Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Политическая ситуация и общественные настроения в России. Год после выборов: начало застоя или временное затишье?

19.06.2013
Очередной ситуационный анализа Фонда «Либеральная миссия» посвящен тенденциям политической жизни России, сформировавшимся в течение года, прошедшего с выборов президента и начала нового президентского срока Владимира Путина. В обсуждении приняли участие директор «Левада-центра» Лев Гудков, глава Центра стратегических разработок Михаил Дмитриев, первый вице-президент Центра политических технологий Алексей Макаркин, вице-президент фонда «Либеральная миссия» Игорь Клямкин, профессор НИУ ВШЭ Эмиль Паин, президент фонда «Индем» Георгий Сатаров, вице-президент Центра политических технологий Ростислав Туровский, президент фонда «Либеральная миссия» Евгений Ясин. Вел дискуссию политолог, ведущий научный сотрудник Института экономической политики (Институт Гайдара) Кирилл Рогов.

Кирилл РОГОВ, политолог, ведущий научный сотрудник Института экономической политики (Институт Гайдара):

Примерно раз в полгода мы встречаемся для того, чтобы проанализировать текущие тенденции политической жизни и институционального развития. Прошлый раз мы встречались осенью 2012 г. и констатировали начало системного разворота политики Кремля в сторону «реакции».

На падение популярности и проявившийся спрос на политическое участие власти ответили политикой «закручивания гаек» - повышения уровня репрессивности режима, наступления на гражданские организации, независимые СМИ и политических активистов. Сегодня мы хотели бы получить ответы на ряд вопросов.

Каковы успехи и неудачи такой политики? Станет ли ее результатом «новое равновесие» – период подавленности и вынужденной лояльности («новый застой») – или эскалация недовольства и напряженности? Возможно ли дальнейшее расширение репрессий и переход к неототалитарным практикам идеологического контроля – насаждение официальной идеологии, преследование инакомыслия?

Есть ощущение, что пока Кремлю не удалось найти новую повестку, консолидирующую лояльность элит и населения. Лозунг «сохраним стабильность» имеет ограниченный эффект, «антизападничество» и «традиционные ценности» (православие) в качестве знамен новой эпохи также пока воспринимаются с некоторой настороженностью. Будет ли продолжено фундаменталистско-православное направление поисков или оно оказалось неприемлемо для значительной части общества и элит?

Оппозиции не удалось превратить рост недовольства политическим режимом в «институциональный капитал». В организационном смысле оппозиция вновь выглядит маргинальной; организационная слабость проявляет себя не только на федеральном, но и на региональном уровне. Каковы системные причины организационной недееспособности оппозиции: слабость спроса на перемены? глубокие деформации политического поля? отсутствие консенсусной повестки? отсутствие поддержки со стороны элит? эффективность репрессивных стратегий режима?

Власти предпринимают маневры по изменению институционального дизайна политического режима, в основном они выглядят как возвращение к порядкам, существовавшим до середины 2000-х: выборность губернаторов, смешанная система выборов в Думу, либерализация партийного законодательства при сохранении рычагов для ограничения реальной конкуренции. К каким эффектам приведет возвращение к старым моделям в новых условиях? Решает ли оно возникшие проблемы? Какое влияние окажет на взаимоотношения центра с регионами? Приведет ли к росту внутриэлитной конкуренции?

Репрессивность возрастает не только в отношении оппозиции, но и в отношении элит; рычагом репрессий выступает «анти-коррупционная» кампания, призванная, повысить популярность власти и дисциплинировать элиты. Каковы перспективы и возможные эффекты этой кампании? Приведет ли она к дискредитации власти (как это случилось на закате советской эпохи, ср. «хлопковое дело» и пр.) или удастся создать иллюзию обновления, ввести коррупцию в жесткие рамки? Выступит ли кампания триггером элитных расколов или позволит консолидировать и обновить про-властную коалицию?

Некоторые считают, что режим справился с кризисом, который в условиях электорального авторитаризма обычно привязан к выборам, и до следующих выборов будет иметь место пауза и постепенная перегруппировка сил, другие указывают, что события прошлой зимы стали неожиданностью для экспертов и политиков, а значит, возможны новые неожиданности. Насколько вероятно в перспективе 2-3 лет (до выборов 2016 г.) возвращение к неинерционным сценариям развития событий? Что может выступить триггером такого возвращения?

Вокруг этих вопросов мы хотели бы построить обсуждение.

 

Георгий САТАРОВ (президент Фонда «Индем»):

«Происходит расщепление и размывание властной вертикали, утрата функции, которая ее когда-то объединяла, – функции общей защиты под единым руководством»

С конца 2011 года, мы фиксировали изменения в общественных настроениях и степени общественной активности. Исследование охватывало пока довольно небольшой круг граждан. На мой взгляд, главное, что характеризует динамику этой активности, – это то, что первоначальные требования о соблюдении законов на выборах к маю 2012 года трансформировались в некое сознание нелегитимности власти и открытое провозглашение данного факта. Это, на мой взгляд, во многом и объясняло тот беспредел, который власть творила 6 мая. Это была реакция именно на обнаруженную обществом иглу в яйце: факт нелегитимности власти на фоне предстоящей 7 мая инаугурации.

Ситуация внутри элит: расщепление вертикали. Вторая линия – то, что происходило внутри «вертикали». Потому что у нас под прикрытием традиционных бюрократических институтов функционирует неформальный институт «вертикали власти» - институт по присвоению и распределению ренты.

Сама эта вертикаль прекрасно знала, что власть нелегитимна. И в течение многих лет это определяло происходящее внутри нее. Ощущение собственной нелегитимности, как и бесконтрольности, неуправляемости вертикали присутствовало у верхушки постоянно и служило источником опасности и потребности «подогнать под стремя» эту конструкцию, чтобы ее низовые звенья хотя бы более или менее начали работать. Я еще в августе прошлого года написал, что Путин начал подготовку к обузданию своей вертикали и это чревато для него неприятностями, связанными с реакцией с ее стороны. Сейчас это стало фактом.

С другой стороны, у политической верхушки – «коллективного Путина» - есть защитный рефлекс. Но если раньше эти люди рассчитывали на Путина как на некий инструмент компенсации появляющихся проблем, то теперь они перестали на него рассчитывать и решили, что нужно защищаться самим, вне зависимости от того, что делает, что хочет, что решает Путин. Естественно, на это накладывается их недовольство односторонним расторжением неформального договора между политическим руководством и остальной вертикалью.

Поэтому переход к репрессивности, который мы наблюдаем, во многом следствие недовольства и страха, который испытывает политическая верхушка из-за осознания своей нелегитимности и опасения, что ствол вертикали трухляв и вот-вот отделится. С другой стороны, есть недовольство и страх самого «ствола», утратившего защиту верхушки и чувствующего исходящую от нее угрозу. Сублимируется весь этот общий страх в репрессиях, направленных против общества.

Поэтому нет однозначного политического центра, откуда исходил бы этот репрессивный импульс. Теперь импульс, направленный на подавление, исходит отовсюду. Это общая реакция. И то, что делается внизу, совершенно не зависит от того, чего хочет политическая верхушка. Происходит расщепление и размывание вертикали, в том числе функции, которая ее когда-то объединяла, – функции общей защиты под единым руководством. Теперь этого нет, и защищаться нужно всем. Тем, кто внизу, нужно защищаться и от общества, и от того, кто наверху. Это делает ситуацию еще более опасной, более нестабильной.

Акции устрашения гражданского общества. Теперь немного о том, как в это встраивается массовая репрессивная акция по отношению к общественным организациям. Я напомню, что более 600 организаций охвачено проверками. Это структуры самого разного толка, которые проверяются вне зависимости от априорного подозрения в их политической активности. Это тотальная акция устрашения. На Facebook появилась информация о беседе высокопоставленного правозащитника с не менее высокопоставленным чиновником администрации президента. Правозащитник задал вопрос, чего, собственно говоря, они хотят добиться. На что был получен следующий ответ: «Мы добиваемся того, чтобы все организации, которые после 19 ноября имеют иностранное финансирование, получили наказание за то, что они не зарегистрировались, а те, кто не имеют, – получили предупреждение».

Еще один очень серьезный человек говорил по этому поводу с Путиным: что, дескать, вообще творится? На что ответ был таков: «Я не хотел этого. Я хотел только реально узнать, сколько у нас людей занимаются политикой». Понятно, что Путин может играть. Как он сам говорил: «Главное у разведчика – умение скрывать свои мысли». Но я вполне допускаю, что бюрократия может использовать некие исходящие от него импульсы для разворачивания репрессивных кампаний. Импульс с некой установкой может исходить сверху, а то, что делает дальше бюрократия, может не иметь к нему прямого отношения. У меня есть свидетельство, что подобное неформальное взаимодействие между Путиным и бюрократией началось примерно в 2003 году.

Надо сказать, что некоторые организации уже получили эти бумажки. И прояснилась вся технология. Уже до этого были ясны фантастические процессуальные нарушения, но тут стало понятно, что власти нарушают даже закон об иностранных агентах. Это также противоречит нашим законам, например закону «О противодействии коррупции», где общественным организациям просто вменяется участие в антикоррупционной деятельности. По сути, прокуратура взяла на себя функцию толкования закона, что, согласно Уголовному кодексу, является присвоением полномочий и уголовным преступлением. Если власти продолжат эту тактику, правозащитные организации будут прибиты. А значит, граждане по всей стране останутся без защиты, один на один с властью. Это чревато ростом социальной напряженности.

Сценарии развития ситуации: охранная диктатура. Следующий шаг после общественных организаций в этой репрессивной линии – непосредственно граждане. Это неизбежно, и к этому надо готовиться. Это уже окончательное закупоривание котла. Плюс решительное и последовательное нарушение всех международных договоров, по которым у нас есть обязательства, ратифицированные Россией, что вызовет негативную реакцию за рубежом и будет усиливать изоляционистские меры во внутренней политике. Если говорить в терминах наших сценариев, то отчетливо просматривается переход к охранной диктатуре со всеми вытекающими последствиями, включая непредсказуемость и взрывоопасность ситуации.

Что может этому противостоять? Какие события и угрозы могли бы заставить в целях самосохранения власти реагировать сколько-нибудь адекватным способом? В моем представлении, только тревожная экономическая динамика может напугать власть и заставить ее что-то менять в своей практике. Отчасти намек на это прозвучал во время общения Путина с народом – в его диалоге с Кудриным. Это был открытый торг, в ходе которого Кудрин заявил, на каких условиях он готов обсуждать свое возвращение во власть. Он сказал, что нынешней ерундой заниматься не будет, что нужны очень серьезные институциональные реформы и т.д. Это двойной сигнал некой здравомыслящей либеральной части власти.

 

Лев ГУДКОВ (директор Левада-центра):

«Локальные взрывы недовольства не приведут в ближайшие годы к изменению сложившегося режима в силу слабости общества, не обладающего потенциалом солидарности»

Базовый сценарий: волнообразный протест и отсутствие консолидации. Ситуация в обществе весьма неоднозначная, и вектор эволюции определяется разными силами,  постепенно включающимися (по своей воле или вынужденно) в политическое взаимодействие. Подтверждается прогноз, который я давал полтора – два года назад: будут локальные взрывы недовольства и протеста, временами даже очень значительные, но в обозримое время (три – пятьлет) они не станут фактором изменения сложившегося режима.

И прежде всего потому, что российская политическая система не контролируется обществом – само общество слабо. У него нет не только институциональных механизмов принуждения власти к проведению той политики, которую оно считало бы нужной, но даже ситуативных средств сколь-нибудь серьезного давления или влияния на нее. Общество (включая самую образованную и информированную его часть – население крупнейших городов) не обладает потенциалом солидарности и тем более навыками самоорганизации. После двенадцати лет путинского правления оно деморализовано или, точнее, по сути своей, – имморально. Инерция советского опыта заставляет каждого выживать в одиночку, приспосабливаться к произволу и обстоятельствам существования ценой снижения запросов и самооценки. У него нет ясных представлений о будущем , а раз так – то нет, по крайней мере, у большей части населения, - и  воли к изменению сложившегося положения вещей, хотя оснований для недовольства более чем достаточно.

Поэтому траектория акций протеста и антиправительственных настроений будет носить волнообразный характер, периодически  усиливаясь, если к тому найдется повод, например, в виде безобразий на выборах или принятия откровенно гнусных законов, и слабеть при обострении репрессивной политики или отсутствии поводов.

Если исходить из логики внутреннего движения и не принимать во внимание внешние факторы, то наиболее вероятным вариантом следует считать медленное накопление социального раздражения при сохранении сложившейся композиции сил внутри власти. Положение не будет резко, радикально меняться; при этом причины для недовольства и напряжения никуда не деваются, напряжение носит хронический характер (функционально объяснимый).

Динамика поддержки режима. Главное, что происходит,  – это ослабление поддержки режима (по ряду причин, включая и все более массовое осознание криминализации власти). Причем этот тренд  очень устойчив. Только за четыре месяца этого года число доверяющих Путину (вопрос «Назовите 5-6 политиков, которым Вы особенно доверяете») снизилось на 7 пунктов – с 38% в январе до 31% в апреле (в Москве – 23%, в малых городах – 36%). Если же брать от зафиксированного максимума поддержки, который приходится на докризисный период, то Путин потерял уже около половины ресурса. Меняется и структура поддержки: уменьшается число твердых сторонников (их сейчас примерно 15% от всего населения, и я думаю, это число в дальнейшем уже не будет уменьшаться), растет число критически или негативно относящихся. В последние месяцы этот показатель составляет 35–36% взрослого населения.

Есть недовольные двух типов. Первые – либеральная часть общества, представители компактного городского класса, созревшие до понимания реакционного характера режима и необходимости институциональных реформ. Их доля – примерно 15–18% населения. Однако довольно большая часть недовольных рассеяна по периферии, и природа их недовольства совершенно другая: они недовольны  «сбросом» государством своих социальных обязательств. Это пенсионеры,  бюджетники, работники госпредприятий, то есть зависимые от государства группы, для которых неизбежные изменения несут опасность утраты их нынешнего положения и социальной деградации.

Несомненно, массив недовольных граждан будет увеличиваться. Я бы оценил порог его роста (при нынешнем раскладе сил и экономическом положении) в 40–45%. Больше он расти не будет, поскольку ограничен массой обывателей, замкнутых на себе и при данных условиях отчужденных от того, что они называют «политикой». Именно этот тип людей и этот тип сознания являются несущей конструкцией путинского режима. Это индифферентная ко всему, что не касается непосредственно обстоятельств существования или условий выживания, отстраненная, глухая ко всему, кроме телевизионных развлечений,  публика, аполитичная, категорически не желающая ни во что вмешиваться и оправдывающая такое свое отношение к сфере «общих интересов» тем, что подобные им люди не в состоянии ни на что влиять. Их лукавство заключается в том, что они и не хотят ни за что отвечать и ни в чем участвовать. Даже будучи недовольными, они все равно будут голосовать так, как надо администрации, и очень раздражаются на оппозицию.

В то же время нарастает усталость от Путина, усиливается нежелание его видеть. По апрельскому опросу, 55% не хотели бы видеть Путина после 2018 года во главе государства, при этом 41% хотел бы в качестве президента видеть политического лидера, способного предложить принципиально иной, чем у Путина, политический курс. Предпочли сохранить Путина и после 2018 года – 26%. Москва здесь задает тон: уже 61% москвичей не хотели бы видеть Путина на посту президента после следующих выборов. 40% опрошенных полагают, что созданная им вертикаль «принесла стране больше вреда, чем  пользы» (не согласны с этим – 32%). 

Последние коррупционные скандалы только усилили массовую презумпцию виновности высшего руководства. 80% опрошенных считают, что непрерывно идущая информация о злоупотреблениях и казнокрадстве высшего чиновничества свидетельствует о полном разложении власти. Это уже, вообще говоря, фантастические цифры. Заверения, что Путиным предприняты какие-то решительные меры по борьбе с коррупцией, уже ничего не дадут, потому что сформировалась мощная установка населения относительно того, что коррупция – суть режима.

Популистские лозунги Путина и его популистская политика принимаются общественным мнением во внимание и все еще работают, но уже с всё меньшим результатом. Патерналистское сознание никуда не делось: институциональная система воспроизводит подобные установки и этот тип массовых иллюзий, запросов и ожиданий. Но веры в то, что именно Путин может соответствовать этим ожиданиям, становится всё меньше.  61% россиян согласны с тем, что население устало ждать от Путина выполнения его обещаний и предвыборных планов. Какого-то массового воодушевления в качестве реакции на новые пропагандистские ходы, новые нацпроекты ожидать уже не стоит.

Поэтому тренд падения доверия – долгосрочный. Вряд ли изменение идеологического курса, изменение социальной политики могут переломить это. В настоящий момент некоторое ухудшение социально-экономических условий чувствуется в опросах, и массовая тревожность в связи с этим растет. Но пока не слишком значительно. Пока сохраняются инерция массовой убежденности, что при Путине жить стало лучше, и иллюзии (особенно в социальных низах, в провинции, где улучшение было не так уж значительно), что, возможно,  Путину удастся восстановить тот рост уровня жизни, тот тренд, который существовал с 2002-го по 2008 год.

Ограниченный ресурс оппозиции. При том, что негативизм в отношении власти и лично Путина нарастает, готовности к активным выступления против Путина нет. Требование «Путин должен уйти» поддерживают в той или иной степени лишь 24% (причем радикально настроены менее 8%). Раздражение переносится на правительство: больше половины населения недовольны его деятельностью. Рейтинг правительства сегодня самый низкий за все эти годы. Но и здесь лишь 39% готовы поддержать требование об отставке кабинета министров, «против» высказываются 45%. 

Главный из моих выводов: недовольство или медленное разочарование Путиным пока не затрагивает основных механизмов и факторов инерционного развития, ресурсов и причин массового терпения. А именно оно – доминанта российской политической культуры.

Реальные ценностные изменения происходят в виде эрозии маргинальных элементов советской идентичности. Меняются потребительские установки, представления о норме того, что «нужно человеку» (обязательном наборе символических компонентов существования, без которого возникает сознание «неудачника», социальной неполноценности). Но ядро коллективных представлений, ценностей коллективной идентичности и, соответственно, мотивы общественного поведения (приспособление) остаются практически теми же, что и у предшествующего поколения.

Поэтому внутренний имморализм и ценностные дефициты будут, как и раньше, компенсироваться антизападной риторикой, ксенофобией и демонстрацией национальной мужественности. Значимость фундаменталистских суррогатов и запрос на соответствующие составляющие массового сознания будут усиливаться.

Но сегодня проблема уже не в самом режиме, а в понимании ресурсов и механизмов сопротивления ему. И здесь мы видим раздробленность, слабость, неспособность к консолидации продвинутой части общества. С одной стороны, есть ощущение разложения режима, а с другой – неспособность противостоять пропаганде.

Два фактора, которые блокируют и подавляют расширение оппозиционных настроений. Во-первых, отсутствие организации, политического движения, политической партии, способной выдвинуть повестку дня, адекватную интересам больших социальных групп, которые пока не могут освободиться от подозрений по отношению к своим лидерам в эгоизме, корыстности или в угрозе манипулирования протестным движением в собственных целях, недоверия к ним (узкий радиус доверия – это дефицит социального капитала, производное от советского опыта и структуры нынешних институтов). Во-вторых, отсутствие доступа к СМИ, без которого даже выработанные повестки дня и программы политической работы будут бессильны.

Консервативный поворот: его возможности и ограничения. Консервативная пропаганда, демонстрация приверженности Путину и символам квазифундаменталистского толка работает,  и, я бы сказал, достаточно эффективно. Но ее эффект состоит не в том, что внедрение этих ценностей всерьез формирует традиционное и религиозное сознание, а в том, что апелляция к ним, суррогаты и имитации фундаментализма вытесняют и дискредитируют другие нормы и представления: либеральные  ценности, представления о неотчуждаемых правах, о сути и достоинстве частного человека, идею реформ, понимание возможности лучшего будущего,  десакрализованные  понятия власти и государства.

Вытесняется представление о будущем как о направленном развитии. Происходит стерилизация модерного или либерального сознания, и это работает на консервацию политической системы.

Интенция на подавление разнообразия и автономизации отдельных групп в обществе – это не частная особенность путинизма, а, как мы знаем, такова логика эволюции авторитарных режимов. Поэтому в условиях ослабления массовой поддержки режим, как мне представляется, обязательно будет усиливать репрессивный характер. Суть государственного насилия  при авторитарном режиме именно в этом и заключается – удерживать примитивную структуру общества. Важны не столько конкретные идеологические или политические расхождения, а появление самого разнообразия. Ему система будет противодействовать.

Добиться мобилизации общества имеющимися у власти средствами сегодня просто невозможно, это мое принципиальное утверждение. Возврат к состоянию мобилизационного для общества, которое хочет быть потребительским обществом, невозможно, как бы ни педалировались образы врага, угрозы всемирного заговора, духовные опасности нашим ценностям и т.п.  Попытки такого рода, попытки «давить на психику» оборачиваются лишь раздражением и дискредитацией самой власти.

Но это не означает, что пропаганда неэффективна. Мобилизовать нельзя, а дискредитировать гражданское общество, либералов и демократов можно. После некоторого спада явно усилилось негативное отношение к НКО, начало меняться отношение к закону Магнитского. И все большая часть консервативного населения принимает официозную точку зрения, что протесты – это происки Запада, что это не попытка установить контроль над коррумпированной бюрократией, а подрыв престижа России, попытка давить на нее.

Элиты. Другое дело, что даже среди бюрократии и путинских элитных группировок  нет единства. Есть ведомственные и корпоративные интересы «за» репрессивную политику, и есть корпоративные интересы, диктующие не то чтобы сопротивление исполнителей, а их некий саботаж. За репрессии – ФСБ, МВД и прокуратура. Такая тактика – в логике их материальных и корпоративных интересов и их корпоративного видения мира, их культуры и представлений.  Против – экономический блок, Минюст и средний уровень управления, поскольку за ними – гораздо более сложное представление о людях, их интересах, связях, правах, в том числе и своих собственных, гарантиях собственности, статуса, о детях.

Я не думаю, что правительство в состоянии найти выход из сложившегося общественного тупика. Новых идей не будет. Есть момент явной интеллектуальной деградации, вызванной не субъективными или психологическими причинами, а социальными, которые вытекают из логики эволюции авторитарных и репрессивных режимов. В результате негативной селекции кадров (отбора по принципам лояльности, а не компетентности, которая требует признания социальной автономии не только от самого исполнителя, но и стоящих за ним институциональных сфер  и групп) происходит  систематическое ухудшение кадров, во власти явно ускоряется накопление некомпетентности. Драматические последствия этого явления трудно или пока невозможно предсказывать.

Основу политической системы составляют три – четыре институционализированных группировки:  силовые структуры, олигархи, директорат крупнейших госкорпораций и бюрократия. Они опора Путина и, одновременно, Путин выражает их интересы. Подобные представления об элите очень устойчивы. Одно время они были ценностно-нейтральными: дескать, это природа власти как таковой и тут нечему удивляться или  возмущаться. Сейчас отношение к этому становится более критичным и раздраженным. Более того, растет представление, что Путин сам связан с коррумпированной бюрократией, получает какую-то выгоду от этого или вынужден мириться с таким положением вещей, поскольку сохранение им власти зависит от поддержки соответствующих кланов.

Репрессии и идеологическая трансформация режима. На мой взгляд, в последние два месяца произошли принципиальные изменения, потому что открытые действия против гражданского общества означают отказ от взятых Россией обязательств перед европейским сообществом. Это отказ от международного права и установка на изоляцию, смена государственной философии и базовых ценностей.

Всё послевоенное развитие в Европе базируется на результатах осознания последствий Второй мировой войны, развязанной тоталитарными режимами. Как гарантия против этого выдвинут тезис о приоритете принципов защиты прав человека по отношению к национальному праву. Путинизм сознательно разрывает с этим историческим наследием и международными конвенциями, реализующими данные принципы.

Трудно представить, что во власти никто не задумывался, к каким последствиям приведет такой поворот в политике. Совершенно ясно, что на повестку дня встает вопрос об исключении России либо приостановке ее членства в европейских организациях.  Перспектива: изоляционизм, лукашенизация государства, возврат к советским практикам.  Похоже, что к такой перспективе Путин и его окружение готовы.

Подобные рассуждения и сценарные прогнозы мне всегда казались несколько фантастическими и малооправданными.  Однако мы приближаемся к тому к моменту, когда  руководству это может показаться меньшим злом, чем перспектива оказаться под неизбежным судом. В этом плане сопротивление гражданского общества приобретает гораздо больший смысл, чем представлялось прежде: речь должна идти уже не о мирном изменении политической системы через честные выборы, а об интересах физического самосохранения общества, препятствовании перерастанию политики профилактических репрессий  в массовый террор.

Мне представляется, что проверки НКО обозначают некий символический перелом, границу между разными временами.

 

Алексей МАКАРКИН (первый вице-президент Центра политических технологий):

«Избранный Кремлем политический курс – это возвращение в исправленный и дополненный СССР»

Переоценка Запада и стратегических ориентиров. Я хотел бы продолжить то, чем закончил Л.Д. Гудков. Важнейшее изменение состоит в том, что Запад перестает быть даже сколько-нибудь отдаленным ориентиром для Кремля. До этого во власти существовала «мейнстримная» точка зрения, что Запад для нас ориентир, что мы идем в сторону Запада. Конечно, идем своим оригинальным маршрутом, где и Ходорковского можно арестовать, и СМИ можно контролировать, а оппозицию громить, но лет через 20 30 мы что-нибудь построим в духе западных моделей. А теперь задумались: а нужно ли нам вообще туда идти даже через 50 лет?

Отмечу три главных причины этого. Одна причина это сомнение в действенности современной либеральной рыночной экономической модели. Если раньше в числе советников власти либеральные экономисты доминировали и их позиции были твердыми и неколебимыми, то сейчас появилась некая альтернатива. Если до этого, будучи премьер-министром, нынешний президент обращался к ученым из Высшей школы экономики и Академии народного хозяйства, чтобы те разработали «Стратегию2020», то сейчас он обращается к Институту народнохозяйственного прогнозирования РАН, чтобы те сделали нечто принципиально отличное. Это не говорит однозначно о том, что Кремль перешел на позиции дирижизма, но свидетельствует, с моей точки зрения, что там всерьез задумались.

Вторая причина политическая сфера. Во власти существует очень четкое представление, что Запад занимается революциями, свержением суверенных режимов. Сверг уже несколько правителей в Арабском мире, сейчас заканчивает уничтожать режим в Сирии, потом будет Иран, а потом, при помощи НКО и мировых СМИ, придет очередь России. Отсюда и очень высокие ставки, которые делаются.

Я вспомнил в связи с этим неофициальную точку зрения представителей российской власти на вторую чеченскую войну: «Если бы мы соблюдали наши законы, то потеряли бы Чечню, а возможно весь Северный Кавказ». Вот сейчас для режима ставки таковы, а то и выше. Если после Ирана в очереди мы, то надо плевать на формальную законность, а спасать Россию (и себя, конечно).

И третья причина – это изменение образа Запада. Наши правители читали о нем в университетах или в специализированных учебных заведениях, которые они заканчивали. Там речь шла о Западе де Голля, Черчилля, Аденауэра, Западе иерархическом, бюргерском. Сейчас Запад для них – это некие Содом и Гоморра: однополые браки, медиакратия, усиливающаяся роль НКО и сетевых структур на фоне снижения роли традиционных институтов – от профсоюзных до религиозных. И как рассуждают наши власти: а кто эти НКО выбирал? кто за них голосовал? Кто главных редакторов выбирал? Никто – а значит, они самозванцы, а еще чего-то требуют. С точки зрения российской власти, легитимными являются избираемые институты, пусть даже голоса считает Чуров.

Таким образом, эти три фактора – экономика, политика и морально-нравственная сфера – приводят к тому, что отдаленный западный ориентир воспринимается уже как что-то не особо привлекательное. Соответственно, необходимость соблюдения ранее взятых на себя международных обязательств, приоритет международного права над национальным (заложенный в Конституции 1993 года) тоже подверглись сомнению, как подверглась сомнению необходимость либеральной экономики.

Повестка дня – возвращение в исправленный СССР. Я не совсем согласен, что Кремлю не удалось найти новую повестку дня. С моей точки зрения, эта повестка есть. И эта повестка – возвращение в исправленный и дополненный СССР. Имеется в виду, что СССР был неплохим государством, в нем была масса плюсов, хотя были и минусы.

Какие были минусы, с точки зрения современной российской власти? Во-первых, система была предельно тоталитарной, не предусматривающей рыночной экономики (даже в ограниченных масштабах) и даже минимального идеологического плюрализма. Соответственно, необходимо, чтобы государство контролировало в экономике всё, что хотело бы, а что не хотело – может быть частным. И идеология желательна патриотическая – не общеобязательная, но доминирующая. Во-вторых, официальный атеизм – это плохо. Значит, надо, напротив, делать ставку на союз с церковью. В-третьих, некомпетентное управление КПСС и ВЛКСМ. Нужно больше профессионалов, специалистов, в том числе из органов государственной безопасности, которых игнорировали неэффективные кадровики.

Такое ощущение, что сейчас сформировался такой желательный образ исправленного и дополненного СССР. Соответственно, раз мы смотрим не на Европу, а куда-то назад, то реакционная, консервативная повестка дня, связанная с многочисленными законами, которые приняты в нашем парламенте по инициативе Кремля, вполне вписывается в этот контекст.

Все это очень напоминает начало 80-х годов – когда открывали памятники, мемориалы, когда чествовали ветеранов, когда боролись за нравственность (только за коммунистическую, а не православную), когда давили диссидентское движение и окончательно его разгромили при Андропове. Фактически, с учетом того, что сейчас невозможно выстроить «железный занавес» в старом виде, что-то вроде этого происходит. На мой взгляд, будет примерно такой же результат: то есть колоссальные тактические успехи и сходный, к большому сожалению, стратегический итог.

Страх и бессилие элит.Что касается элит, то они, действительно, боятся того, что происходит. Но дело в том, что они в отличие от старых советских элит живут в условиях системной коррупции. Это значит, что любой представитель элит, который вздумает поиграть в Бориса Николаевича Ельцина на Октябрьском пленуме ЦК КПСС 1987 года, сразу же станет вором и преступником. По телевизору объяснят, что этот человек всё украл, и вообще, виноват в том, что у нас ветераны и пенсионеры плохо живут, и еще вдобавок он встречался с десятым секретарем Посольства США. Так что от этого представителя элиты за несколько дней ничего не остается, как ничего не осталось в свое время от Михаила Касьянова, когда он пошел против власти (ему сразу припомнили дачу и пресловутые 2%).

Вот почему никто в элите до момента, когда всё начнет осыпаться, выступать не будет. Будут саботировать, будут тихо проявлять недовольство, будут пытаться что-то и как-то поправить – в зависимости от степени добросовестности и особенностей характера.

И насчет оппозиции. Если мы возвращаемся к воспоминаниям о периоде конца 70-х – начала 80-х ХХ века, то и здесь тенденции сходные. Конечно, в конце 70-х – начале 80-х не было наших социологических агентств, но если провести опрос на тему «Согласны ли Вы с тем, что выступивший против политики нашего государства академик Сахаров подвергнут высылке в город Горький в четырехкомнатную квартиру?», думаю, что 90% сказали бы, что согласны. И более того, из этих 90% часть сказала бы, что у них есть маленькая поправочка: надо его не в четырехкомнатную квартиру определить, а в комнату в коммуналке.

Всегда было меньшинство, которое обсуждало это потихонечку и осуждало власть. Сейчас отличие в том, что меньшинство говорит об этом открыто в интернете, а некоторые и на митинги выходят. Но и сейчас это меньшинство.

Но в конце 1980-х те же люди, которые считали, что академика Сахарова желательно поселить в коммуналке, вдруг увидели, что он народный заступник, герой и т.д. Для этого, конечно, должна была измениться экономическая ситуация. Когда они на себе почувствовали возникшие социально-экономические проблемы, то для них гонимые «антипатриоты» стали народными заступниками.

Сейчас на оппозиционную политику, с моей точки зрения, отсутствует запрос. Притом что сами оппозиционные политики мало отличаются от тех людей, которые были успешны 20 лет назад. Вспомним тех людей, которые были народными депутатами, выступали на митингах. По своему интеллектуальному наполнению и политическим талантам они вряд ли сильно превосходили тех, которые выступают сегодня. Но тогда на них появился запрос. И люди повторяли их имена – Станкевич, Бурбулис, Мурашев…

Если появится новый запрос, точно так же будут повторять имена тех людей, о которых сейчас говорят как о недостаточно перспективных, неумелых. Они практически такие же, а некоторые из них учитывают – в той или иной степени – исторический опыт (хотя это не слишком в нашей традиции), тогда как в конце 1980-х и опыта взять было неоткуда.

Михаил ДМИТРИЕВ (директор Центра стратегических разработок):

«В ситуации, когда у власти снизилась легитимность, а отношение населения к протестам намного более одобрительное, преодолевать политические последствия нового экономического кризиса будет гораздо сложнее»

Зыбкое равновесие и будущие вызовы. Сейчас ситуация в политической сфере явно перекошена в сторону сохранения некоего, пусть зыбкого, политического статус-кво. Но попробуем представить, как могут развиваться события примерно до 2020 года. Мы увидим, что вес факторов, которые сейчас обеспечивают затишье и стабильность, существенно сокращается. А вот те факторы, которые будут расшатывать эту стабильность и практически сделают невозможным поддержание существующего политического расклада, напротив, существенно усиливаются. На мой взгляд, этот момент недооценивается.

Мы начали новый раунд весенних исследований, и пока предварительные результаты кажутся тривиальными. Мы пытаемся зайти с разных сторон и собрать информацию о настроениях населения, но картина четко повторяет то, о чем здесь уже говорили. Действительно, ощущение такое, что подавляющее большинство людей, в принципе, не готовы ни к каким осмысленным политическим действиям и целеполаганию, при том что их мнение о власти довольно негативное.

Кризис выражается в том, что настроения большинства сместились в противоположную сторону – от массовой поддержки путинского статус-кво и консенсуса по этому поводу до негативного в целом отношения к существующей системе при сохранении лишь маргинального числа сторонников существующего положения. Большинство желает чего-то другого, но желает очень пассивно.

Исходя из того что власти по-прежнему в ближайшие несколько лет смогут реально контролировать рычаги, позволяющие им удерживать ситуацию под контролем, нет серьезных шансов, что появятся организованные политические силы, способные побеждать на выборах, бросая вызов властям. Это означает, что следующие выборы власть сможет проводить в манипулятивном формате, пускай даже это породит конфликты, протесты и, возможно, массовое недовольство населения.

С другой стороны, после кризиса мы получили практически полную легитимацию протестов как адекватного и правомочного средства выражения справедливого запроса людей. К протестам люди не готовы, но сам факт этой легитимации говорит о том, что как только напряжения в обществе будут достигать каких-то пределов, это тут же переведет весь политический процесс в форму открытой протестной активности, причем даже не связанной с организованной оппозицией.

Еще один фактор – это, конечно, СМИ. Давление со стороны власти на традиционные СМИ усиливается. И в среднесрочной перспективе традиционные СМИ по-прежнему останутся очень важным инструментом. Однако к концу десятилетия интернет может стать доминирующей информационной силой в политическом процессе. Этот тезис вызывает споры, но многие так полагают. А в интернете власти так и не научились серьезно влиять на ситуацию.

Непрочность персоналистской конструкции. Доверие к Путину не просто падает – там пока не просматривается дна. Алексей Макаркин вместе с Игорем Буниным делали исследование для Комитета гражданских инициатив. И, по их данным, мы знаем, что уже сейчас есть политики типа Прохорова, у которых электоральная поддержка и уровень доверия 10–11%. Если у Путина доверие упадет до 18–20%, это будет означать, что наиболее сильные потенциально альтернативные лидеры начнут подтягиваться к путинскому уровню.

А ведь вся система сейчас строится на Путине как абсолютной политической доминанте. Как видно из опросов ФОМ, за последние три года кардинально изменилось представление населения о том, кто сильнее всего влияет на социально-экономическую ситуацию на местах. Так, в 2010 году, 38% респондентов считали, что положение в их регионе зависит в первую очередь от губернатора, 15% – что от местных властей и только еще 15% считали, что ситуация больше всего зависит от президента. В начале 2013 года, наоборот  37% считают, что ситуация зависит именно от президента, и только 25% – что она зависит главным образом от губернатора.

Путин с его личным политическим весом стал ключевым якорем в системе, причем его роль возрастает по мере ухудшения отношения населения к самой системе. Едва Путин как политический лидер ослабеет значительно, политическая система, основанная на его персональном лидерстве, тоже не сможет нормально работать. Она начнет трансформироваться. В ней возникнут стимулы для альтернативных выборов и перегруппировки элит вокруг новых потенциальных лидеров, которых пока еще не появилось.

Сейчас подобная перегруппировка представляет слишком большой риск для любой части элит. Это означало бы бросить вызов хорошо отлаженной персоналистской системе власти. Однако, если рейтинг Путина будет и дальше ухудшаться, гораздо легче будет выдвигаться альтернативным лидерам. Это ситуация встречалась и в прошлом. На этом в конце 1980-х годов поднялся Ельцин.

Изменение запросов населения. Что происходит с запросами населения? Что бы там ни говорили про важность для рядовых граждан доходов и текущего материального потребления, значение этих вещей явно ослабевает.  Мы пытались с этим разбираться, подняли старые данные Левады-Центра и ФОМа: в 2000–2002 годах абсолютное большинство респондентов указывали в качестве первоочередного приоритета доходы. Был такой интересный опрос ФОМа – «Наказы Путину», И вот в 2002 году 33% наказов относились к сфере доходов и социальных трансфертов. Это был номер один по значимости. Такие темы, как жилье и ЖКХ, указывали всего 2%; здравоохранение, культура, образование – около 5%.

Сейчас, судя по тому, что мы видим в наших исследованиях, в том числе в количественных, на первый план вышли жилье и ЖКХ. На втором месте, как и раньше это было, претензии к власти. Но дальше идут здравоохранение, образование и прочее. Всё это вопросы, которые власть, в отличие от задачи повышения текущих доходов, так и не научилась успешно решать. Она отлично обеспечивала рост доходов, и это вызывало всеобщую поддержку, потому что в свое время именно в этом и состоял приоритетный запрос. Сейчас рост доходов не является приоритетным. Даже если бы удавалось поддерживать рост доходов, как это происходило последние два года, все равно это уже не решает проблему завоевания поддержки населения.

Например, наше отставание по обеспеченности жильем от крупных европейских стран примерно в два раза больше, чем по доходам. Чтобы сократить, скажем, разрыв с Германией по строительству жилья при тех темпах, которыми оно строилось в 2000-х годах, нам потребуется около 60 лет. Ликвидировать же разрыв с США удалось бы только за 120 лет. Это гораздо больше времени, чем то, которое потребуется на ликвидацию разрыва в доходах. Даже при нынешних довольно скромных ожиданиях роста ВВП (гораздо менее высоких, чем в начале 2000-х годов) мы можем по среднедушевым доходам выйти на уровень Германии, Франции и других западноевропейских стран примерно через 25 лет. Но что бы власть ни пыталась сделать в сфере жилья, образования, здравоохранения, – это не те проблемы, которые решаются настолько быстро, чтобы в скором времени вызвать удовлетворение у населения.

Поэтому факторы, связанные с доходами, перестали работать. Мы видим, что уже три года подряд уровень доверия Путину не коррелируется с уровнем экономических оценок. Оценки положительные, и они связаны прежде всего с ростом текущего потребления, а отношение к Путину ухудшается. А раньше колебания экономических настроений населения с вероятностью более чем 95% предсказывали изменения в уровне доверия к президенту

Ухудшение экономической динамики и рост внутри-элитных напряжений. Что касается экономической ситуации, понятно, что сейчас в России довольно высоки риски очередного торможения. Но я бы не стал их преувеличивать, хотя разговоры о новой рецессии не беспочвенны, все же они несколько преждевременны. В этом году экономика, скорее всего, продолжит рост. В целом оценка Минэкономразвития (2,5% прироста ВВП) вполне реалистична. Но в среднесрочной перспективе вероятность еще одной стагнации или даже периода рецессии довольно высока. И в нынешней ситуации, когда у властей снизилась легитимность, а отношение населения к протестам намного более позитивное, чем в 2008 году, преодолевать политические последствия нового экономического кризиса будет гораздо сложнее.

Внутри элиты также происходят негативные процессы, потому что размеры ресурсной ренты по отношению к масштабам всей российской экономики снижаются. Это хорошо видно по динамике экспорта. В процентах к ВВП он снижается, и уже вносит нулевой или отрицательный вклад. Кроме того, большие потери несет финансовый сектор, в том числе из-за осложнения отношений с Европой, которая не позволяет больше так рециркулировать капиталы, как это было в прошлом.

В результате благостной ситуации, когда элиты могли играть исключительно по правилам «выиграл – выиграл», когда нужно было делить растущий пирог и, в общем, всем было хорошо, больше нет. Сейчас все чаще приходится делить убывающий пирог и играть по принципу «выиграл – проиграл», что усиливает внутриэлитные трения и способствует эрозии статус-кво.

Фактор поколений и рост среднего класса. Наконец, если мы посмотрим на 2018 год и позднее, то поймем, что начнут действовать еще более существенные факторы, которые, на мой взгляд, расставят многие точки над «i» в долгосрочной политической картине. Путин и его ближайшее окружение в данный момент еще не воспринимаются как состарившиеся политики. Но после 2018 года эта перспектива встанет в полный рост, и нашему обществу она, скорее всего не понравится. Память о временах позднего Брежнева еще сильна. И это будет большим ограничителем для элиты. Все равно придется думать о проблеме обновления правящего звена в широком смысле. Это будет уже совершенно другой расклад политических сил.

Следует учитывать и демографический фактор. Приходит второе поколение бэби-бумеров, людей, которые родились в 1980-е годы и которым к концу текущего десятилетия будет по 30 – 40 лет. Их действительно много, и они реально начнут претендовать на командные высоты в обществе и экономике. Это будет серьезное давление, серьезная конкуренция для старых элит. Эти люди очень эффективны, образованны, обеспечены. У них будет время и силы для того, чтобы продвигать свои интересы, в том числе, если надо, и в политической области.

Отметим также продолжающийся прирост среднего класса. К концу 2020-х годов, скорее всего, доля его приблизится к 50% населения. И нынешнюю неоконсервативную повестку с такой аудиторией проводить будет очень сложно. Этот слой и в провинции будет достаточно массовым. Этим людям разговоры о фундаментализме будут гораздо менее понятны, чем нынешней провинциальной массовой прослойке населения, которая еще не принадлежит к зрелому среднему классу.

Европейский фактор. Россия в экономическом плане гипертрофированно зависит от Европы. И эта зависимость только усилилась в силу ослабления нашей газовой монополии на европейском рынке.

Сейчас Европа нам гораздо нужнее, чем мы Европе. По-прежнему 60% нашего экспорта идет в Европу, 90% инвестиций в Россию идет из Европы. И Европу в этом плане нечем заменить. Однако Европе мы стали гораздо менее нужны после того как на европейском рынке появилась альтернатива российскому газу. И обострять в такой момент ценностный конфликт с Евросоюзом, да еще объявлять своим главным стратегическим противником США, которые являются главным экономическим партнером и стратегическим союзником ЕС, – это курс на свертывание экономических отношений, особенно в энергетическом и финансовом секторе, где Россия наиболее уязвима.

Невозможность использовать Европу хотя бы для реинвестирования в Россию экспортируемого российского капитала, как это происходило в прошлом, будет означать, что рост инвестиций внутри страны замедлится или станет отрицательным. Отток капитала не уменьшится, а, скорее всего, возрастет, в то время как приток капитала из-за рубежа будет существенно ограничен. Это может привести к потере еще 1–1,5 п.п. экономического роста.

В нынешней ситуации речь идет о разнице между медленным ростом и стагнацией или между стагнацией и рецессией. И для властей это огромная цена, которую придется платить за проведение неоконсервативной внутренней политики. Эта связь между экономикой и внутренней политикой пока что не прослеживается, но в перспективе она станет более очевидной, в том числе и для значительной части населения.

Разрушение статус-кво и прививка от фундаментализма. На мой взгляд, все эти риски оборачиваются тем, что власть находится в очень зыбкой зоне. Вся совокупность перечисленных факторов делает нынешний политический расклад недолговечным и неустойчивым.

Из равновесия ситуацию в любом случае выведут следующие выборы. Они сработают как спусковой механизм, при этом расстановка сил и общественных мнений уже будет явно не в пользу власти. Вероятно, к тому времени еще более упадет рейтинг доверия к Путину, а, значит, ослабеет и его влияние внутри политической системы. Отношение к самой системе власти, ее способности добиваться положительных результатов тоже, скорее всего, ухудшится. И в этой ситуации проходить следующие выборы будет очень тяжело, даже несмотря на очевидную слабость оппозиции.

Сегодня «закручивание гаек», скорее всего, является не причиной, а следствием того, что позиции власти на некоторое время упрочились. Как только власть снова начнет слабеть, наиболее естественной реакцией будет очередное откручивания гаек и новая волна политических послаблений, как это происходило во время выборов. Все другие тактики будут контрпродуктивны для самих властей.

В случае продолжения политики «закручивания гаек» напряжение будет только нарастать, потому что значительная часть общества уже не приемлет подобных решений. В своих крайних формах это уже напоминало бы движение по пути режима Мугабе в Зимбабве, который очень долго закручивал гайки. Его популярность не очень велика, но он как-то выживает. Однако это довольно убогое существование. Страна долго находилась в экономической изоляции, была тяжелейшая экономическая ситуация и шла социальная деградация.

Я думаю, что если такое развитие событий реализуется, то к моменту, когда политический статус-кво начнет разрушаться, мы получим еще и ситуацию, при которой дискредитирует себя внутриполитический неоконсервативный фундаментализм. И произойдет это по экономическим причинам. В результате, общество получит еще и дополнительную прививку от этой болезни, как у нас неоднократно бывало.

Если бы в 1980-е годы либерализация советской системы не наложилась на глубокий экономический кризис, то прививки против тоталитарной политической системы общество тогда, наверное, не получило бы. А если бы не случился дефолт 1998 года, то едва ли так легко удалось бы преодолеть проинфляционный консенсус, определявший экономическую политику в 1990-е гг. Точно так же последствия неоконсервативного курса, проявляющегося в ухудшении экономических отношений с Европой и влияющего на экономическую ситуацию в стране, могут послужить выработке иммунитета против неадекватной политики. Так что в этом отношении я бы, честно говоря, не переоценивал значение краткосрочных консервативных трендов и с большим оптимизмом смотрел на среднесрочную перспективу.

Ростислав Туровский (вице-президент Центра политических технологий):

«Следствием возросшей провинциализации федеральной власти стала ее опора на регионы и консервативную часть региональных элит»

Два этапа консервативного разворота. Я бы разделил новый период на два этапа. Первый этап, который уже почти завершен, – это год после президентской инаугурации. Он был ситуативной реакцией на протесты, которых власти не ожидали. Результатом стало постепенное конструирование репрессивной машины.

Сегодня правила в отношении практически всех игроков в общем и целом определены. Под игроками я имею в виду все партии, все политические группы, в том числе несистемную оппозицию. Так вот, правила – соотношение кнута и пряника – более-менее понятны, со всеми соответствующими процедурами, включая их неприятную репрессивную часть. И эта машина уже может работать в инерционном режиме. Причем совершенно необязательно степень репрессивности будет возрастать, возможно и демонстративное смягчение политики.

За это время выросла и предсказуемость поведения всех игроков. Если на том этапе, когда власти испугались массовых протестов, было непонятно, чего и от кого можно ожидать, то за год предсказуемость появилась.

В целом, репрессивная машина создавалась, на мой взгляд, без ломки традиционного для Путина манипулятивного курса, где можно менять всё что угодно и как угодно для достижения главной цели – сохранения политического и финансового контроля в условиях изменчивой социальной среды и международной ситуации. В этом смысле репрессии все еще остаются частью манипуляций и тактики.

Однако дальше может начаться постепенное перерастание этих тенденций в формирование консервативного, идеологически мотивированного курса, о чем уже говорилось. Этот этап, не исключено, окажется гораздо более серьезным и длительным. Этому способствует, кстати, движение в сторону несменяемости власти на персональном уровне, да и сам Путин становится консервативнее по своим взглядам. Я думаю, это вполне понятная стратегия, и ее контур начинает прорисовываться.

Ограниченность протестных настроений. Региональные и муниципальные выборы октября прошлого года показали, что протестный тренд начал сходить на нет. Результаты в регионах оказались существенно более благоприятными для властей, чем федеральные парламентские выборы. Так что электоральная ситуация более или менее управляемая, и этой управляемости придается очень большое значение федеральным центром. При этом инерционность в регионах огромная. В большинстве регионов КПРФ остается единственной более или менее работающей оппозицией, ничего другого там просто не существует.

Проникновение интернета, с одной стороны, резко облегчает взаимодействие между активистами, но, с другой стороны, не дает возможности появиться ярко выраженным лидерам. В виртуальной среде, где все более или менее равны, вырасти лидеру практически нереально. Как результат, несистемная интернет-оппозиция оказывается безголовой, поскольку задать ей общий курс никому не удается. Организационные усилия уходят в песок: попытка перевести несистемную активность в русло системного электорального процесса заканчивается ничем, в том числе и по этим причинам.

И еще, говоря об оппозиционности, стоит, на мой взгляд, помнить, что мы фиксируем ее рост, но ее уровень остается гораздо ниже, чем это было в 1990-х годах. Разделение оппозиции на системную и несистемную делает ситуацию еще хуже.

Провинциализация столицы как элемент консервативного курса. Если говорить о региональном уровне, то на уровне элит консервативный мейнстрим создать несложно, он фактически уже существует. А то, что изменилось, – это, в частности, резко возросшая провинциализация федеральной власти. Раньше столичные элиты (хотя и весьма разные) доминировали и формировали повестку дня. Тактика опоры на регионы и на консервативную часть региональных элит проявляется и в регионализации Совета Федерации. Сегодня это реализуется после смены руководства палаты.

Заметно перераспределение денег в пользу регионов и финансовое ослабление Москвы. Решение по консолидированным группам налогоплательщиков, которое лишило Москву солидной части бюджета и перераспределило средства в регионы, весьма показательно.

Центр – регионы: новая модель контроля и перераспределения ответственности. «Институциональный дизайн» в отношениях между центром и регионами, который сложился за этот год, создан, по моему мнению, очень грамотно. Использование демократических процедур расширяются, но ставится под жесткий контроль. Технологии удержания власти могут несколько видоизменяться, и их можно варьировать.

Примечательно, что и партийная система стала более сплоченной. Фактор губернаторских выборов оказал здесь огромное влияние: муниципальный фильтр усиливает системность парламентской оппозиции, поскольку участвовать в выборах нельзя без предварительных консультаций и без прямой помощи со стороны либо губернатора, либо Кремля, либо «Единой России». Из новаций также – раздача губернаторских постов лояльным партиям и изъятие их у не совсем лояльных. Эта тактика выстроена довольно технологично.

Есть в системе и слабые места. Во-первых, это кадровая политика. Провинциализация федеральной власти ее еще больше усугубила эту проблему, потому что в Москву приезжают работать люди, которые к этому совершенно не подготовлены. И как результат, число неудачных кадровых решений федерального центра в губернаторском корпусе тоже выросло.

Во-вторых, это бюджетное финансирование и его приоритеты. Это тяжелейшая проблема и для федерального бюджета, и в еще большей степени для региональных бюджетов. Здесь происходит наделение губернаторов избыточной и непопулярной ответственностью. На них перекладывается ответственность за бюджетные зарплаты, которую они не в состоянии нести, на них сбрасывается «социалка», которую они вынуждены обеспечивать.

Таким образом, центр, с одной стороны, провинциализирует Россию, с губернаторами заигрывают и опираются на них, но, с другой стороны, пользуясь их лояльностью, центр стремиться выжать из них максимум ресурсов. Под это создана новая оценка эффективности региональной власти. Этой цели служат прошлогодние майские президентские указы. Теперь региональные власти вынуждены с утра до вечера думать, как их исполнить. Сценарий губернаторских выборов тоже был под это подогнан. Кремль не возражает против ограниченной конкуренции на выборах. Чтобы губернаторы активнее вертелись, больше взаимодействовали с гражданами, чтобы они пытались заручиться популярностью.

Поэтому новая волна протестов будет, скорее всего, антигубернаторской и антимэрской, и для этого полным-полно оснований. Губернаторы и мэры вынуждены подставляться, потому что они лояльны тем задачам, которые перед ними ставят. И для этой протестной волны скоро будет больше оснований, чем для антипутинской и антирежимной. Производится маневр, призванный сбросить ответственность на губернаторов, очистив федеральный центр от ответственности и потенциала непопулярности. Посмотрим, насколько такая политика будет эффективной.

Элиты: управляемые конфликты и механизмы ротации. Хотелось бы сказать о противоречиях в самой правящей группе, которые сохраняются и продолжат нарастать. Политика клановых и персональных балансов не отменена и отменяться не будет, - это основа линии, которую проводит Путин как верховный арбитр в элите. Но это осложняет принятие принципиальных решений по поводу курса. Это было видно и в отношении региональной политики, когда, например, прямые выборы вроде как захотели вернуть, но до конца они прямыми так и не стали. Потом захотели отменить, но отменить не смогли.

Так что налицо компромиссность, которая объясняется тем, что различные группы влияния продвигают свои проекты. Путин ищет компромисс между ними, и происходит скрещивание ежа с ужом. В результате принимать стратегические решения оказывается невозможно. Но тактическое маневрирование остается вполне возможным и по-своему эффективным, в том числе и в отношениях с регионами.

В заключение, отвечая на один из поставленных вопросов касательно репрессивности в отношении элиты, надо заметить, что это ведь тоже оказалось новым и жестким способом ротации. Если раньше Путин предпочитал элиту беречь и обращаться даже с коррупционерами достаточно осторожно, по крайней мере, не доводить дело до суда и посадок, то теперь ситуация изменилась. Это позволяет создать мотивацию для нового поколения бюрократии, в том числе и региональной, за счет зачистки старой московской элиты. Привлекаются кадры более молодые, но притом зачастую более консервативные и более лояльные. На такую новую элиту делается ставка. В этом есть свои плюсы для Путина, но это усиливает консервативный тренд.

На мой взгляд, за последний год власть своими руками создала множество рисков для себя, но эти риски создавались с целью пить шампанское после победы. То есть они соответствуют довольно прямолинейной, но решительной тактике установления политического контроля. Пока искомые тактические победы одерживаются. Насколько ситуация долгосрочная, вопрос очень серьезный, но, полагаю, на протяжении ближайших двух – трех лет воспроизводство такого режима вполне возможно.

Эмиль ПАИН (профессор НИУ ВШЭ):

«При усилении политического неравновесия в обществе будет расти поддержка национализма и националистов»

Я начну с несогласия с избыточным, как мне показалось оптимизмом М. Э. Дмитриева. Я все время выступаю против пессимистической предопределенности, но хочу выступить и против предопределенности оптимистической.

Сказать, что рост среднего класса сам по себе исключает консервативную повестку дня и возможность роста фундаментализма, нельзя. Это противоречит всей истории появления различных форм фундаментализма и консервативного радикализма. Напомню, что сам термин «фундаментализм» был впервые применен в начале прошлого века к представителям протестантского фундаментализма в США, которые одновременно представляли тот самый средний класс. «Взбесившиеся обыватели» (отечественные «охотнорядцы» или немецкие бюргеры) составляли основу как  русской «черной сотни», так  и нацистских штурмовиков.

И на основе того, что происходит в регионах юга России, могу сказать, что там эту консервативно-фундаменталистскую элиту православно-националистического толка возглавляет не беднота, а вполне обеспеченное и образованное сословие. Боюсь, что сегодня православно-националистическая элита только одна и способна дать то, чего не хватает большинству русского народа, – утопию, то есть блаженный образ будущего счастья, на основе традиционалистской модели «возвращения в золотой век».

Мы  изучали различные идеологические сообщества в интернете. Ныне царит безвременье, поэтому все идеологические течения не имеют программы на будущее, при этом сравнительно консолидированы как раз православно-националистические группировки.  Сегодня они попутчики власти, но могут перехватить у нее лидерство, если Путин ослабеет. Неравновесная ситуация  в России нарастает, и это создает возможность движения по сценарию который здесь не обсуждался, хотя хорошо известен – это сценарий эволюции Веймарской республики: от неустойчивой демократии – к авторитаризму, а от него к тоталитаризму, сочетающему национализм крови с социальным популизмом.

Кстати, я не согласен с тем, что интернет в принципе не способен обеспечит консолидацию. Он не дает ее только в нынешней ситуации безвременья, но в принципе вполне способен к созданию стимулов для объединения,  особенно российский интернет, склонный к персонализму.

М. Э. Дмитриев говорил о тенденции роста прозападных слоев в обществе потому, что растет экономическая зависимость от Запада. Но как раз факт зависимости может стимулировать дальнейший рост антизападной истерии. Сегодня ее использует власть для самосохранения, а завтра на ее волне могут быть вскормлены новые национал-социалистические силы.

Я согласен с Л. Д. Гудковым, что маховик репрессий будет раскручиваться, – таков закон инерции репрессий. Их нельзя остановить сразу, да и некому сегодня останавливать. Но репрессии будут очень специфическими. Потому что репрессии против либералов и против националистов совершенно разные. Скажем, в Ставропольском крае не прекращаются демонстрации националистических сил, прежде всего, партии «Новая сила». Но по отношению к ним ни один из механизмов репрессий, применяемых к либералам в Москве, не работает.

К репрессиям против дискредитированных либералов население относится безразлично или даже поддерживает в этом власть, а репрессии против националистов в Ставрополье большинство  не одобряет.

Националистов совершенно невозможно упрекнуть в продажности Западу, потому что они антизападные, они антиамериканские еще больше, чем власти, и всякая попытка местных властей доказать противоположное (а такие попытки делаются по аналогии с репрессиями против либералов) проваливается.

Сошлюсь на наши исследования российской блогосферы. Единственное, что объединяет все без исключения идеологически группы в интернете, это ксенофобия. Это настроения не юга России, это массовые всеобщие настроения, кстати, затрагивающие сегодня и западный мир.  А уж в России с  ее проблемой незавершенного перехода от империи к нации и с неопределенной системой базовых ценностей в обществе – это проблема еще долго будет сверхактуальной. Я много лет повторяю и настаиваю на этом и сейчас – Россия беременна нацией, подспудно ее большинство хочет стать нацией, но только не знает какой – этнической или гражданской. Конечно,  национализм - это сила, и она будет очень мощной. У нее множество потребителей в Москве, Петербурге, Воронеже, просто огромное количество.

Лев ГУДКОВ:

Я бы добавил: не очень понятная тенденция, которую я наблюдал последний год, – рост консерватизма в больших, но не мегаполисных городах. Такое ощущение, что акцент переходит из малых и средних в большие города. Это новая вещь, которая раньше как-то не ощущалась. Трудно сказать, насколько это устойчиво, но это довольно интересный фактор.

Игорь КЛЯМКИН (вице-президент фонда «Либеральная миссия»):

«Первый год третьего президентства Путина отмечен тем, что военный патриотизм  – на советский манер – стал предписанной ценностью мирного времени»

Безальтернативность реакции в краткосрочной перспективе. Думаю, относительно перспектив нынешнего режима мы мало что можем сказать определенного. Да, есть представления, сформированные на основе исторического опыта, что такие режимы недолговечны. Но сроки их существования разные, заранее их не спрогнозируешь. Есть и представление о том, что режимы такого типа порой рушатся неожиданно, как бы без всяких к тому предпосылок, но неожиданности тем более не поддаются прогнозированию. Сегодня можно лишь констатировать, что кремлевский режим стратегически нежизнеспособен, что инициировать и стимулировать развитие  страны он не в состоянии и что первый год третьего путинского президентства отмечен, прежде всего, эволюцией режима в сторону политической реакции. Эволюцию, от которой он уже не  может отказаться, так как это ничего, кроме ослабления, ему не сулит.

 Серьезных  сил и факторов, способных развернуть ситуацию в ином направлении я пока не вижу. Некоторое падение рейтингов, рост недовольства в «низах» и конфликтности в «верхах» сами по себе такой разворот вызвать не могут. Определенные точечные коррекции курса исключать, конечно, нельзя, но изменение самого курса выглядит маловероятным.

Алексей Макаркин сравнил нынешнюю ситуацию с началом 1980-х годов. Сравнение оправданно в том смысле, что в том и другом случае налицо отсутствие стимулов развития. Однако не надо, думаю, кого-то убеждать, что Путин не станет Горбачевым. И не только потому, что не захочет повторять его политическую судьбу. Дело еще и в том, что с распадом двухблоковой мировой системы осталась в прошлом и конкуренция за мировое лидерство, исчезли  опасения стратегического проигрыша в ней, что и мотивировало действия Горбачева. Сейчас такой мотивации нет: при наличии ядерного зонтика военная безопасность России обеспечена, а конкурировать за глобальное лидерство Кремль не собирается. Это, кстати, впервые в русской истории, когда соображения военной безопасности  не играют стимулирующей модернизацию роли даже в военно-технологической области. Так что каких-то подвижек и поворотов, инициируемых сверху, ждать, по-моему, не приходится.

Раскол двух культур. А что мы наблюдаем в обществе? С декабря 2011 года мы можем наблюдать выплеснувшийся на поверхность раскол двух культур. С одной стороны, это традиционная культура подданства – в значительной степени уже разложившаяся, но обладающая сильной инерцией, которую власть может использовать как свою опору. С другой – сформировавшаяся в отдельных сегментах общества культура гражданства, чувствительная к властному произволу и стимулирующая протест против этого произвола. Нечто похожее происходило и в  конце 1980-х – начале 1990-х годов, но тогда культура гражданства проявляла себе несколько иначе, чем сейчас.

Тогда она проявляла себя как открыто политизированная. В наши дни она демонстрирует, наоборот, отторжение политики даже тогда, когда откликается на политические требования вроде честных выборов или освобождения политзаключенных. Гражданское в ней отделилось от политического и стало от него автономным. Она изначально не обнаружила запроса на системную альтернативу сложившейся в стране властной монополии и политическое лидерство, такую альтернативу  персонифицирующую,  будь то  партии или конкретные политики. И это было очевидным симптомом слабости гражданского протеста, чуравшегося политической идентификации. Что, в свою очередь,  явилось следствием разочарования в политике и политиках как таковых, накопившегося за  постсоветские годы.

Можно спорить о том, хороши или плохи нынешние оппозиционные политики. Но было ли ожидание других? И не было ли поведение лидеров, игравших нередко роль массовиков-затейников, попыткой приспособиться к этому отсутствию ожиданий или их невнятности? Ведь даже неприятие Путина не несло и не несет в себе запроса на некоего «антипутина» или «вместопутина», как персонификатора какой-то иной, отличной от сегодняшней,  конкретной модели власти. Оно  несло и несет в себе лишь протест против злоупотреблений  со стороны той власти, которая есть.

            Тем не менее, выплеснувшийся на улицы и площади раскол между культурами –подданства и гражданства – обернулся тем, что кремлевский режим после возвращения Путина в Кремль начал форсированно обновлять свою форму. Природа авторитарно-самодержавных режимов с такого рода расколами несовместима, она требует подавления культуры гражданства в ее публичных проявлениях. Или, говоря иначе, требует консолидации социума – если не добровольной, то принудительной – на основе культуры подданства. Какими же способами осуществляется (и наверняка будет осуществляться и впредь) такая консолидация?

            Стратегия преодоления раскола – консервативная консолидация. Часто приходится слышать, что Кремль создает некую новую идеологию. Но я таковой не вижу. Никакой проработанной идеологической доктрины, вроде советской, властями не предлагается. Консолидацию расколотого социума пробуют осуществить посредством набора предписанных ценностей, во имя которых происходит как моральное подавление оппонентов власти, так и подавление репрессивным законодательством, санкционирующим подавление силовое. Какие это ценности?

            С сентября прошлого года в выступлениях Путина Россия стала именоваться «уникальной цивилизацией», «государством-цивилизацией». Раньше такого не было. Тем самым с прежней риторикой о «европейском выборе страны» было покончено. Никакой идеологической доктрины, повторяю, на основе этих терминов выстроено не было, содержательный смысл «уникальной цивилизации» не был раскрыт. Термин означал официальное отмежевание от цивилизации западной, от ее ценностей и стандартов, больше ничего. А ценностью, призванной охранять от  эрозии цивилизацию «уникальную», был провозглашен патриотизм, причем исполненный откровенно военного пафоса. Вспомните, как на предвыборном митинге Путин назвал собравшихся «защитниками отечества» и читал им «Бородино».

Мораль военного патриотизма, всегда бывшего в России (особенно  советской) краеугольным камнем культуры подданства, и призвана была противостоять гражданскому моральному и правовому пафосу, воплотившемуся в лозунге «честных выборов». Мораль военного патриотизма заложена и в основание репрессивного законодательства. «Иностранные агенты» не случайно появились. Это – одно из звеньев общей стратегии, направленной на то, чтобы юридическая норма при ее соблюдении способствовала нравственному подавлению независимой от власти гражданской инициативы. Не исключаю, что не предусмотренная властями абсурдность ситуации с «иностранными агентами»  заставит  Кремль под благовидным предлогом в чем-то чуть-чуть уступить. Но я не вижу причин, которые сегодня или завтра заставят его отказаться от самой стратегии. Внутренние силы сопротивления слишком слабы, а на голоса извне, напоминающие Москве о принятых ею на себя международных обязательствах, «уникальная цивилизация» перестала реагировать, причем без каких-либо неприятных для себя последствий.

Не забудем и о том, что предписывание ценностей культуры подданства целенаправленно осуществляется и православной Церковью. Патриарх в своих речах тоже постоянно подчеркивает особость российской цивилизации и российского государства, их принципиальные отличия от цивилизации западноевропейской и присущего ей типа государственного устройства. Транслируется Патриархом и ценность военного патриотизма: глава РПЦ не только  апеллирует к опыту победных войн России, интерпретируя их как защиту ее «цивилизационно-культурных границ», но и призывает к актуализации военно-патриотической традиции, к опоре на нее для  ответа на современные внешние и внутренние вызовы.

Иными словами, военный патриотизм  провозглашается – на советский манер – ценностью мирноговремени. Ценностью, которая фактически поставлена выше ценностей, записанных в Конституции. Ценностью, во имя которой Конституцией, как и международными обязательствами России, не только не зазорно, но и полезно пренебрегать. И я не думаю, что Европа предпримет в ответ на это какие-то радикальные шаги, как предположил Лев Гудков, вроде исключения России из Совета Европы. Потому что изоляции России она опасается еще больше, чем несоблюдения Москвой норм и принципов, налагаемых членством в том же Совете Европы.

В той же логике выстраивания «уникальной цивилизации» осуществляется и так называемая «национализация элит». Не буду лишний раз распространяться о том, что к «борьбе с коррупцией» это никакого отношения не имеет. Достаточно напомнить о том, что 20 статья Конвенции ООН по противодействию коррупции, предусматривающая уголовное наказание за несоответствие расходов чиновника его доходам, Россией так и не ратифицирована. Запрет на иностранные вклады призван лишить бюрократию финансовой независимости, обеспечиваемой посредством индивидуальной интеграции в цивилизацию западную. Тем самым осуществляется поворот от бюрократическо-авторитарного режима к авторитарно-бюрократическому. Противодействовать этому повороту бюрократия не в состоянии, так как он тоже сопровождается патриотической риторикой, которую вынуждена использовать и сама бюрократия. Потому что иного способа легитимации у нее нет.

Резюмируя, можно сказать, что первый год третьего путинского президентства отмечен выстраиванием не идеологического, а административного государства с «национализированной» бюрократией и репрессивным законодательством, легитимируемого военно-патриотической риторикой. И если, как подтвердил сегодня Л. Д. Гудков, у населения на такую риторику есть спрос, если оно к ней отзывчиво, если культура подданства все еще доминирует, а культура гражданства   системной политической альтернативы в себе не несет, это значит, что на изменение вектора эволюции в ближайшее время рассчитывать не приходится. Перемены могут стать реальностью только в результате глубокого политического кризиса как следствия кризиса экономического. Только в этом случае я могу представить себе тот «обвал», который многими сегодня прогнозируется.

Условия демократической консолидации отсутствуют. Однако дальше встает вопрос о том, что будет после «обвала». Вопрос, которым задаются все больше людей, не находя на него ответа. В этой связи – три тезиса по поводу оппозиции.

Тезис первый: в нашей оппозиции представлены силы, имеющие несовместимые представления о том, каким быть государству, призванному сменить то, которому все оппозиционеры сегодня противостоят. В этом отношении они принципиально отличаются от антикоммунистической оппозиции в восточноевропейских странах – она там тоже не была идеологически единой, но в том, что касается будущего государственного устройства, принципиальных разногласий не наблюдалось. Поэтому и честные выборы, случись они вдруг в России, приведут к тому, что партии, прошедшие в парламент, будут противостоять друг другу не по поводу социально-экономического курса, а по поводу того, каким быть государству, что для парламентской демократии нонсенс.

Тезис второй: в случае политического кризиса альтернатива путинскому режиму возникнет и в правящем классе, но не системная, а персональная. Идеологически она будет такой, каков будет на тот момент доминирующий массовый спрос. И ее ресурс – не только финансовый, административный и информационный, но и электоральный – может оказаться более  значительным, чем ресурс раздробленной оппозиции. Но  преимущество альтернативы, исходящей от оппозиционеров из правящего класса, будет заключаться и в том, что они будут знать, какое государство им нужно (то самое, которое есть), а оппозиция никакой консолидированной позиции противопоставить им не сможет по причине отсутствия таковой.

Тезис третий: совокупный электорат либеральной европейски ориентированной оппозиции составляет 17–20%. Это подтверждается данными всех социологических служб. Поэтому претендовать на власть она не сможет, даже если все либеральные партии вдруг сочтут за лучшее объединиться, а лозунг честных выборов станет политической реальностью.  Поэтому ее перспективы зависят от того, удастся ли создать широкую политическую (и общественную) коалицию, консолидированную общим представлением о демократическо-правовом государственном устройстве, включая, разумеется, и его конституционную составляющую. Это, конечно, тоже не гарантия успеха. Но без этого успех исключен в принципе.

Пока, к сожалению, стратегическими вопросами российская оппозиция не озабочена. А ведь в периоды реакции именно эти вопросы должны быть для оппозиции первостепенными. И если она ими пренебрегает, то непонятно, почему она так ждет «краха режима». Это будет не ее, а чужой праздник.

Георгий САТАРОВ:

Я тоже хочу вернуться к проблемам оппозиции. Мне кажется, тут опускается один очень важный момент. Надо различать протест и оппозицию. Системная природа протеста по сравнению с 1990-ми годами категорически изменилась. А оппозиция не изменилась. В чем дело? Протестная природа конца 1980-х – начала 1990-х годов была патерналистская. Точно так же, как доминирующее сознание. Она искала альтернативного пастыря. Этим обусловлен был успех Бориса Николаевича и многое другое.

Сейчас природа другая. Сейчас нет спроса на альтернативного пастыря. Его нет не потому, что оппозиция не предлагает, а потому что другая природа протеста. Это гражданский протест. Они не видят пастыря, и они сами идут и делают то, что считают нужным. Они ищут коалиции, чтобы решать текущие проблемы, как это было с «антидетским» законом, как другая коалиция формировала доклад по 6 мая и т.д.

Появляется проблема, тут же находятся группы и энтузиасты, которые просто берут и начинают это делать. Им плевать на Координационный совет, им плевать на Навального. Если они считают, что это нужно делать, они просто это делают. Это другая природа протеста и протестной активности. А генералы планируют победы в прошедшей войне. Их проблема в том, что они борются за место будущего пастыря. Отсюда проистекает разочарование в этих лидерах.

Конечно, не на 100% изменилась социальная психология протеста. Остается существенная доля тех, кто ищет нового пастыря. И те, кто ищут нового пастыря и не находят, они уходят из протеста. И те, кто видят, что оппозиция абсолютно бестолкова, они уходят в другие формы активности, не связанные с ориентацией на лидеров.

Евгений ЯСИН (президент фонда «Либеральная миссия», научный руководитель НИУ ВШЭ):

«Линия, которую власти проводят, это воспроизведение старой иерархии господства и подчинения, и такой курс несовместим с реальным экономическим развитием»

Я хочу обратить внимание на экономические перспективы. Я разделяю сказанное здесь о будущих вызовах: первые годы эти факторы не будут сказываться, но потом окажут очень большое влияние. Прогнозы Минэкономразвития на 2013–2014 годы меня наводят на мысль, что все это может и раньше случиться. Но принципиально мы должны иметь в виду, что тот режим, который сегодня существует, сделать что-либо полезное для России в экономическом смысле не способен.

Это невозможно, потому что единственный фактор, на который можно опираться, это повышение деловой активности, даже не только деловой, но и общественной, потому что вы не можете во многих случаях разделить, что есть деловая, а что есть общественная активность. Если мы не воспользуемся теми активами, которые у нас, в принципе, еще есть от 1990-х годов, то мы вообще не имеем шансов, потому что линия, которую власти проводят сегодня, прежде всего, традиционалистская.

Это воспроизведение старой иерархии господства и подчинения. Однако все, кто добился минимального экономического успеха, сохраняли свои традиции в смысле различных общественных структур, религии и так далее, но меняли при этом экономические механизмы. Они переходили к сетевой модели, они переходили к праву, потому что сетевая модель без права не может работать. А наша модель может без права. И мы оказались перед этим фактом. Но если вы считаете, что у нас политический режим будет сохраняться, будет оказывать настолько существенное влияние на все стороны жизни общества, значит, мы признаём, что на России ставится крест.

Никаких альтернатив во всем мире нет. Если мы берем Китай, то он добился успеха, потому что он в течение определенного времени реализовывал другую политику. Другое дело, какие культурные традиции у Китая, какие там будут возможности, но успеха он добился за счет либерализации того режима, который был. И эта либерализация привела к тем результатам, которые мы видим. Хотя надо иметь в виду, что они начинали с гораздо более низкого уровня. Не забывайте, что у них и сегодня отставание по уровню жизни вдвое по сравнению с нынешней Россией.

Второе. Мне кажется, важен потенциал. И у нас он есть. Я бы хотел вернуть нас к анализу сценариев. Сегодня фактически были изложены в более или менее законченной форме два сценария развития событий. Один  - пессимистичный: мы все равно ничего не сделаем, Путин все равно непобедим и.т.д. Он имеет больше, чем достаточно, оснований для того, чтобы сбыться. И второй – оптимистичный. О нем нам сегодня говорил Михаил Дмитриев. Он говорил о том, что реализуется худшее, но от этого станет лучше.

Мы не должны всё угадывать, но какие-то повороты обязаны предугадать. Ведь, обратите внимание, нынешний режим обладает поразительной способностью – он в крайности не впадает. А всякий сценарий – это впадение в крайность. А реальная политика «скачет» то туда, то сюда… Нам придется жить в условиях какой-то последовательной, длительной трансформации. И необходимо выработать какую-то методику коллективного анализа, чтобы на основе этого анализа оценивать, что страна может выдержать, а чего выдержать не может.

Кирилл РОГОВ, политолог, ведущий научный сотрудник Института экономической политики (Институт Гайдара):

Я бы не сказал, что увидел в том, что было сказано, два сценария. Я скорее видел примерно одну картину, нарисованную более темными или более светлыми тонами. Кто-то светлые тона выделял, а кто-то темные.

Но я очень хорошо помню, как два года назад у нас был ситуационный анализ накануне выборного цикла 2011 – 2012 гг. И тогда все в один голос сказали, что ничего особенного этот выборный цикл не принесет, что будет совершенно инерционный сценарий. Многие аргументы в точности были такими же, как сегодня. Но тогда они звучали еще более убедительно, чем сейчас. Потому что сценарий-то оказался совершенно не инерционным.

Вместе с тем, этот не инерционный сценарий не привел к сущностной трансформации, не стал радикальным переломом. И сегодня это выглядит как аргумент в пользу того, чтобы вновь отдавать преимущество в наших обсуждениях инерционным сценариям. В анализе текущих тенденций мы склонны подчеркивать, что отклонения и новации не носят принципиального характера, не меняют системных порядков. В результате, кардинальные изменения, когда они случаются, всегда выглядят для нас неожиданными. Зато потом, когда системные изменения произошли, мы легко выстраиваем последовательность признаков и предпосылок в конструкцию жесткой детерминированности, с неизбежностью ведущую к тому, что произошло.

В чем, как мне показалось, все были согласны? В том, что стратегически складывающаяся ситуация и новый облик режима выглядят неравновесными, обремененными очень большими рисками и внутренними противоречиями. Вторая точка согласия – поразительным образом – состоит в том, что в краткосрочной и даже среднесрочной перспективе этому порядку ничто не угрожает. В этом есть некое противоречие.

Я бы хотел зафиксировать и подчеркнуть то, что уже произошло. Режим утратил прежнее равновесие и ищет новое. Это факт. И ответ на вопрос – будет ли найдено это равновесие? – остается пока открытым. То, что у нас реакция не вопрос и не предмет споров, вопрос – каковы ее длительность и исход? Здесь звучало почти консенсусное мнение, что в краткосрочном и среднесрочном периоде это равновесие будет найдено, потому что потенциал для консервативной консолидации в обществе очень значителен.

Я не очень понимаю, какие факторы – кроме желания Путина и его группы в политическом руководстве – появились, которые могли бы консолидировать этот консервативный потенциал. И десять, и даже пару лет назад устойчивость конструкции обеспечивалась лавированием-балансированием начальства между консервативным и модернизационным спросом со стороны общества. На этом, в частности, была построена конструкция тандема. Это обеспечивало основанную на ригидности устойчивость. Теперь курс взят на полную (кажется) победу одной партии. Я не понимаю, какие факторы появились, которые могли бы обеспечить этой новой стратегии успех. Наоборот, легче перечислить новые факторы, которые работают в обратном направлении: это и замедление экономического роста и роста доходов, и появление новых форм гражданской активности, и новый политический спрос в крупных городах (о чем так убедительно сегодня говорилось и что полностью согласуется с модернизационной теорией), и ослабление международных позиций России в связи с изменениями на энергетических рынках.

Итак, первая принципиальная для меня констатация: равновесие, существовавшее на протяжении предыдущего десятилетия, утрачено, приведет ли новый курс Путина к новому равновесию, мы пока не знаем. Вторая важная и новая вещь – я бы назвал ее «фактор Буазизи». Кто мог предвидеть, что самосожжение уличного торговца овощами не утонет в лентах криминальных сводок, а станет спусковым крючком для революций в нескольких странах, режимы которых выглядели незыблимыми? В другой  стране крупные волнения начались в связи с реконструкцией сквера. Чему учит нас «фактор Буазизи»? В частности, тому, что для внезапного цепного развития событий не являются необходимыми предпосылками ни 1) наличие экономического кризиса, ни 2) наличие организованной и дееспособной оппозиции. А также тому, что 3) наше представление об устойчивости гибридных режимов, об устойчивости этих противоречивых равновесий скорее преувеличены. Это не значит, что это обязательно применимо к каждому конкретному случаю, но дисконт в отношении общей, теоретической модели авторитарного равновесия мы обязаны иметь в виду.

Я вовсе не собираюсь утверждать, что какие-то политические потрясения произойдут через год или через два. Я лишь хочу еще раз подчеркнуть, что равновесие утрачено, факторы, которые могут определить новое равновесие, еще не вполне ясны. И в общем случае это предсказывает период турбулентности, период, когда на авансцену выходят некие новые игроки и новые силы, случаются непредвиденные события. Так, например, после событий на московских площадях прошлой зимы и я, и другие аналитики говорили: главная задача Путина – не допустить раскола элит. Но предвидели ли мы, что он сам пойдет на этот раскол, выступит его инициатором? И это, как мы теперь видим, принципиальный поворот сюжета.

И последнее – об оппозиции. Я согласен с большинством из того, что здесь на этот счет говорилось. Но в то же время, говоря сегодня об оппозиции и описывая политическое пространство, мы упоминаем такие имена как Навальный, Кудрин, Прохоров. А может быть, это и не так мало для первого года после выхода из политического безвременья? Это политические акторы, они действуют, мы рассматриваем их действия иногда как непоследовательные, контролируемые или, наоборот, непродуманные. Но в предыдущие пять – семь лет у нас никакие политические акторы не действовали. Это некий новый процесс.

Я бы выделил следующие центральные идеи и констатации этого обсуждения:

1)      консервативная мобилизация из тактического превращается для Кремля в стратегический и идеологический проект, в центре которого – ревизия ценностей, ассоциируемых  с Западом,

2)      недееспособность оппозиции связана не только с качествами лидеров, спецификой протеста, но и с несфокусированностью запроса со стороны населения; при росте негатива в отношении к политическому режиму консолидирующая повестка не просматривается,

3)      принципиально иначе выглядит ситуация в элитах: Путин идет на обострение отношений, создавая конфликт между про-западнически настроенными элитами и консервативными элитами, стремится мобилизовать последние,

4)      консервативный поворот Кремля выглядит на сегодняшний день тактически успешным, но при этом накапливает стратегические противоречия, которые повышают риски в будущем – в среднесрочной перспективе.

 





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100