий циклический процесс[11].

Российскую перестройку, достаточно мягкую для элит (немногие революции так мало изменили персональный состав элит), как мне представляется, следует отнести к весьма жестким переменам для иных слоев, которым пришлось многое пережить и радикально изменить свой образ жизни. Поэтому основной цикл, на мой взгляд, здесь двухпоколенный, и настоящие перемены следует ожидать лишь в 2030-ые годы[12], когда будет входить во власть поколение наших внуков, которые (надеюсь!), с одной стороны, унаследуют самостоятельность своих отцов, а с другой стороны, через поколение получат жажду  свободы, которая питала интеллигенцию позднесоветских и перестроечных времен.

Однако идеальные модели никогда не выполняются в точности – наряду с двухпоколенным циклом больших перемен проявляется и более короткий цикл длиной в одно поколение. Вот этот «малый» кризис, генеральная репетиция будущей демократической (надеюсь, мирной) революции и начинается на наших глазах[13]. Попутно отмечу, что в наибольшей мере этот малый кризис затронул именно те слои общества, для которых перестройка и реформы 90-ых годов не были столь тяжелым испытанием. У менее обеспеченных слоев населения страх перемен много сильнее, и вспышку их активности скорее следует ожидать именно в 2030-ые годы.

3.О возможности сознательного воздействия на ментальность. Этот вопрос  делится на две части. Во-первых, можно ли целенаправленными действиями вызвать инверсии трактовок существующих тем, и, во-вторых, можно ли изменить сами темы и породить новые?

На первый вопрос, безусловно, следует отвечать положительно. Изменения институтов или, даже проще, изменения законов и практики их применения, смягчение/ужесточение политики властей воздействуют на мнения и эмоции людей, и они выбирают те формы ответов, которые уже заложены в национальной культуре.

Много сложнее обстоит дело со вторым вопросом. Сознательные длительные усилия (в течение века и больших сроков), как показывают примеры Турции, Японии, Кореи и некоторых других стран, часто достигают явных успехов. Безусловно, и менее длительные экономические и политические перемены приводят не только к инверсиям и трансформациям в рамках существующих тем, но и к более глубоким изменениям. Однако результат стимулированных изменений может принципиально отличаться от исходных целей реформаторов. Вновь вернусь к страшному примеру фашистской Германии, с которого я начал. Целью Гитлера было именно возвращение к жестокой «языческой» ипостаси германской ментальности и культурной традиции. Но конечным результатом опыта «тысячелетнего» рейха стало, наоборот, ускорение модернизации и либерализации Германии, маргинализация (или даже изживание?) той самой волевой языческой ипостаси. И, наоборот, обе попытки либерализации России в ХХ веке после первых «медовых» месяцев или лет протодемократии приводили к росту патерналистских настроений (несамостоятельности) и тяги к равенству в бедности (справедливости).

Нет, разумеется, я не призываю ни к фашизму, ни вообще к бегу в противоположном направлении. Более того, не отговариваю от действий в прямом направлении - под лежачий камень вода не течет, и осуществиться имеют шанс лишь те реформы, которые были заранее продуманы. Просто указываю на то, что с помощью краткосрочных целенаправленных усилий изменить ментальность весьма непросто, и предостерегаю от чрезмерного нажима в подстегивании истории, ибо результаты таких действий слишком плохо предсказуемы.

 


 

[1] Такую продолжительность (50-60 лет) имеют циклы Кондратьева, Хансена, Истерлина и т.д.  См. Hansen M. L. The Problem of the Third Generation Immigrant. Rock Island, IL: Augustine Historical Society, 1938; Easterlin R. A. Happiness, Growth , and the Life Cycle, New York: Oxford University Press, 2010 идр.

[2] Как известно, эпохи консерватизма имеют одни характерные черты, а эпохи перемен – другие, и собирательные портреты тех и других эпох нам хорошо известны.

[3] Березкин Ю.Е. Мифы Старого и Нового Света. Из Старого в Новый Свет. Мифы народов мира. М.: АСТ: Астрель, 2009.

[4] См., например, Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. Том 1. М.: Философское общество, 1991.

[5] Цирель С.В. Классификации путей к государственности и демократии. // ОНС, 2011, № 4.

[6] Балацкий Е.В. Отношение населения к неравенству доходов.// Мониторингобщественногомнения», № 6(100), 2010.

[7] Аузан А. Национальные ценности и российская модернизация: пересчет маршрута. http://www.polit.ru/article/2008/10/22/auzan/[8] Inglehart R. and Welzel C. Modernization, Cultural Change and Democracy: The Human Development Sequence. Cambridge: CambridgeUniversity Press, 2005.

[9] Wilkinson D. and Tsirel S.V. Analysis of Power-Structure Fluctuations in the «Longue Durée» of the South Asian World System // Structure and Dynamics: eJournal of Anthropological and Related Science, 2005, V.1, № 2.

[10]Turchin P.  Dynamics of Political Instability in the United States, 1780–2010.  http://cliodynamics.info/PDF/USViolDB.pdf

[11] Судьбы разных циклов нагляднее всего можно проследить на примере истории США, наименее затронутой мировыми войнами. По-видимому, размылcя и заглохли 30-летные политические циклы Шлезингера. Размылись и в значительной мере стерлись 50-летние демографические циклы Истерлина. Кондратьевские волны то ли укорачиваются, то ли смещаются по фазе (из-за нынешней 35-летней волны), то ли вовсе прекращаются. Зато продолжает достаточно отчетливо прослеживаться 50-летний цикл протестных движений (Гражданская война – «Красная угроза» 1917-20 гг. – «1968 год» – «Occupy Wall Street») – см. подробный анализ в статье П. Турчина.(предыдущая ссылка).

[12] Цирель С. Ждем 2035 года.// Российское государство. Вчера, сегодня, завтра. М.: Новое издательство, 2007.

[13] В теории геомагнетизма принято различать инверсии (переполюсовки), при которых северный и южный магнитные полюса Земли меняются местами, и экскурсы, при которых интенсивность магнитного поля падает почти до нуля, но переполюсовки не происходит, и интенсивность магнитного поля возвращается к нормальному уровню. В рамках этих терминов ныне начинается экскурс, а вот в 2030-ые годы вероятна настоящая инверсия.




Видео


комментарии (1)

alisa 29 мая 2018 11:10:39 #

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика