Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Накануне Крыма. Кризис и трансформация политического режима в России в 2011 – 2013 гг.

09.09.2014
Приобретение Крыма стала поворотным моментом постсоветской истории России. Масштабы и последствия этого события сегодня еще трудно оценить. Однако понять данный  исторический поворот нельзя без анализа предшествующего периода – когда претерпевал метаморфозы политический режим, сформировавшийся в России на протяжении 2000-х гг. Доклад Фонда «Либеральная миссия» «Основные тенденции политического развития России в 2011 – 2013 гг. Кризис и трансформация российского авторитаризма» ставит своей целью описать основные противоречия и развилки, проливающие свет на причины и условия «крымского» разворота. Обсуждению этих проблем был посвящен и Круглый стол, организованный «Либеральной миссией» и Международным обществом «Мемориал». В обсуждении приняли участие некоторые авторы доклада – Кирилл Рогов, Александр Кынев, Мария Липман, Дмитрий Орешкин, Григорий Охотин, а также другие независимые эксперты. В их числе был и Борис Дубин – выступление на Круглом столе стало одним из последних его публичных высказываний: в августе выдающийся социолог, переводчик и культуролог скончался. Вел Круглый стол вице-президент Фонда «Либеральная миссия» Игорь Клямкин.

Игорь КЛЯМКИН:

     Добрый вечер, коллеги! Наш сегодняшний Круглый стол посвящен событиям уже прошедшим, завершившимся. А именно, событиям 2011 – 2013 годов. Анализ этих событий и обозначившихся в них тенденций и составляет основное содержание  вынесенного  на обсуждение доклада, который подготовлен группой экспертов во главе с Кириллом Юрьевичем Роговым.

Можно, конечно, сказать, что это уже история. Можно сказать, что в 2014 году ситуация принципиально изменилась – прежде всего, в результате украинских событий и реакции на них России. Но нельзя ведь и не признать, что каких-то существенных трансформаций российского политического режима под воздействием этих событий не произошло. В своих основных параметрах он сложился как раз в 2012 – 2013 годах. Все, что происходило после, принципиально в нем почти ничего не меняло. То есть в то время сформировался политический режим, при котором мы живем и сейчас, а потому и разговор предстоит не только о недавнем прошлом, но и о настоящем, которое из этого прошлого произросло.

Кирилл РОГОВ: 
«Формально политический режим в результате предпринятых в 2012 – 2013 годах реформ как бы вернулся к дизайну начала 2000-х годов, но за этим фасадом кроется совершенно другой уровень консолидации правоохранительной системы и всей исполнительной власти»

Идея этого доклада возникла уже довольно давно. Как мне представляется, у нас в России в экспертном поле мало экспертных аналитических форматов. И нам показалось, что было бы неплохо, если бы появлялись такие регулярные доклады, суммирующие то, что происходит в политическом развитии страны за определенный период. И вот мы предприняли попытку сделать это.

В основу доклада легли очерки-главы, написанные участниками этого проекта, и помимо некоторых присутствующих здесь это еще Григорий Голосов, Владимир Пастухов и Ростислав Туровский. Кроме того, в докладе использованы также материалы регулярных ситуационных анализов, которые мы проводили в Фонде «Либеральная миссия» и в которых участвовали многие здесь присутствующие. Это и Михаил Эгонович Дмитриев, и Лев Дмитриевич Гудков, и другие видные эксперты.

Доклад было трудно закончить. Он должен был сначала иметь более короткую перспективу. Но было видно, что изменения, происходившие в 2012 – 2013 годах, не были завершены. Например, если бы мы описали изменения в политической системе по итогам 2012 года, то уже к концу 2013 года эта картина не имела бы никакого смысла, Политические изменения 2012 года были радикально пересмотрены в 2013-м, Реакция развивалась по спирали. Но украинский кризис и события начала 2014 года, как представляется, подвели черту под периодом начальной политической реакции 2012–2013 годов. Таким образом, предмет доклада – это преимущественно последствия выборов 2011 – 2012 годов, спровоцировавших массовые протестные выступления, – реакция на эти события, изменения в политической системе и политическом ландшафте, ограниченные, с другой стороны,  аннексией Крыма.

С одной стороны, действительно, как будто бы то, о чем мы говорим в докладе, ушло в историю. С другой стороны, мне кажется, что с этой метафорой надо быть осторожным. Мы каждый раз пытаемся выстроить понимание прошлого из той точки, в которой сейчас находимся. Именно поэтому следующие события оказываются для нас часто неожиданными, и мы вновь ищем краеугольный камень, который отбросили в прошлый раз. И здесь я бы хотел перейти к одному из важнейших утверждений этого доклада: исходной точкой, исходным толчком не только тех событий, что разворачивались в 2011 – 2012 годах, но и той траектории, по которой двинулась российская история в 2013-м и 2014-м, является кризис политической системы, признаки которого проявились в конце 2011-го – начале 2012 года.

Это был настоящий кризис политической системы, хотя он носил и не крайне острые формы. Три проявления этого кризиса обозначены в докладе: это резкое падение рейтингов, прежде всего, рейтингов Путина в 2011 году, что отражало общее падение доверия к текущему политическому режиму. Второй признак – это фактическая неудача «Единой России» на выборах 2011 года, когда она не сумела подтвердить свой статус доминирующей партии даже исходя из официальных итогов выборов. И третье это, собственно, массовые протесты, масштаб которых, как мне представляется после этой работы, был нами в свое время даже недооценен. (Так, данные по выступлениям 10 декабря 2011 года показывают, что, по всей видимости, московские протестующие по численности составляли не больше трети от тех, кто вышел в этот день на улицы по стране, что было в силу определенных информационных искажений не очень понятно).

Предыдущая политическая реформа 2000-х годов выстраивала политическую систему, которая опиралась на два ключевых институциональных механизма. Первый – то, что можно назвать суперрепрезентализм, когда исполнительная власть безусловно доминирует в политической системе и не ограничена другими ветвями власти. Второй – это режим правящей (доминирующей) партии. Мы можем говорить о кризисе политической системы именно потому, что легитимность двух этих механизмов была поставлена под сомнение событиями конца 2011-го – начала 2012-го годов. Доминирующая партия не получила абсолютного большинства на выборах (495), а ее официальный результат был поставлен под сомнение. Президентская власть также оказалась в известном смысле поставленной под сомнение: под сомнение была поставлено легитимность ее безраздельного доминирования.

Этот кризис был связан с довольно значительными изменениями в общественном спросе, в политических запросах, которые проявили себя в посткризисном периоде (2010–2011 гг.). Была поставлена под сомнение как бы насаждавшаяся и принимавшаяся обществом в 2000-е годы модель вертикального управления, жесткой властной иерархии. И наоборот – обозначил себя спрос на перераспределение властных полномочий, на децентрализацию. Значительно упала вера в эффективность той системы, которая выстраивалась. Это проявилось, в частности, в том, что сильно снизились ожидания людей на фоне относительно хороших экономических показателей. В этом тоже проявлялась происходившая переоценка эффективности той политической системы, которая сложилась в 2000-е годы и которая теперь была поставлена под сомнение.

Еще одним фактором, который стимулировал этот кризис, стала ситуация 2012 года, когда произошло резкое замедление экономического роста и стало ясно, что хотя цены на нефть находятся на максимальных уровнях, они больше не являются двигателем экономического роста, Это также ставило под сомнение возможность дальнейшего существования мягкого авторитаризма и того, можно сказать, авторитарного консенсуса, который сложился во второй половине 2000-х годов.

Мягкий политический кризис 2011 – 2012 годов стал причиной, с одной стороны, всем известных протестов, с другой стороны – последовавших за ними интенсивных изменениях политического режима. Была проведена новая политическая реформа, как мы знаем, и был предпринят еще целый ряд шагов по обеспечению лояльности элит, ограничению возможностей оппозиции, наступлению на гражданские права, на средства массовой информации, на НКО. Кроме того, был дан старт – и это тоже принципиально ново по сравнению с предыдущим периодом существования российского авторитарного режима попыткам идеологизации этого режима, Режим начал насаждать некую идеологию, в центре которой оказалась мысль о противопоставленности его ценностных ориентиров западным.

На самом деле, на протяжении 2006 – 2007 годов была предпринята некая репетиция такого изменения режима – так называемая «путинская первая контрреволюция», старт которой был дан «оранжевой революцией» на Украине, Уже тогда были отчасти обрисованы основные мотивы и черты, репрессивные идеи, которые мы увидим потом в 2012-м и 2013 годах. Это и первые законы против НКО, это и ужесточение отдельных законодательных норм, которые криминализуют некоторые виды политической деятельности, поправки в антиэкстремистский пакет и также массированная антизападная пропаганда.

Если посмотреть на данные Левада-Центра, то мы увидим очень показательную динамику отношения к Западу. Оно резко ухудшается в 2006 – 2007 годах, достигает дна в 2008 году, когда разворачивается Грузинская война. В «медведевский» период отношение к Западу восстанавливается, выходит на уровни, которые были характерны для начала 2000-х годов, но с 2012 года вновь начинается резкое ухудшение, которое уже выходит на новые рубежи.

Один из важнейших, на мой взгляд, выводов, имеющийся в докладе, связан с описанием роли административного правоприменения. Тема эта раскрыта в разделе, написанном Владимиром Пастуховым. Эта система отражает установления политического контроля над судебной и правоохранительной сферой, контроля исполнительной власти, что и становится ключевой характеристикой политического режима этого типа. Ключевым элементом системы правоохранения становятся не суд и даже не обвинение, а оперативные службы, готовящие материал, который потом передается государственному обвинению, парафируется им, а затем подтверждается судом. В результате оперативные службы, непосредственно входящие в структуру органов государственной власти, оказываются ключевым элементом, определяют все дальнейшее. А судебная система оказывается не просто подконтрольной исполнительной власти, но становится неким ее административным звеном.

Этот механизм очень важен для понимания того, как устроен политический режим. Формально политическая система (в результате предпринятых в 2012 – 2013 годах реформ) как бы вернулась к тому дизайну, который был в начале 2000-х годов: выборы губернаторов, половина Думы избирается по мажоритарным округам, немножко либерализованы правила регистрации партий. Но за этим фасадом кроется совершенно другой уровень консолидации правоохранительной системы и всей исполнительной власти.

В результате нормы, как бы направленные на либерализацию системы, носят по сути декоративный и фиктивный характер. Например, при том что выборность губернаторов восстановлена, де факто исполнительная власть пытается сохранить тот порядок, который был в конце 2000-х годов, когда региональные администрации рассматривались как часть единой системы органов исполнительной власти. То есть когда перестала действовать вторая часть 77-й статьи Конституции, и они перестали рассматриваться в пределах их полномочий в качестве автономных субъектов. Здесь есть явное противоречие – между выборным статусом и фактической позицией федерального чиновника. И такая противоречивая система может существовать только в условиях, когда реальный политический баланс постоянно контролируется и поддерживается еще одним институтом – правоохранительной системой, превращенной в систему правового администрирования.

Ну вот, пожалуй, я на этом остановлюсь, предоставив коллегам высказаться по их разделам и по тем секторам, которые они освещали. И так как мы говорили про политическую систему и ее дизайн, то, может быть, передать слово Александру Кыневу?

     Игорь КЛЯМКИН:

     Пожалуйста, Александр Владимирович.

 

Александр КЫНЕВ:

«Политические проблемы, с которыми борется наша власть, представляют собой побочные эффекты ее собственных действий»

На самом деле, то, что в названии круглого стола присутствует Крым, конечно, не случайно. Но всё же фактор Крыма как символ того, что мы вступили в какую-то совершенно другую эпоху, я бы не переоценивал. Если смотреть на ситуацию изнутри, то Крым не изменил никаких тенденций, сложившихся за последние несколько лет. Крымский кризис – это просто дополнительная специя к уже готовому блюду, дополнительный ингредиент.

В сфере изменения дизайна политических институтов власть действовала и действует предельно реактивно – исключительно в режиме ответных мер на проблемы, с которыми она сталкивается. В результате, практически всё, что мы наблюдаем за эти годы, подтверждает: главный источник проблем, с которыми борется власть, –  она сама, а проблемы – это побочные эффекты ее предыдущих решений, которые принимались без соответствующей проработки.

Был блестящий доклад Михаила Эгоновича Дмитриева, который продемонстрировал изменение отношения к режиму и персональных рейтингов, проанализировал изменение структуры общества в 2011 году. К этому добавились внешнеполитические факторы – общие волны нестабильности. В 2011 – 2012 годах протесты прошли по всему миру: они были и в Азии, и в Африке, и в Латинской Америке, и в Европе. Но был «вклад» и наш собственный: это отмена выборности губернаторов и ограниченная партийность, когда в результате отмены выборов губернаторов центр уничтожил одну из электоральных опор, которая обеспечивала значительную часть голосов.

До этого существовало четыре базовые части, которые обеспечивали преимущество условно доминантной партии. (Условно доминантной эту партию можно назвать, потому что в реальности оне не правящая, она ничего не решает, решает Путин.) В этой конструкции первой базовой частью был отец-основатель – Путин с его рейтингами, второй ее частью были губернаторы с их личными рейтингами, с их личными электоральными машинами, а третьей частью были инкорпорированные в эту систему мэры. Четвертый элемент – собственно административный ресурс.

Борясь за контроль над региональными элитами и над региональными экономиками, власть к концу 2011 года фактически обнулила ресурс второй и третьей составляющей этой конструкции. И остались – ресурс №1 и ресурс №4. Как я считаю, это   свою очередь дополнительно повлияло на падение рейтингов и самого Путина. Потому что когда начинаешь отвечать за все, происходит своего рода конвекция. Кроме этого, резко выросла нагрузка на админресурс. Может быть, его доля в соотношении с явкой и не увеличилась, но база, к которой он добавлялся, уменьшилась, поэтому он стал более очевиден.

И вторая причина – это дальнейшее ограничение конкуренции. Было сокращено количество партий для упрощения контроля. Семь партий: вроде бы меньше лидеров – проще договариваться. Но это привело к тому, что началась концентрация протеста вокруг тех, кто остался. И мы получили ситуацию стратегии «Голосуй за любую другую партию» и затем некие намеки на мутацию партий-сателлитов. Вспомните, как в конце 2011-го – 2012 году вели себя КПРФ, «Справедливая Россия».

И что сделала власть после акций протеста зимы 2011/2012? В сфере институциональной она попыталась, насколько возможно, реанимировать утраченный личный ресурс губернаторов, стремясь вернуть некую процедуру, отдаленно напоминающую выборы. Фактически это процедура референдумного типа. Кроме того, изменили партийное законодательство, пытаясь размыть протестные голоса, чтобы в корне уничтожить стратегию «Голосуй за любую другую партию». И это было важно для власти: было важно вернуть системные партии в «стойло».

Весной и в начале лета 2012 года думские партии голосовали против большинства вносимых одиозных законопроектов. И, по сути, все эти законы могли быть приняты просто голосами «Единой России». Но было важно заставить голосовать за них системную оппозицию, чтобы повязать круговой порукой и лишить протестного избирателя какого бы то ни было мотива голосования за эти партии. Сопротивление системных партий сломали где-то в сентябре 2012 года. Рубиконом стало дело Гудкова. Именно после дела Гудкова фрондерство в Думе закончилось.

На мой взгляд, тот факт, что лидеры системных партий фактически лишили себя политического будущего, – это диагноз всей политической элите. Если посмотреть на историю других авторитарных режимов, то мутация сателлитов в момент, когда по каким-то причинам ослабевает существовавшая авторитарная модель, – это массовый сценарий. И его возможность существовала бы, если бы лидеры системных партий проявили хоть немного политической воли и дальнозоркости. Свой шанс они упустили,  думаю, навсегда. И во многом их авторитет в  элитах утрачен.

При этом, борясь с системными партиями, – а именно для борьбы с ними был изменен закон «О политических партиях», – власть, конечно, сильно перегнула палку. Они оказались под двойным ударом. С одной стороны, либерализация открыла условия для регистрации новых политических проектов. И голоса стали уходить. Совершенно очевидно, что Прохоров в Москве получил часть голосов избирателей, которые прежде голосовали за КПРФ.

Дело не в идеологии, дело в том, что голосовать было не за кого. Вот в первую очередь стали уходить они. Дополнительно это сознательно стали усиливать гигантским потоком спойлеров, которыми в 12-м, 13-м годах стали партии, зарегистрированные с названиями типа смешения:  КПСС, «За справедливость!», «Коммунисты России» и так далее и тому подобное. Но, кроме того, получилось, что, с одной стороны, вот эти системные партии, они себя деморализовали, дискредитировали в глазах протестного электората. А с другой стороны, они не могли получить властного ресурса, просто потому, что если можно голосовать за партию самого Путина, зачем голосовать за партию сторонников Путина.

Ну, в общем, здесь все совершенно понятно и очевидно. И то, что мы наблюдали в прошлом году, когда началась диффузия всех системных партий. Элиты, которые силой заставляли в них вступать, стали искать новых партнеров. Особенно когда эти отношения были не очень хорошо сложены. И затронуло это, в первую очередь, саму «Единую Россию».

Следующий акт спектакля – это уже борьба с побочными эффектами этих перемен 12-го года. После того, как становится понятно, что началась диффузия, элиты поплыли из всех старых партий, – все новые партии – это осколки старых. Посмотрите списки «Гражданской платформы». Это бывшие единоросы, бывшие ЛДПРовцы, бывшие эсеры, новых людей там практически нет. Посмотрите партию «Родина» в регионах, так называемую. Это не старая партия «Родина». Старой «Родины» давно нет, там люди ушли в бизнес, вступили в «Единую Россию», куда угодно. Новая «Родина» в основном тоже выходцы из «Единой России» и из «Справедливой» и других партий. То есть в основном стройматериал пошел оттуда. И возникла ситуация, когда мы это увидели, началась паника в прошлом году, и уже на этапе регистрации начались зачистки. То есть в этом смысле рубикон прошлого года – 3 июля, арест Урлашова. Чем этот год отличается от прошлого, кстати. Вот в том году Урлашова арестовали 3-го июля, а в этом году аресты кандидатов начались в феврале. То есть прошлый год настолько напугал, что в этом году все те же самые действия, даже более жесткие, начались на несколько месяцев раньше.

И что получилось? С одной стороны, системные партии под ударом, они ослаблены. Против них работает и новая оппозиция, и власть одновременно. То есть они под двойным ударом. Вместе с тем власть сама испугана. И возникает парадоксальная ситуация, складывается практически альянс старых системных партий, которые начинают бояться новых игроков больше, чем старой власти, потому что с ней-то отношения выстроены, с ней уже отлажен некий механизм – ясно и о чем торговаться, и как торговаться. И на наших глазах старые системные партии превращаются чуть не в авангард новой государственной политики, полностью отказавшись от всех своих прежних установок.

В этом смысле даже такая условно новая партия как «Родина», объявившая себя «спецназом Путина», более чем показательна. Они уже борются не за протест, они уже борются за лояльность трону. После того как Навальный получает свои 27%, после побед в кампаниях по выборам на пост мэра Ройзмана, Ширшиной, что происходит? Власть понимает, что она перегнула палку, что она слишком ослабила старые системные партии. А угроза-то исходит не от них. Угроза теперь – новые игроки.

Концепция меняется. «Закон Клишаса», направленный на удержание ослабевающих позиций партии «Единая Россия», принимается в первом чтении через неделю после выборов 8 сентября прошлого года. Резко сокращается количество депутатов, избираемых от политических партий, на всех уровнях. Доля их падает с 50 до 25%. Для Москвы разрешают вообще полностью отменить списки. Чуть позже вводят драконовские правила регистрации, отнимают у партий льготы при регистрации кандидатов. Вводят требование сбора 3% подписей – самый высокий барьер за последние 25 лет. Столь жестких условий регистрации кандидатов не было никогда.

Главная цель – по возможности рассеять, остановить эту новую волну, замедлить ее пришествие в политическую жизнь. При этом пытаются умиротворить, спасти, насколько это возможно, остатки старых партий, оградить их от дальнейшего осыпания. Они начинают получать посты губернаторов. Практически на их сохранение работает новая система регистрации кандидатов.

Подобный курс можно назвать курсом на департизацию общественной жизни. Но он, опять-таки, будет иметь побочные эффекты, как и все предыдущие действия власти.

Итак, сейчас мы наблюдаем картину, которая ведет к тому, что можно назвать энтропией системы во всех ее видах. Новые партии все равно уже созданы, новые политики заявили о себе. Их можно сажать, определять под домашние аресты или давать реальные сроки. Но эти люди уже фактически существуют. И, как показывает практика последних лет, все яркие лидеры были «раскручены» самой властью. И Навальный, и Ройзман, и Быков, они были созданы борьбой власти с ними. То есть это она их создала, она их породила своим неумением работать с общественным мнением. Все равно они будут появляться.

К чему приведут новые меры? Старые системные партии все равно будут ослабевать. Данные прошлого года говорят о том, что под наибольшим ударом оказались «Справедливая Россия» и ЛДПР. По сравнению с декабрем 2011 года эсеры потеряли на региональных выборах от половины до двух третей голосов. КПРФ стала более активно терять голоса в региональных центрах, чем на периферии. Это говорит о том, что именно в городах был основной объем бонусов, которые они получали, в принципе голосуя за любую другую партию. Появляется альтернатива, голосуют за других.

Таким образом, вроде бы старые системные партии пытаются спасти. Но понятно, что спасти очень тяжело. Поэтому что будет происходить? Будут предприниматься попытки их перезагрузить. Поскольку обновление неизбежно, и они его притормаживают, то будут пытаться победить в процессе. Как? Возглавить его. Поэтому, конечно, одна из перспектив ближайшего времени – это, скажем так, перезагрузка системных партий. Возможно, будут сделаны попытки «высадить» в них каких-то политических лидеров. И здесь как раз не случайно появляется закон о 17 местах в Совете Федерации. Я думаю, что возможна перезагрузка КПРФ, ЛДПР. Хотя и не очень понимаю, как можно перезагрузить ЛДПР, партию лидерского типа. Не знаю, что будет со «Справедливой Россией» в подобных условиях.

Скорее всего, власть постарается делегировать в ближайшие годы каких-то людей из своих внутренних рядов как предложенные сверху электорату некие условно новые предложения. Дескать, вот посмотрите, какие замечательные, хорошие люди. При этом департизация и ослабление влияния партий будет резко усиливать губернаторов. Сегодня губернаторы резко институционально усиливаются за счет, во-первых, смены статуса. Понятно, что прямая легитимность выше косвенной, даже если это референдумы. Но при этом качество губернаторского корпуса не растет, потому что нет конкуренции. Получается усиление власти без изменения качества. При этом резко возрастают возможности губернаторов влиять на федеральный центр.

В следующей Госдуме, формирующейся по смешанной системе, 50% мест будут определяться губернаторами. Они, в первую очередь, а уже никак не Москва, станут решать, кто будет депутатом от округа. Два возможных институциональных противовеса губернаторам – законодательные собрания и местное самоуправление. Никакого намека на усиление заксобраний нет. Они ослабевают. Очевиден всеобщий тренд на департизацию, на депрофессионализацию региональных парламентов. Уменьшается количество депутатов, работающих на профессиональной основе. Фактически уничтожаются и многие элементы самоуправления.

Таким образом, два естественных противовеса губернаторам не до конца, но почти, во многих регионах обнуляются. Видимо, делается ставка на силовиков. Но силовики – это тоже такой специфический ресурс, который где-то работает, где-то нет и для которого характерна тенденция вступать в систему сговора и круговой поруки. С учетом этого взгляните на динамику по регионам. Год-два начальник милиции еще может как-то конфликтовать с губернатором, но очень быстро отношения вступают во вполне дружественную фазу.

Так или иначе, влияние губернаторов начинает по всем позициям очень резко возрастать. И оно сегодня ничем не компенсируется. То есть центр, получается, обрубает линии связи региона с центром, потому что каждая дополнительная связь – партийная, корпоративная – укрепляет единство страны. И то же местное самоуправление, которое апеллирует почти всегда к Москве, защищаясь от губернатора, – это тоже фактор, работающий на единство страны. И вот все линии обрубаются, а остается одна-единственная линия «центр – губернатор».

Мне в этой связи вспоминается Советский Союз и Съезд Народных Депутатов СССР. Базовой поддержкой власти тогда были народные депутаты от Средней Азии. «Агрессивно-послушное большинство» – это они и были, собственно говоря, люди, которые голосовали за всё. Как только система затрещала по швам, республики Средней Азии отделились и стали самодостаточными государствами. То есть получается, что система, обрубая параллельные линии связи регионов с центром, резко увеличивает политические риски, потому что все начинает висеть только на одной оставшейся нити «центр – регионы». Риск дестабилизации в случае неблагоприятной обстановки резко возрастает.

Сегодня центр, может быть, пока еще не до конца осознаёт эту угрозу, но я думаю, что скоро она станет первоочередной. И Крым как раз ее усиливает.

Возвращаюсь к тому, с чего начинал. Ведь тренд на рост, скажем, региональной идентичности, тоже существует. Это видно и по лозунгам, пусть и региональным. Это видно и потому, что, пытаясь уйти от той же «Единой России», власть начинает задумываться о том, как же выйти к людям, чтобы получить голоса. И выходят на некие бренды, привязанные к проблематике конкретного региона. Ну, «Моя Москва», «Не моя Москва» и так далее. Это попытка искать опору в региональной идентичности – а больше искать негде.

Вот анекдотичный случай, но он очень показательный. В прошлом году делегат от «Справедливой России» в Бурятии шел на выборы в народный хурал под лозунгом «Бурятия превыше всего». По этому поводу уже было высказано много саркастических замечаний, но слов из песни не выкинешь. Даже если это немецкий гимн. И вот сейчас выборы губернаторов, и мы наблюдаем картину, когда вновь власти со страшной силой боятся принципа домино. Допустим конкуренцию в одном регионе – опасаемся, что посыпется в других, что это будет примером для десяти местных оппозиционеров, чтобы баллотироваться.

В действительности сегодня, в чем я абсолютно убежден, могут быть выгодны реально конкурентные выборы в нескольких регионах, потому что политическая конкуренция – одна из немногих вещей, которая может ослаблять губернаторов и служить элементом сдерживания чрезмерного усиления региональных автократий. Но пока понимания этого, к сожалению, не очень много. Плюс нынешней системы в том, что, хотя делается попытка ослабить партии как институт, нивелировать их политическую роль, за счет мажоритарной части новые политики будут появляться. Пусть им будут мешать, их будут сажать, их не будут регистрировать. Во многом на борьбе с этим они и будут появляться.

Поэтому, на мой взгляд, впереди некое вызревание новых лидеров, возможная перезагрузка старых партий под фактическим кураторством администрации президента. Будет расти региональная идентичность. А во что это сложится, в конечном счете, будет зависеть от множества других факторов, в том числе и внешнеэкономических, от последствий санкций и всего остального.

        Игорь КЛЯМКИН:

        Спасибо, Александр Владимирович. Теперь Дмитрий Борисович Орешкин.

 

Дмитрий ОРЕШКИН:

«В России идет грозящий распадом страны процесс подспудного размежевания ценностных интенций и приоритетов, и в этой ситуации сохранять власть над “уходящими в Европу” крупными городами Кремлю приходится с помощью  “азиатских ухваток”».  

Спасибо. Многое из того, что сказал Александр, подтверждается данными, которые получили мы. Чтобы не повторять очевидное, попробую сконцентрироваться на конкретном примере московских событий в 2011-м и 2013 годах. В Москве в 2011 году, после выборов в Госдуму, общество проснулось. Но, похоже, ненадолго.   Мы давно говорили о том, что выборы фальсифицированы. И было понятно даже, в какой примерно мере они фальсифицированы. Но это не волновало общественное мнение.  И вдруг – в начале 2011 года – пробудился интерес. 

Нами еще в 2008–2009 годах была предложена идея организовать выборочную проверку подсчета голосов на части избирательных участков. Например, на пяти процентах от их общего количества. Чтобы взять там процесс под контроль независимых наблюдателей, которые  постараются не допустить хотя бы самых грубых приписок. И затем сравнить, какие результаты получились на нашей подконтрольной выборке и какие – на оставшихся без квалифицированного наблюдения 95% участков.   

Сначала эта простая  мысль мало у кого вызывала интерес. И вдруг весной 2011 года  ко мне пришли несколько немолодых членов  участковых избирательных комиссий (!!) и сказали: «Надоело врать, давайте попробуем вашу выборочную стратегию». Так сам по себе снизу зародился гражданский проект, который сначала назывался «Пять процентов правды», а потом превратился в целое общественное движение – «Гражданин Наблюдатель».

Мы выбрали свои 5% участковых избирательных комиссий, или, сокращенно, УИК, самым простым способом: попросили  наблюдателей идти  на каждый двадцатый  (по порядковому номеру)  участок. Для Москвы эта первичная выборка составила около 160 участков. Конечно, выдержать  идеальную чистоту эксперимента не удалось. Примерно с сорока УИК наблюдателей незаконно выгнали; часть из них обиженно ушли домой, а часть, согласно заранее разработанному «плану Б», просто перешли работать на  ближайший участок по соседству.  В итоге   «под наблюдением» осталось около 140 УИК. 

Отчеты волонтеров (итоговые протоколы) удалось получить со 131 участка.  То есть в итоге выборка  охватила  чуть менее четырех процентов московских участков и отступила от принципа «каждый двадцатый». Но сохранила в целом случайный репрезентативный характер. 

Когда обработали итоговые протоколы,  получилось, что в среднем по нашей выборке  «Единая Россия» набрала 30,3% голосов. А ее официальный итог по всей Москве составил 46,6%. Разница на 16–17 процентных пунктов!  Расхождение до 2–3% можно было бы с грехом пополам объяснить ошибкой выборочного метода,  но 17%  – это уже ни в какие ворота. 

Интересно, что на этих же выборах в Москве было еще 255 участков  (примерно 7%  от общего числа),  где работали  так называемые КОИБы –устройства, которые сканируют бюллетени и формируют свои собственные электронные протоколы. Они также ограничивают самый грубый и вульгарный фальсификат, связанный с переписыванием протоколов. Бумажный протокол при отсутствии контроля переписать не проблема, а электронный – намного сложнее; требуется довольно высокая квалификация, которой члены участковых избирательных комиссий обычно не обладают.   

Так вот, на 255 участках с КОИБами  (без присутствия на них «Гражданина Наблюдателя»)  партия «Единая Россия»  получила в среднем 29,9%. Как видите, совпадение почти идеальное: 30,3% наша выборка и 29,9%  независимая от нас. Расхождение в рамках интервала доверия выборочного метода. Аналогично и по остальным партиям. На подконтрольных «Гражданину Наблюдателю» участках они набрали  примерно на 4 процентных пункта больше, чем по официальным результатам для всей Москвы. И на выборке по КОИБ то же самое. Речь о четырех «альтернативных» партиях: КПРФ, ЛДПР, «Справедливая Россия»,  «Яблоко». Попросту говоря, у них срезали примерно по 4 процентных пункта.  4 х 4 = 16;  вот эти 16 (или 17, учитывая ошибку выборочной оценки, разница несущественная) процентных пунктов и всплыли к копилке  «Единой России».   

Иными словами, две независимые, организованные по разному принципу,  выборки  показали,  что из общего официального московского результата «ЕР» в 46,6% треть (16–17%) есть плод заурядного электорального жульничества.  Настоящий результат этой  партии в Москве был около 30% – что, впрочем, тоже немало. По сравнению с эпохой Вешнякова, когда фальсификационное перераспределение голосов не выходило за рамки коридора  в 3–4 процентных пункта,  масштаб приписок в эпоху Чурова увеличился   примерно вчетверо. Раньше или позже общество не могло не почувствовать разницы.

Оно  почувствовало ее  в 2011 году.  По крайней мере, в Москве.

Новость состояла в том, что в 2011 году контролерами на участки пошли в основном молодые, образованные, свободные от партийного фанатизма люди, глубоко погруженные  в Интернет. Хотя сам проект затевался, скорее, раздраженными профессионалами, которые хорошо знали электоральную кухню и понимали, как там рисуются нужные цифры. Для молодежи неприкрытый цинизм процедуры оказался в новинку. Социальные сети были заполнены наглядными  свидетельствами того, что волонтеры увидели за сценой. Информация мгновенно разлетелась по Москве. И через день  десятки тысяч вышли на  спонтанный протест.  

Он не был «партийным» – он был общегражданским. Москвичи осознали, что их всех – вне зависимости от идейных пристрастий – держат за идиотов. Националисты вышли на протест рядом с коммунистами, либералами и социал-демократами.  Это была демонстрация общей обиды –но вовсе не знак конструктивного консенсуса по поводу того, какой политики следует придерживаться завтра или послезавтра. «Верните честные выборы!» – по конструктивности  это напоминает требование интеллигента вернуть кошелек, обращенное к компании торжествующих гопников в электричке.

Однако оно прозвучало громкое и коллективно, а не как у Марии Гайдар и Ильи Яшина на мосту за несколько лет до того. И, надо отдать должное, московская власть среагировала. А ведь до того условный «московский интеллигент» вообще не желал замечать, что у него что-то украли. А тут вдруг встрепенулся. По советской традиции, за такое можно было бы и по очкам схлопотать, но городской менеджмент предпочел не обострять отношений.

 К президентским выборам в марте 2012 года тупого переписывания протоколов в Москве уже практически не наблюдалось!  Понятное дело, взамен была изобретена новая технология фальсификаций – через предприятия  «непрерывного производственного цикла», которых до того в Москве почему-то не было. А тут вдруг они появились десятками, включая торговую сеть «Техносила», магазины «РИО» и даже пищеблок Московского государственного университета. Однако фальсификационная эффективность этих «предприятий»  вдвое – втрое  ниже, чем переписывание протоколов.  Организационных хлопот, позора и рисков заметно больше, а количественный «приварок»  меньше.       

Важно, и – это надо особо подчеркнуть, – что изменения произошли только в Москве. Во всей прочей России всё осталось как прежде. Власть идет на уступки лишь там, где встречает сопротивление. Пока – только в столице.

  И вот официальные результаты Владимира Путина в марте 2012 года  в Москве составили 47%. Наблюдателей во время президентских выборов стало на порядок больше: людям понравилась технология. Просто, конкретно и эффективно. Без партийных заморочек. На тех участках, где волонтеры контролировали процесс, Путин получил 45% голосов – это на 2 процентных пункта ниже среднемосковского. При этом наблюдатели часто фиксировали «вбросы», «карусели», подвоз трудящихся таджиков со списками участников «непрерывного производственного цикла»  и т.п.

Беда в том, что если пачку  бюллетеней удалось каким-то образом пропихнуть в ящик, то назад уже не вынешь и ничего не докажешь. Наблюдатели видят, что было нарушение, а председатель и секретарь комиссии не видят. И хоть в лепешку расшибись. В случае «ночного» (апостериорного) переписывания протокола ситуация проще: у наблюдателя на руках остается копия первичного протокола, и он  (хотя в суде его все равно слушать не станут) может точно определить, кому и сколько на его участке приписали и сколько у кого украли. В случае с «дневными» нарушениями такой возможности нет – точные расчеты невозможны.   

Так или иначе, понятно, что даже те 45% Путина, которые московские  наблюдатели зафиксировали на подконтрольных участках, – цифра несколько завышенная за счет трудно исчисляемого «дневного» фальсификата. Вероятнее всего, реальный московский  результат Путина был где-то между  40 и 45%. То есть  в марте  приписки уже  не превышали 5–7 процентных пунктов. Это в два–три раза скромнее, чем на  декабрьских выборах в Госдуму.

Но и это не самое важное. Важнее, что движение наблюдателей в Москве стремительно расширялось. На выборах мэра Москвы в сентябре 2013 года они уже взяли под контроль 63% избирательных участков города –больше половины. А в 2011 было меньше 4%! На этот раз говорить о выборке уже не приходится. Москва  распалась на две зоны. «Белая» – 63% участков, где имелись  наблюдатели и где, соответственно, можно было надеяться, что фальсификат был сведен к нулю, или минимизирован. И «серая» зона, где наблюдателей не было.

Официальные результаты по «белой» зоне дали 49,9% Собянину и 18,2% Навальному. В серой зоне у Собянина (тоже официально!)  получилось 54,2%. Соответственно у Навального 24 с хвостиком. Когда всё суммировалось, вышло, что у Собянина на круг 51,4%. Как раз столько, сколько надо. А у Навального в целом по городу  официальный итог  27,2%.

Итак, на выборах мэра  масштаб фальсификаций  резко уменьшился.  Тем не менее, расхождение между «белой» и «серой» зонами по Собянину превысили 4 процентных пункта. При таких больших объемах наблюдения расхождение, несомненно, статистически значимое. Надо иметь в виду, что дело касается деликатного вопроса о победе в первом туре. Если бы под общественным контролем были все сто процентов участков  («Белая Москва»), очень может быть, что официальный  результат Собянина составил бы чуть менее 50%.

Около 10 тысяч москвичей  прослушали специальные подготовительные курсы и  за свой счет, за счет своего личного времени, используя свои компьютеры, свои автомобили и мобильные телефоны обеспечили независимый контроль над  выборами. Что-то новое случилось с городом!  К тому же на выборах 2013 года впервые обозначился второй демографический пик  на графике голосующих. Пришли голосовать люди нового поколения, 30–40 лет. По спискам голосующих это несложно установить.

На графике видны два пика: основной – избиратели  старше 60 лет, пенсионеры;  потом в районе 50 лет следует глубокий провал активности,  и  после этого второй  пик – люди 30 – 40 лет.  Такого прежде не было. Пришла новая когорта. Она, собственно, в основном и сформировала корпус наблюдателей.

Возможно, это «эффект Навального» – политик нового поколения привлек на избирательные участки нового избирателя. Возможно, всё наоборот: в политическую  жизнь вошло новое поколение, и оно  нашло себе персонифицированное воплощение в образе  Навального.

Так или иначе, социум  в Москве  (пока только в Москве) впервые продемонстрировал желание и способность взять инициативу в свои руки и создать легальный механизм электорального контроля. Можно сказать, снизу вырос альтернативный «Народный Избирком», который не зависит от «вертикали» и дает немножко не те результаты, что показывают официальные структуры.

Есть о чем задуматься.  

Высшая аттестационная комиссия (ВАК), явно не справляется с контролем качества диссертаций. И  научное  сообщество в ответ создает альтернативную структуру контроля: «Диссернет» во главе с Сергеем Пархоменко.

ГИБДД не справляется с обязанностью обеспечивать равные права автовладельцам при эксплуатации автодорог. В качестве гражданской альтернативы  возникает  движение «Синие ведерки»  Петра Шкуматова, нацеленное на легальную борьбу с мигалками и другими привилегиями номенклатурного класса.  

Депутаты Московской городской думы,  которая была сформирована с помощью масштабных электоральных фальсификаций в 2009 году,  репрезентируют интересы не избирателей, а тех, кто реально обеспечил этих депутатов властью. То есть защищают интересы  (главным образом, коррупционные) «вертикали»,  или так называемого административного ресурса. В ответ естественным образом возникает альтернативная гражданская структура, которая называется «Народный депутат». Она репрезентирует ущемленные интересы москвичей. Ее персонифицирует Алексей Навальный.

Логика ясна: собираем необходимое по закону число подписей под идеей провести независимый аудит тарифов  жилищно-коммунального хозяйства.  Оставаясь в рамках легальности, Московская городская дума была бы обязана рассмотреть эту массовую инициативу и принять обоснованное решение по запросу   «Народного депутата».

Но нет, конечно. Независимый аудит тарифов ЖКХ лишает кормления слишком многих представителей  московской номенклатуры. Равно как и независимый контроль над «мигалками», над  качеством диссертаций или подсчетом голосов на выборах.  Власть  реагирует в техническом смысле по-разному, но одинаково в системном отношении: остановить, дискредитировать и спустить на тормозах альтернативные механизмы гражданского контроля.  Где-то локально уступив, как было с наиболее примитивными технологиями электоральных фальсификаций. Где-то, напротив, ужесточив репрессии против альтернативных лидеров, как это было с  Навальным. Где-то используя фальшивые  «гражданские структуры», как это было с движением «Пробок нет», созданным в качестве  номенклатурного спойлера к «Синим ведеркам». Где-то пытаясь просто обрезать активистам  доступ  к информации, как это было сделано с «Диссернетом».

Важно подчеркнуть три момента.

Во-первых, все эти хитрости используются только в Москве – потому что только в Москве альтернативные движения заявили о себе достаточно громко.  В провинции номенклатура отстаивает свои привилегии грубее и проще – запугивая и карая.

Во-вторых, у всех перечисленных оборонительных действий «вертикального» класса более или менее явно противозаконный характер.  Откровеннее на периферии,  более завуалированно в столице.

В-третьих, надо признать, на коротком горизонте планирования такая стратегия защиты властных интересов  оказалась достаточно эффективной.

 С 2013 года мы ничего нового не наблюдаем.  Город встрепенулся было – и опять заснул.  Надолго ли?   Картину сильно спутал украинский кризис, временно  переключивший внимание с внутренних проблем на внешние. Этого хватит на год?  На полгода?  На два?

А что дальше? Те 650 тысяч москвичей, которые голосовали за Навального, никуда не делись. Как и те 10 тысяч, которые выступили в качестве наблюдателей и воочию убедились, как устроена система власти.

Москва уже почувствовала, что ей тесно в системе Владимира Путина. Она все более осознанно ориентируется на то, что у нас неудачно именуют «европейской системой ценностей» (будто эта система отличается от того, чего хотят люди в Японии, Индии или Бразилии): коррупции поменьше, выборы почестнее, политика попрозрачнее, с пафосным враньем поаккуратнее…

В то же время значительная часть субъектов федерации (республик, национальных округов,  краев, областей)  пока и близко к этому не подошли. Путин, даже исходя из официальных электоральных данных, стал президентом  этой беспробудной (пока) провинции. В Чечне, исходя из чуровских данных, он  заручился  вдвое большей, по сравнению с Москвой,  долей поддержки: 99,8% против 47%. Не суть важно, каким именно  образом  были получены эти 99,8%. Мы примерно догадываемся, каким.Так или иначе, вот они, налицо. В Москве, очевидно, такие методы формирования электоральной отчетности уже не проходят. В этом-то и проблема!

  Кстати, в прямую противоположность Путину, Ельцин был как раз  отчетливо выраженным «президентом столиц». Если взять крупнейшие 10 городов страны, то даже в первом туре 1996 года, – а вы знаете, что чем крупнее город, тем сложнее  фальсифицировать электоральные данные, –Ельцин там набрал 52%, а Зюганов всего 18%. При этом в сельской провинции у них были практически одинаковые результаты – по 40 процентов с небольшим. Поскольку страна у нас урбанизированная, в городах  живет 73% населения,  в сумме сложилось так, что у Ельцина в первом туре оказалось 35%, у Зюганова 32%.

Не секрет, что  именно на  селе электоральные цифры сильнее всего зависят  от интересов и симпатий местных начальников. Так вот, в первом туре 1996 года село,  покорно подстроившись под интересы сохранившейся там партийной элиты, поддержало Зюганова. И закономерно проиграло городам, которые были настроены на перемены и поддержали Ельцина.

Сегодня ситуация прямо противоположная. В «столицах», будь то Питер, будь то Ярославль, будь то Нижний Новгород, Екатеринбург и так далее, Путин  систематически не добирает. Даже с учетом фальсификаций, которые там по необходимости носят довольно ограниченный характер: социокультурная среда мешает.  Можно приписать  7–10 процентных пункта, но не более. Зато в Чечне 99,8%. В Дагестане, Ингушетии, Башкирии, Татарстане – около 90%...  Да кто бы сомневался!   

То есть электорально наш президент держится за счет села. Как уж там  местная власть обеспечивает нужные результаты – это ее проблема. Факт тот, что пока обеспечивает. Меж тем города погружены в тяжкое раздумье.  Когда и если они, вслед за Москвой, начнут пробуждаться – вертикали конец.

Тогда во всей остроте вдруг и прорежется проблема, которую сегодня истеблишмент даже не хочет видеть или называть по имени. Ибо идет опасный процесс подспудного размежевания ценностных интенций.  Условная Москва и вслед за ней  «городская Россия» хотят идти (несколько  упрощая терминологию)  в Европу. Условная   Чечня («Кавказ»)  и вслед за ней «провинциальная Россия» в лице своих традиционалистских элит хотят идти в Азию.

Путин, еще недавно относительно благополучно балансировавший между этими расходящимися льдинами, сейчас все очевиднее сдвигает баланс к «азиатскому» краю.  Первой об этом сигнализировала электоральная география.  Второй, более громкий, сигнал дают события на Украине – где  он, не имея возможности легально (то есть в европейском правовом поле) использовать вооруженные силы, все очевиднее вынужден опираться на  неформальную лояльность кадыровских нукеров.

Третьим (и последним) шагом станет его неизбежная попытка удержать силовой контроль над «уходящими в Европу»  столицами  с помощью  все тех же «азиатских ухваток».  Не так уж важно, в конкретном  исполнении  кадыровских  головорезов или   «правильных  мужиков» с Уралвагонзавода.

Здесь весьма уместна аналогия, которую привел Александр Кынев, когда говорил, что на закате Советского Союза именно азиатские элиты за счет могучих ресурсов электоральной фальсификации демонстрировали «всенародную поддержку» СССР. На референдуме о сохранении Союза «истинно чеченский»  (если угодно – «истинно советский»)  результат показала тогдашняя Каракалпакская АССР – 99,8% за сохранении единого и неделимого. Видимо, потому, что, по аналогии с сегодняшней Чечней, тамошние элиты тоже остро понимали свою зависимость от московского Аллаха, который давал им деньги.   

А вот продвинутые западные территории, начиная с Прибалтики и в значительной степени включая  Москву с Ленинградом (это относится и  к молодым кадрам из ЦК и спецслужб), были настроены к совковой действительности гораздо критичнее. В конечном итоге именно Москва, как мы помним, и опрокинула сгнивший СССР – и все прогрессисты, как бы сейчас они ни раскаивались,  радостно внесли в этот закономерный процесс свой скромный вклад.

 Под сегодняшним Путиным, как под вчерашним Андроповым, понемногу и закономерно углубляется незаметная пока яма. Куда он в среднесрочной перспективе благополучно провалится вслед за предшественниками.  Да и бог бы с ним – если бы у нас была вменяемая и легитимная  альтернатива! Хотя бы на уровне тогдашнего Горбачева с его наивными  соображениями о перестройке.  Сейчас  ругать Горбачева  легко – и никто не скажет спасибо за то, что он удержал неизбежный распад Союза в более-менее бескровном русле, – как раз потому, что был  нерешительным,  экономически неквалифицированным – но безусловно легитимным(в системе приоритетов своего времени) и столичным лидером. Он отступал, выкручивался, врал, тянул резину – однако так или иначе следовал  беспощадной логике европейского рацио. Ему не хотелось бить грузин саперными лопатками  или  давить литовцев  танками – при   том что азиатская сущность сталинской империи этого недвусмысленно требовала.

Заранее развернувшись на Восток (чтобы не повторять ошибок «слабака» Горбачева), Путин уже сегодня не полностью легитимен. Если снять толстый пласт фальсификационных наслоений, то для  «русской России» его результат оказывается зажатым  где-то в интервале от 49 до 53%.    При официально представленной цифре в 63,3%. Если еще учесть и несомненно существенную, но никак  не исчисляемую  долю фальсификата в «азиатской России»,  то интервал доверия, скорее всего,  сползает на уровень между 45 и 50%.

Точнее сказать невозможно:  понятно, что 99,8% в Чечне – фейк, как и 92% в Дагестане.  Но  нет никакой формальной зацепки, чтобы более-менее правдоподобно оценить масштаб этого фейка.  Какая доля избирателей  действительно проголосовала бы за Путина в Чечне, если бы выборы там были организованы не по европейским даже, а хотя бы  по московским стандартам?  30%?   А может, 50%?  Или 75%?  А вдруг 20%?

Рациональный ответ так же немыслим и невозможен, как и ответ на вопрос о реальной электоральной  поддержке товарища Сталина в СССР.   Однако бесспорно, что  процесс смещения  приоритетов идет, и довольно быстро. Московские избиратели хотят, чтобы  их  голоса считали «по-честному»,  – что в этом странного?  Только то, что это уже европейский рациональный стандарт – в державе, построенной Сталиным на  азиатскихпринципах.  Как ни крути.

   Если же переходить к европейскому (условно!) контексту и к «реальной демократизации», то неизбежно вырастают риски территориального распада. Зачем Кадырову демократизация?  Наоборот!  Он не  хочет и не может позволить на своей территории политической конкуренции и тем более свободных выборов. Не только из властолюбия (что само собой), но и хотя бы потому, что  «свободная конкуренция» в тамошней социокультурной среде,  скорее всего,  приведет к взаимной резне кланов и, возможно, к быстрой электоральной победе забубенных радетелей какого-либо «самого справедливого  и прогрессивного» исламистского вероучения.

 Кремлю такого тоже хотелось бы в самую последнюю очередь. Поэтому лучше дать Кадырову султанское  право карать и миловать мимо закона и писаной Конституции плюс  два миллиарда долларов в год откупного, взамен получая стабильность на границе, рекрутов-нукеров в качестве неформальной личной гвардии для Путина и гарантированные 750 тысяч голосов (полтора-два процента участвующего в выборах электората России!)  на любых  федеральных выборах.

 Москва (как растущий социальный организм) борется за демократизацию – потому что это в ее интересах.  Путин не может идти ей навстречу, потому что это противоречит его властным интересам. Он без условного Востока и связанных с ним фальсификаций не набирает необходимой электоральной легитимности.  Демократические устремления москвичей объективно влекут за собой растущие риски распада государства.  Или как минимум нарастание межтерриториальных ценностных конфликтов.  Московский лозунг «Хватит кормить Кавказ!» – лишь частное и довольно примитивное проявление этого процесса. Обострение конфликта приоритетов выглядит неизбежным.

   Как видим, в  своей политической траектории Путин закономерно дрейфует к условному Кадырову  от условной Москвы.  Это  несложно было предсказать  уже 5–7 лет назад – просто потому, что близкий Путину СССР как  сталинский султанат был скроен именно по канонам условного Кадырова, но никак не по канонам  условного  Петербурга  – главного тогда агента  русской европеизации. В прошлой эпохе Петербург проиграл Сталину – и пал его явной жертвой. В новом цикле Москва, принявшая  эстафету у Питера, одолела   наследников Сталина на рубеже 1990-х годов и тем более победит  на рубеже 20-х годов текущего столетия.  Вопрос только во времени и цене победы.

 Мы переживаем трагическую и очень нестандартную ситуацию. Признаки всех системных угроз, о  которых давно предупреждали  вменяемые (рационально мыслящие) аналитики, начинают проявляться. Речь об угрозе экономической монополизации. Угрозе системной коррупции как механизма скупки лояльности элит и обеспечения единства бюрократии. Угрозе персонализации власти и разрушения сдерживающих институтов. Угрозе безальтернативной ориентации на трубопроводную империю и сырьевую иглу. Угрозе милитаризации. Угрозе деградации СМИ и культуры. Угрозе восстановления железного занавеса….

Короче – угрозе системного и предсказуемого отката назад в Азиопу, к традициям сталинского султаната с неизбежным закукливанием вокруг вертикали и более или менее скорым коллапсом. Со всеми печальными последствиями.

 Да, и  при таких условиях можно существовать. Но не слишком долго и не слишком успешно.  Как в случае с курением и алкоголем, немедленных  летальных последствий нет.  Особенно если не делать резких движений и не отрываться от дивана. На беду, коллективный Путин,  допоздна засидевшись перед телевизором, решил, что он и вправду неимоверно крут. И решил сделать решительный шаг –  в сторону Украины. Мол, доколе?! Иль русского царя бессильно слово? Или русский от побед отвык?!

Тут-то у него, сердешного, и отвалилась присохшая к ТВ-дивану задница.  Оно и понятно.  Коли экономика завязана на торговлю земляным маслом и пенькой, негоже подпаливать  усы главному покупателю и плевать ему в очи. Тем более если  у него же приобретается 100% оборудования для выкачивания этого самого масла…  

  Трубопроводная империя и сырьевой ресурс, которые мыслились как источники власти над трусливой буржуазной Европой,  обернулись своей противоположностью: способом зажать путинскую монополию в углу. Монополия на  власть, которая мыслилась как способ неограниченно манипулировать политикой, обернулась неприятной персональной ответственностью: это кто же наломал дров на Украине? Кто-кто… Будто сами не знаете.

 Ручная Дума, которая мыслилась как многоразовое резиновое изделие для штемпелевания указов со Старой площади, обернулась сборищем безответственных, скажем так, народных депутатов. А кто их туда набрал? 

А политические партии? А сама затея с маленькой победоносной войной на Украине разве не  оборачивается  в свою противоположность: войну длинную, кровавую, братоубийственную и, главное, отнюдь не победоносную?  То же самое со сказкой про «Новороссию». Вместо обещанных Дугиным и Прохановым восьми регионов, объединяющих Приднестровье,  Крым и так далее, в действительности имеем  сжимающийся   клочок «Лугандонии». Откуда распространяется  неприятный  запах позора  и поражения.

Ближайшие перспективы понятны. Коллективному Путину ничего не остается делать, кроме как завинчивать гайки.  Отступить за горы, за долы,  за леса, за моря, забыть про роскошные геополитические сказки и заняться укреплением своей любезной вертикали в одной отдельно взятой стране.   Гнобить продвинутую Москву.  Чистить элиты – чтобы не скинули с высокого крыльца.  Усиливать цензуру – чтобы не раскачивали галеру.  Раскручивать репрессии. Запугивать народишко, сажать оппозицию – чтобы не высовывалась и не вздумали честно  называть глупость глупостью и  провал провалом.  Реставрировать  железный занавес – чтобы  не шмыгали туда-сюда и не сравнивали условия жизни по ту и по эту сторону. Отжать валюту у бизнеса и  населения – чтобы не убегали туда, где им комфортней и безопасней, а служили Родине.  Желательно бесплатно.

Эпоха пряников кончается, начинается эпоха кнута. И вот здесь возникает вопрос, что делать нам. Как я понимаю, либеральная общественность переживает депрессию – как раз в момент, когда ее прогнозы начинают со всей очевидностью оправдываться.

Действительно, что делать  вменяемым людям в такой ситуации?

Во-первых,  не впадать в истерику. Уже нет смысла говорить о противодействии так называемых либералов и так называемых силовиков. Речь пошла о другом: о противодействии вменяемых людей и откровенно  невменяемых. Притом что сама власть все убедительней демонстрирует признаки невменяемости. Соответственно, наша задача – демонстрировать вменяемость. Пока это не очень удается, потому что страшно. Одно дело теоретически предвидеть распад и кирдык и совсем другое – наблюдать оба эти процесса воочию.  И на своем конкретном примере.

От нас, вменяемых, пожалуй,  впервые  требуется быть не столько умными, сколько  твердыми.  Потому что наше дело правое и победа будет за нами.  Это во-вторых. Спасибо.

 

Игорь КЛЯМКИН:

Спасибо, Дмитрий Борисович. Вы далеко вышли за пределы тематики доклада. Наверное, это уместно. Но при этом вы так возбудили Кирилла Юрьевича, что он попросил минутную реплику.

 

Кирилл РОГОВ:

Да, спасибо большое. Это не возбуждение. То есть меня как бы возбудили, но я не в связи с этим просил реплику. Я хотел просто перекинуть мостик от этих выступлений к следующим. Так, я хотел подчеркнуть в сказанном Александром Кыневым, что это один из общих наших выводов: с начала 2000-х годов, с рубежа 1990-х – 2000-х, существуют три дополняющих и конкурирующих механизма, которые формируют авторитарные системы. Это, как я уже сказал, суперпрезентализм, режим доминирующей партии и так называемый субнациональный авторитаризм.

Субнациональный авторитаризм в России во многих регионах стал формироваться еще в конце 90-х годов. В середине 2000-х годов его политическая роль постепенно снижалась, его вытесняла вертикальная модель доминирующей партии, которая призвана была заменить этот феодальный механизм. И сейчас мы видим такой противоречивый частичный возврат. Эти механизмы субнациональных авторитаризмов вновь призваны на службу режима и должны как-то уживаться с двумя другими механизмами. И вот это создает такую драматическую и чреватую внутренними конфликтами модель.

И, второе, подытоживая эту часть, я хотел бы сказать про часть Дмитрия Борисовича Орешкина. Мы очень много говорим о неудачах оппозиции, о том, что она не сумела превратить протест в национальный капитал. И как мы ни не любим какие-то достоинства оппозиции отмечать, надо признать, что, пожалуй, самым эффективным и успешным институциональным проектом оппозиции был именно контроль выборов. И действительно, в течение полугода была создана система, когда в отдельно взятом городе практически удалось взять под контроль механизм фальсификаций, которым пользуются в настоящее время практически все авторитаризмы. И это было сделано довольно эффективно, оказалось, что достаточно контролировать половину участков и создавать действенную угрозу массовых выступлений в случае если оппозиция не принимает объявленные итоги. И за счет этих двух механизмов на выборах президента и на выборах мэра добились того, что фальсификат был сведен к очень небольшой доле.

 

           Игорь КЛЯМКИН:

          Спасибо, слово Марии Липман.

 

 

Мария ЛИПМАН:

«В России сформировалась новая гражданская культура, представители которой умеют эффективно действовать и самостоятельно решать проблемы, и в 2011 году именно это сообщество составило основу протеста»

Мой сюжет в этом коллективном докладе – «Проблемы гражданского общества и средств массовой информации». Я  согласна с тем, что говорили и Александр Кынев, и Дмитрий Орешкин по поводу того, что тенденции складывались раньше, а не в этот последний период. И даже значительно раньше. Поэтому в своем выступлении я буду обращаться к периодам более ранним, чем тот, который обозначен в теме доклада. Эти тенденции, конечно,  можно было разглядеть и синхронно, тогда, когда все происходило. Но, как любит отмечать Лев Гудков, мы не хотели обращать на это внимание, – я думаю, оттого,  что в то время процессы, о которых идет речь, в меньшей степени касались собственно нашей жизни.

Приведу один пример. Сегодня мы говорим об идеологизации режима и упоре на патриотизм. Это слово употребляется чрезвычайно часто. Граждане России разделены на «патриотов» и «не-патриотов». Между тем первая программа патриотического воспитания была опубликована еще в 2001 году. Это была программа, рассчитанная на пятилетку – с 2001-го по 2005-й год. Потом, в следующей пятилетке, была вторая программа патриотического воспитания. Сейчас осуществляется следующая, третья программа патриотического воспитания; она более разнообразна, на нее выделено еще больше, чем прежде, бюджетных средств. Из этого примера видно, что, если приглядеться, многое  из того, что мы сегодня отмечаем как новое, обнаруживается сильно раньше.

Два десятилетия, – уже почти 25 лет, – которые Россия живет без советской власти, конечно, даром не прошли; в обществе происходили разнообразные изменения, Я назову для примера два новых феномена, два культурных явления,  которые возникли за это время. Один не имеет прямого отношения к тому, о чем мы сегодня говорим. Другой – имеет самое непосредственное.

Один – это культура гламура. Я не буду на этом останавливаться, но, мне кажется, важно отметить, что такой культуры не было раньше, ни при советской власти, ни в 90-е годы. Второе – это та самая городская молодежная культура (очень условно называемая «хипстерской»), о которой немножко говорил Дмитрий Орешкин.

Для этого культурного сообщества важно, что его составляют люди вполне благополучные материально, но для них богатство – не основное мерило. Это сообщество оформилось несколько раньше того периода, которому посвящен наш проект,  примерно в 2009 – 2010 годах. Оно в большой степени ориентировалось на западные ценности и образцы. В частности, добившись благополучия для себя, добившись его, в общем, своими руками, эти люди, которых я бы обозначила как «несоветских россиян», глядя вокруг, начинают думать, что они могли бы сделать для других. Это исключительно важное и новое культурное явление. Именно это сообщество впоследствии составило ядро протеста, который вспыхнул в конце 2011 года, в Москве и, как отметил Кирилл, не только в Москве.

Эти люди относятся к жизни таким образом, что если они видят серьезную проблему, то сразу принимаются ее решать. Не вести долгие возмущенные разговоры, не взывать к властям, а справиться своими руками. Подобно тому как они научились решать проблемы в собственной жизни, они брались за проблемы других людей, прежде всего, в благотворительной сфере, но вскоре уже не только.

У этого сообщества сложилась своя культурная среда, в которой есть, например,  свои средства массовой информации, и это уже не те либеральные средства массовой информации, которые существовали раньше (и существуют по сей день), – ориентированные, скорее, на более «взрослых» людей, а такие издания, как, например, Большой город, Афиша или Esquire. У них свой образ жизни – в котором чрезвычайно значительную роль играют кафе (чья функция выходит далеко за рамки «поесть и выпить»). В этой среде гражданская активность возникает каким-то совершенно естественным образом и не ориентируется на ту гражданскую культуру, которая существовала раньше, а именно на культуру зарегистрированных неправительственных организаций.

Я бы выделила три фактора, которые способствовали формированию этой культуры. Это рост благополучия в России, связанный с неуклонным ростом цен на нефть в отмеченный период. Это бурное развитие Интернета и социальных сетей. И та вольность, главным образом, словесная, но все-таки не только, связанная с периодом тандема и с президентством Медведева. На этом фоне сначала исподволь, а потом все более активно вспыхивали маленькие бури гражданского возмущения в Интернете. Наиболее памятная история – это трагическая авария на Ленинском проспекте, когда погибли две женщины в результате столкновения с машиной высокопоставленного сотрудника Лукойла. Таких эпизодов было довольно много. К этому же периоду относится, например, активность группы «Синие ведерки», о которых говорил Орешкин; в этот период они оказываются в центре общественного внимания.

Этих людей, в общем, не интересует политика. И примером тому – о чем тоже говорил Дмитрий Борисович – отношение к выборам 2009 года в Москве. Это были московские выборы, настолько нагло фальсифицированные, что, если помните, системные партии в знак протеста покинули зал заседаний Государственной Думы. Но московское сообщество – не «традиционные либералы», а представители вот этой молодежной гражданской культуры – совершенно никак на это не отреагировало (общество в целом тоже осталось равнодушным к фальсификациям).

Фигура Навального возникла именно в гражданской среде, и сам он начинал как гражданский активист. Занимаясь борьбой с коррупцией, Навальный сумел добиться того, чего никому другому до него не удавалось: ему поверили те, к кому он обращался, поверили настолько, что стали жертвовать ему деньги. Это, по-моему, первый пример того, что люди отдавали свои кровные не на благотворительные цели, не на сирот и не на больных детей, которые нуждаются в дорогостоящем лечении, а на общественную деятельность. Атмосфера доверия, сложившаяся в среде новых гражданских активистов,  – чрезвычайно важное достижение этого сообщества.

Постепенно эта культура начинала политизироваться. «Гражданин Наблюдатель» – важный поворотный момент, но политизация исподволь происходила раньше: эти люди стали проявлять интерес к митингам – они не организовывали собственные марши, но принимали участие в «чужих» – Маршах Несогласных или «Другой России». Это не их митинги, может быть, даже не их сюжеты. Они присматриваются, приглядываются, начинают писать об этом – и вообще больше обращаться к политике – в своих изданиях. Я бы отметила, что журнал Esquire, по-моему, первое издание, которое опубликовало большое интервью с Михаилом Ходорковским.

Одно из самых заметных событий, связанных с гражданской активностью этого сообщества, – лесные пожары 2010 года. В тот момент стало понятно, что эти люди владеют навыками быстрой и эффективной организации, менеджмента, обмена информацией. Они продемонстрировали способность без лишних разговоров за два дня наладить то, что государство оказалось наладить не в состоянии. Это стало важным свидетельством и для самих этих людей, и для окружающих: сформировалась гражданская культура, чьи представители умеют эффективно действовать и самостоятельно решать проблемы. Именно эти гражданские навыки помогли людям активно участвовать в мониторинге избирательной кампании и выборов, о чем говорил Дмитрий Орешкин. В силу разных обстоятельств ( в частности, призыва Навального «голосуй за любую партию , кроме «Единой России») в этом сообществе выборы, которые до того не вызывали у них интереса, оказались внезапно возникшей проблемой, которую его представители осознали как свою. А осознав –подошли к ней с той же организованностью, с той же деловитостью, с той же практичностью, которую выработали раньше, занимаясь благотворительностью или какими-то иными общими делами. И когда они почувствовали, что парламентская кампания – это их дело, масштаб фальсификаций, наглость фальсификаторов, грубость и даже физическое насилие со стороны полиции они восприняли как личное оскорбление. Это и стало толчком к протестам, которые начались на следующий день после думских выборов.

Власть, в общем, почти не успела осознать возникновение этой культуры. Кремль активно боролся и с лимоновцами, и с «несогласными», но на это новое гражданское сообщество он, в общем, практически не обращал внимания. Исключение разве что Сурков, который перед самыми выборами начал свою игру с созданием партии, предназначенной для «сердитых горожан». Но из этой игры, как мы помним, в силу разных обстоятельств ничего не вышло.

Но действия власти не ограничивались преследованием лимоновцев и давлением на «несогласных». Те методы и инструменты, которые сейчас используются против гражданского общества и СМИ, отрабатывались и оттачивались с самого раннего периода правления Путина. Это касается и перераспределения медиа-активов как важнейшего инструмента контроля над средствами массовой информации, – процесса, начало которому было положено еще в самом начале десятилетия 2000-х годов. В последние годы концентрация собственности в руках лояльных владельцев достигла колоссального размаха. В первую очередь, речь идет о медиаимперии, принадлежащей структурам, так или иначе подконтрольным Юрию Ковальчуку. Концентрация медиасобственности в разы превосходит ту, что имела место  в пору ельцинского правления, когда притчей во языцех были  «олигархические СМИ».

В условиях, когда власть неуклонно создавала механизмы контроля над обществом, возможности гражданского общества – «старого», то есть неправительственных организаций, негосударственных СМИ, или того нового сообщества, о котором я говорила выше, –определялись попустительством властей. Никаких гарантий общество не имело. До поры власть действительно проявляла попустительство.

Если говорить о СМИ, то такой механизм как перераспределение собственности  отлично себя зарекомендовал еще в самом начале путинского президентства. Тогда был установлен надежный контроль над общенациональными телеканалами, а «нишевым» негосударственным СМИ была оставлена довольно большая свобода самовыражения. В недавний период, когда власть сменила курс с попустительства на нетерпимость, она пускает в ход те же механизмы – но применяются они куда активнее.

Что касается кампании против НКО, то «репетиция», о которой говорил Кирилл, датируется все-таки годом раньше, это конец 2005-го – начало 2006-го года, когда был принят закон, ужесточающий контроль над неправительственными организациями. Если посмотреть на прокремлевские СМИ того периода, то в них обнаружится та же риторика, которую мы слышим сегодня по поводу НКО, получающих финансирование из иностранных источников. Знаменитые путинские высказывания о том, что они «не кусают руку, которая их кормит», или о том, что «кто платит, тот и заказывает музыку», впервые прозвучали не в 2011-м или в 2012-м, а куда раньше, еще в 2004-м. Формула «Кто платит, тот и заказывает музыку» лежит в основе политики властей – последовательного вытеснения  тех средств, тех фондов, которые обеспечивали независимость неправительственных организаций от государства. Кремль твердо заявлял, что музыку заказывать будет сам, превращаясь, таким образом, в этакую дирекцию единого заказчика. Всё заказываем мы.

 Еще одним важным элементом контроля, отстроенным уже лет десять назад, стала Общественная палата – инструмент кооптации общественных сил. То же относится и к понятию «экстремизма» и законодательству о борьбе с экстремизмом, которое активно используется сегодня для противодействия политической или гражданской активности. Но этот инструмент тоже совсем не новый, а совершенствовался последние лет десять.

Чего не было раньше и что появилось в тот период, которому посвящен наш проект, это вмешательство в частную жизнь. Идеологизация режима, в частности, на основе социального консерватизма, а также введение всё новых «идеологических» запретов и ограничений, например, унификации преподавания истории, которая происходит на наших глазах в последний период, сопровождались вмешательством государства в жизнь граждан. Это коснулось тех сфер, которые ранее оставались частным делом, – религии, искусства и культуры, сексуальной ориентации и т.п.

Как я говорила в начале своего выступления, программы патриотического воспитания существовали на всем протяжении правления Путина, но у нас, – условно говоря, либерального сообщества, – когда нам случайно на глаза попадались эти документы, составленные в кондовом советском стиле,  оставалась возможность над ними смеяться. Они не имели отношения к нашей жизни, и можно было не придавать им серьезного значения. Сейчас это уже невозможно. Все механизмы, отстроенные в предшествующие годы, были пущены в ход в тот момент, когда громко заявило о себе новое гражданское сообщество, в первую очередь, представители столичной молодежной культуры.

В конце 2011 года это сообщество превратилось
 в протестное. Толчком к этому превращению стало объявление о том, что Путин возвращается в Кремль; вслед за этим резко выросла вовлеченность этого сообщества в политический, выборный процесс в форме наблюдения над выборами и восприятие фальсификации выборов как «своей» проблемы.

Я хочу поделиться совсем недавним воспоминанием: когда Кирилл предложил мне сюжет, связанный с давлением на гражданское общество и СМИ, я думала, что та часть, которая относится к СМИ, будет совсем небольшой. Но буквально в течение следующих нескольких недель оказалось, что раздел про СМИ составляет практически половину текста. Давление на те СМИ, которые пытаются проводить независимую от государства редакционную политику, началось прямо в период думской кампании, продолжилось во время президентской, а потом значительно ужесточилось. Сегодня мы уже констатируем радикальное сужение общественного пространства и свободы публичного самовыражения.

В заключение я хотела бы сказать несколько слов, касающихся идеологической сферы. Можно называть или не называть то, что происходит в этой сфере идеологией, но в последний период активизировался процесс нащупывания российской государственной идентичности. Отчасти действия самих властей и та риторика, которую они приняли на вооружение, растормозили, выпустили наружу то, что исподволь зрело в обществе. В 1990-е годы было принято говорить о  противостоянии (в политической сфере) коммунистов и демократов. Потом речь шла о борьбе либералов и консерваторов или реформаторов и ретроградов. Сейчас представляется, что противостояние (не в сфере публичной политики, за ее отсутствием) сдвигается в сторону борьбы между разными сортами национализма.

И если говорить о возможностях либерального сообщества, то приходится признать, что они резко сократились – и в силу тех ограничений, которые ввела власть, и, что еще важнее, оттого, что граждане России  не предъявляют спроса на соответствующие ценности и соответствующие пути развития России. В лучшем случае, можно говорить о том, что либеральные идеи и ценности присутствуют на рынке идей наряду с несколькими сортами национализма, но все эти разные сорта национализма имеют лучшие перспективы, чем либеральные идеи.

 

      Игорь КЛЯМКИН:

     Спасибо, Мария Александровна. Последний докладчик – Григорий Никитич Охотин. Прошу вас.

 

 

Григорий ОХОТИН:

«Качественное изменение ситуации в области репрессивной практики по отношению к оппозиции проявляется в постепенном распространении преследований из сферы политической на сферу социальную»

Моя часть доклада посвящена одной из самых печальных тенденций – политическим репрессиям. И я рассматривал репрессии вне контекста новых законов и общей атмосферы: речь идет непосредственно о том, что касается исключительно людей.

Почему? Одновременно с самым началом протеста, то есть прямо 5 –  6-го декабря, моя команда, которая называется ОВД-Инфо, начала мониторинг того, что мы называем «политическими задержаниями», – то есть задержаний людей на политических акциях. Это привило нам интерес не к концепциям, законам и так далее, а, собственно, к людям. Спустя год мы стали уже собирать информацию не только по политическим задержаниям, но и по всему спектру политических репрессий. Про это я и попытаюсь очень кратко рассказать.

Как и у всех других авторов доклада, у меня было очень много проблем в связи с тем, что доклад писался долго: ситуация постоянно менялась. Но в моем случае, в случае с политическими репрессиями, это даже хорошая новость, может быть, единственная хорошая новость: моя команда, которая реально занимается мониторингом политических репрессий каждый день, не могла понять, что же действительно происходит. Реальная ситуация в политических репрессиях совсем не такая, как у моих коллег: она нестабильна, непонятна. Вектор менялся. То был рост, то спад уровня этого давления. То Навального арестовывали, то освобождали, потом проводилась амнистия и т.д.

Ситуация была нестабильна, и до сих пор мы не можем, я не могу, закрыть главный, самый принципиальный вопрос – о качестве этих политических репрессий: являются ли они контролируемыми из политического центра? То есть являются они реально политическими репрессиями или это уже административно-ведомственный феномен, который развивается совершенно по своим законам?

Но некоторые вещи все-таки удалось установить. Прежде всего, это, безусловно, довольно резкий рост числа репрессий, начиная если не прямо с декабря 2011 года, то вскоре после этого – с февраля, марта.

Самый массовый количественный рост – это, собственно, политические задержания. В 2009-м, 2008-м и 2010-м годах в Москве задерживали по 200–300 человек в год. За первый же год нашего мониторинга было задержано больше 5 тысяч человек! В 2013 году такой мере подверглось уже только 1300 человек. Но за первый квартал 2014 года цифра составила 1,5 тысячи человек. Это всего за три месяца.

Скажу о политических репрессиях других видов: политзэки, убийства, избиения и т.д. Количество этих репрессий (кроме убийств) тоже увеличивается, но рост не катастрофичный. Скорее катастрофично количество новых уголовных дел еще без посадок, количество активистов, которые ходят под подпиской о невыезде и т.д. Оно огромно.

Здесь важен даже не сам количественный рост, потому что это все-таки не 37-й год. Это уже более или менее похоже на советские репрессии 60-х –  70-х годов, однако до того уровня еще далеко: тогда политзэков насчитывалось гораздо больше. Важно неожиданное перерастание этого количества в какое-то новое качество. И, собственно, я сейчас попытаюсь ответить на вопрос, что это за новое качество.

Отмечу только три вещи.

Прежде всего, резко изменился социальный состав репрессированных. Если говорить про политические задержания, которые караются штрафом или арестом до 15 суток, то задержанными становятся как раз те самые хипстеры, которых описывает Мария Лимпан. Почти все наблюдатели побывали в числе задержанных, почти все гражданские активисты тоже посидели в автозаках.

И это действительно меняет перцепцию репрессий, потому что у таких людей есть доступ к медиа, они владеют словом и имеют к нему доступ. Просто, чтобы вы понимали: одно дело, когда сажают Удальцова, другое дело, когда сажают девушек из PussyRiot, которые могут про это рассказать, – соответственно, рассказать, как устроена тюрьма, как устроен суд. И это полностью меняет и mediacoverage, и понимание этих процессов. И здесь есть даже некоторая надежда, как это ни смешно,  – их дальнейшие рассказы будут менять эту систему.

Второе существенное изменение. Но сначала замечу, что Липман права, когда говорит, что все эти механизмы ковались давно. Я хотел бы напомнить, что они ковались не только при Путине в нулевых. Мы ведем эту дискуссию, как никак, в обществе «Мемориал». По большому счету ничего нового, кроме замечательной идеи домашнего ареста, власти не придумали. Они знали эти механизмы: и запугивания, и вытеснение в политиммиграцию, и аресты, и применение ювенальной юстиции – все это уже было. В «Хронике текущих событий» почти вся та типологизация, которую я описываю в докладе, уже описана. Но что изменилось?

Это переход – он совершился после 2011-го к 2013 году – от точечных репрессий (когда сажали одного Лимонова или одного Ходорковского, а всех остальных дисциплинировали) к тому, что я пока временно, – поскольку еще не придумал хорошего слова, – называю «тотальные репрессии» или «тотальное давление». Что это такое? Это, с одной стороны, законодательные инициативы, которыми охватили потенциально, крючком, просто всех здесь сидящих. А с другой стороны, это как раз запуск административно-ведомственной машины, когда если уж ты взялся сажать, то сажай до конца.

И вот очень важный момент, просто как иллюстрация этой тотальности. Вторая волна «Болотного дела», аресты спустя два года после начала процесса. И три новых ареста, и сразу же пресс-релиз Следственного комитета о том, что, мол, мы обязательно найдем и арестуем, и допросим, и доведем до конца дела всех подозреваемых, которые есть в нашей разработке по «Болотному делу». Между прочим, там было задержано, по нашим данным, 650 человек. В тот день, 6 мая. И они реально идут по этому списку.

И, продолжая то, на чем закончила Мария Липман, последняя, самая печальная вещь. Это совершаемый потихонечку переход упомянутых репрессивных практик из политического поля в поле социальное и даже аполитическое. Я говорю не про закон о запрете гей-пропаганды или, не знаю там, что у нас еще бывает, всякие вот эти законодательные инициативы. Это гораздо более мелкие вещи, когда полиция, которая работает на одном и том же участке, например, ОВД Арбат, привыкает во время «Оккупайабая» хватать оппозиционеров. А потом последует Арбат? Там проходят флешмобы с мыльными пузырями, разные другие не политические акции.

Или бой подушками на Марсовом поле в Петербурге. И полиция начинает прессовать участников его точно так же, как политических. Этот процесс мы заметили год назад и посмеивались над такими случаями в докладе ОВД-Инфо за 2013 год. А этих случаев всё больше, больше и больше. Это так хорошо коррелирует с атмосферой уже действительно тотального контроля, что, пожалуй, пугает больше всего.

И последнее. Вот эти качественные изменения вместе с новыми законами дают знак, что превращение политических репрессий из контролируемых, на самом деле, из Кремля, – а по нашему мнению, они всё еще контролируются, – в административно-ведомственную процедуру может случиться в любой момент.

И, раз уж мы поместили наш доклад в контекст Крыма, – как ни странно, Крым это еще одна надежда, потому что там сразу же начались политические репрессии. Но Крым – это не Россия. Крым не Россия в прямом смысле слова, потому что украинская судебная система устроена по-другому. Власти там даже не могут довести судебные дела до конца. Там полиция работает по-другому и т.д. И, по нашей гипотезе, эти качественно новые репрессии не могут существовать без тотальности. Если их не будет в Крыму, то их не будет в России. Вот в чем некоторая надежда. Спасибо.

 

Юрий БОРКО (главный научный сотрудник Института Европы РАН):

Вопрос Дмитрию Орешкину. Говорилось о социальной базе режима и о том, что она постепенно размывается, эта путинская база. Но она ведь очень неоднородная, и там есть какое-то внутреннее напряжение и линии размежевания. Можно сказать об этом пару слов?

 

Дмитрий ОРЕШКИН:

Спасибо за вопрос. Вообще-то его лучше адресовать социологам. Лично мне кажется, что нынешняя база Путина ситуативна. На краткосрочном патриотическом взлете она расцвела, как залп салюта. И скоро, как салют, начнет  распадаться и гаснуть. Наступает время разочарования. Те, кто надеялся на быстрый подъем с колен в Крыму, чувствуют себя слегка обманутыми.  Думаю, в ближайшем будущем «слегка»  заменится на «всерьез».  

В  Крыму назревает тяжелая проблема  с пенсионерами. Дело не только  в том, что число отдыхающих уменьшилось вдвое.  Изменилась структура туристского потока.  Раньше там было больше «диких» туристов из Украины. Через полгода, как я думаю, станет понятно, что на тоненькую ниточку нефтегазовых ресурсов навесили еще два существенных грузика: называются они Крым и Лугандонская республика. Это будет дороже, чем кажется. И менее эффективно, чем кажется, в смысле получения прямых результатов.

 

Татьяна ВОРОЖЕЙКИНА (ведущий научный сотрудник Левада-Центра):

У меня вопрос к Кириллу Рогову. Вы говорили о кризисе политической системы применительно к 2011-му, 2012-му годам. А где мы сейчас, с вашей точки зрения? Можно ли считать, что этот кризис как-то смикширован в результате спада протестного движения и тех репрессивных и, скажем так, институциональных шагов, о которых вы говорили?

 

Кирилл РОГОВ:

Спасибо большое за вопрос. Он отчасти совпадает с тем коротким заключением, которое я хотел сделать ко всем выступлениям и которое мне кажется очень важным. Мое мнение, оно отчасти и в докладе присутствует, заключается в том, что, несмотря на полосу политической реакции, которая описана в разделах Григория Никитича и Марии Александровны, и несмотря на изменение дизайна политической системы, мы, что, опять-таки, очень хорошо Маша показала в выступлении, имели дело с достаточно глубокими социальными изменениями. Это во-первых.

А во-вторых, к концу 2013 года политическая реакция не достигла своих целей. Это показали и выборы сентября 2013 года, когда в Москве была выстроена инфраструктура, позволившая в очень короткие сроки взять под контроль выборы и добиться довольно значительного результата оппозиционного кандидата, не имевшего никакой элитной поддержки. И это свидетельствует, на мой взгляд, – и подтверждается социологическими данными, – что консервативная волна поддерживалась населением, а политическая репрессивная волна не очень поддерживалась.

И, мне кажется, то, что произошло потом, реакция Кремля на кризис в Украине, столь резкая ответная реакция, связана именно с тем, что консервативная консолидация не достигла своих целей. Было очевидно, что это очень неустойчивое равновесие, которого добилась власть к концу 2013 года, которое может не перенести каких-то новых вызовов. И последующие события на украинском направлении – они стали второй попыткой радикального изменения политического ландшафта, спровоцированного недостаточной результативностью первой волны реакции в 2012 – 2013 гг.

 

Татьяна ВОРОЖЕЙКИНА:

Продолжается ли кризис сейчас?

 

Кирилл РОГОВ:

Тогда речь шла о конкретном кризисе. У власти была выстроена политическая модель, и она не сработала. Выборы показали, что ее подорвало. До выборов партия работала: обеспечивала результат 70%. А здесь система сломалась, машинка стоит. Это случилось в 2011 году. В этом смысле мы и говорим о кризисе. И я бы сейчас это понятие не расширял.

 

Игорь ЧУБАЙС:

У меня несколько  реплик и в конце вопрос. Свои ощущения от выступлений я изложу с помощью аналогии. Представьте, что собрался медицинский консилиум, у больного пять неизлечимых болезней и вскоре его не станет. Но врачи обнаружили только то, что у пациента повышенная потливость, и пытаются его избавить от нее. Словом, на мой взгляд, нужно было делать намного более глубокий анализ. То, о чем говорилось, – это крайне поверхностное рассмотрение ситуации.

Поясню сказанное. Многое говорилось о выборах, о том, как их  улучшить. Но у нас существует всем известная «вертикаль власти». Демократическое государство – это система сдержек и противовесов. А там, где создана вертикаль власти, выборы вообще не имеют никакого смысла. «Парламент – не место для дискуссий», есть один-единственный центр, из которого происходит управление всем. В СССР это был Генеральный секретарь КПСС, сейчас иногда такую персону называют «национальный лидер».

В СССР все люди, которые в нем родились, именовались советским народом. У советского народа был «боевой испытанный авангард» –коммунистическая партия. У коммунистической партии – «надежный штаб», ленинский ЦК. А у ЦК –  «выдающийся марксист-ленинец», Генеральный секретарь. В итоге вся страна подчинялась одному человеку. Эта же система, в более мягкой  форме, существует и сегодня, хотя она так не названа. Поэтому вопрос о выборах лишний.

Похоже, авторы исследования, на  самом деле, представляют интересы той провластной группировки, которая не намерена менять систему, но просто хочет занять больше места в существующем политическом пространстве.

Говорилось также, что у нас очень сужается «общественное пространство». Я с этим согласен, конечно. Но дело в том, что процесс сужения неисчерпаем, вот в чем парадокс. Я напомню советское время,  популярный кинофильм «Бриллиантовая рука». Там один персонаж  съездил за рубеж, вернулся, и все с усмешкой повторяли его слова: «Мне нужно выпить чашечку кофе…». Почему «чашечка кофе» – это протест? Потому что она одинаковая при капитализме и социализме, и здесь нет идеологии. А советский человек всегда должен был находиться под контролем идеологии. Труд мог быть либо социалистический, либо буржуазный, гуманизм – либо советский, либо западный. А вот чашечку кофе герой пил как свободный человек.

То есть можно еще сужать и сужать это пространство. Так же неисчерпаемы и возможности политической демагогии. Я убедился в этом на примере Польши, где, казалось бы, уже победила демократия. Поэтому, нужно не  вздымать руки к небу и говорить, что мы дошли до точки, а сопротивляться, противодействовать. Делать что-то другое, не то, что сегодня.

Упоминалось в докладах и о Диссернете, этой замечательной инициативе с выявлением плагиата в диссертациях. Кстати, когда я пишу блоги на «Эхе Москвы», которые подписываю как доктор философских наук, там вот, среди читателей всегда находится пара человек, которые пишут: «Надо проверить его диссертацию, он ее украл, он ее списал». И я мечтаю, чтобы ее проверили и наконец-то  кое-что поняли.

Но дело-то не во мне. Я причисляю себя к группе «внесистемных гуманитариев». А есть ли у нас вообще в гуманитарной сфере нормальные работы, в которых что-то новое сказано? В которых проанализирован страшный  российский кризис ХХ века, Русская Катастрофа? Их нет и быть не может, официальная наука никакой катастрофы не видит. Так  что дело не в плагиате, а в полном научном бесплодии советско-постсоветской социальной  науки.

А теперь вопрос. Можете ли вы спрогнозировать, когда люди выйдут на улицу? Когда кризис прорвется наружу?

 

Кирилл РОГОВ:

Когда люди выйдут на улицы, я, честно говоря, не знаю. Как не знал этого в прошлый раз, так и сейчас не знаю.

 

Виктор ДАШЕВСКИЙ:

У меня вопрос Григорию Охотину, говорившему о политических репрессиях. Как вы полагаете, дело Сугробова и дело ныне покойного Бориса Колесникова имеют политическое значение? И вообще, что вы об этих делах думаете в политическом контексте современной России?

И второй вопрос: у нас есть сидящий в тюрьме, но пишущий книги полковник Квачков. Он прямо из тюрьмы уже три книги написал. Они широко продаются, в том числе в Библио-Глобусе. Я их исправно читаю. В этой связи, как вы полагаете, в современной России при каких-нибудь условиях возможен военно-фашистский переворот?

 

Григорий ОХОТИН:

Боюсь, что второй вопрос просто вне сферы моей компетенции. А ответа на первый вопрос, честно скажу, тоже не знаю.

 

Игорь ЯКОВЕНКО (профессор РГГУ):

Я, наверное, обращусь к Марии Александровне. Прозвучал – в контексте того, что это печально, – вывод, с которым я согласен: в России формируется нечто, что назовем национализмом. И это неизбежный сегодня процесс. И либеральные ценности если и могут существовать, то только в контексте этого поднимающегося национализма. Как мне представляется, национализм у народа, создавшего империю, которая потом рассыпалась, неизбежно должен возникнуть. Это некоторый объективный процесс, который, на мой взгляд, ни хорошим, ни плохим не является. Мы просто должны это учитывать и искать ту стратегию, ту тактику, при которой мы можем существовать на фоне тренда этого национализма. Собственно, мой вопрос сводится вот к чему: почему это печально? По-моему, это нейтральное явление. Это некоторая реальность. Как весна, осень, лето.

 

Мария ЛИПМАН:

Эти национализмы – я бы говорила во множественном числе, – которые вступают в конкуренцию друг с другом, едва ли сочетаются с либеральными ценностями. Грубо говоря, можно выделить три типа национализма. Это остаточный имперский национализм, можно его назвать имперским патриотизмом. На таких позициях стоит, например, Александр Проханов. А есть, например, национализм Дугина. А есть националисты этнические, вроде Просвирнина или Холмогорова, которые скорее выступают с позиций «Россия для русских».

Есть национализм Навального, на который, наверное, можно и нужно возлагать надежды, хотя и в нем присутствует неприятный этнический элемент, когда речь идет о трудовых мигрантах или о лозунге «Хватит кормить Кавказ». Есть люди, которые разделяют подобные взгляды, но одновременно апеллируют к защите гражданских прав и к европейским ценностям.

Я согласна, что нащупывание некой новой национальной идентичности в России неизбежно очень трудный процесс, который идет уже больше двадцати лет. Пока нельзя сказать, что такая идентичность сформировалась. Но мыслительная деятельность – и даже более чем мыслительная – в последнее время активизировалась. Трудно сказать, насколько совместимо одно с другим – либеральные ценности гражданских прав и антимигрантские настроения. Поэтому я и говорила о том, что на рынке идей либерализму приходится конкурировать уже не с коммунизмом, а с национализмом, причем не с одним, а с несколькими, и это дополнительно ослабляет его конкурентную позицию. Именно это мне кажется печальным.

 

Кирилл РОГОВ:

Можно я добавлю? Это, по-моему, очень интересный и очень важный вопрос. И я согласен с той точкой зрения, что национализмов действительно много. Между ними идет конкуренция. И я бы вот так обострил эту ситуацию, я бы сказал, что между людьми, которые ездят сегодня с так называемыми «колорадскими» ленточками, и людьми, которые ездили с белыми ленточками, не такая большая разница. Частично это пересекающиеся сообщества. Но, в принципе, это один и тот же механизм.

Это потребность заявлять о себе, сообщать некую свою политическую установку. Это резко отличает нынешнюю ситуацию, включая и тот период, в котором мы живем, от, скажем, середины 2000-х годов, когда этого не было в принципе. В этом смысле мы находимся в пределах одного тренда, на мой взгляд.

 

Дмитрий ОРЕШКИН:

Я, во-первых, согласен с тем, что национализм – явление исторически естественное и неизбежное. А во-вторых, хотел бы подчеркнуть, что меня очень удивило: национализм опять же очень разный в разных регионах. У меня недавно была возможность провести небольшие исследования от скуки на крупных автостоянках Москвы и Петербурга. Я считал машины с георгиевскими ленточками. В Москве у меня получилось 4 выборки  порядка 100 машин в каждой. Итог: ленточки  обнаружились  в интервале от каждой четвертой  до каждой шестой машины. В среднем – примерно каждая пятая. А в Петербурге они встречаются примерно в два раза реже. Это не  значит, что там  в два раза меньше патриотов или националистов. Скорее, там  немного другая стилистика поведения и манифестации своих пристрастий. Может быть,  питерцы  чуть более  скромны и сдержанны,  а москвичи более раскрепощены. 

Подтверждается то, о чем говорил Кирилл.  В Москве  в целом активнее социум.  В 1917 году было наоборот – и трудно не связать это с эффектом столичности и европеизации. Так или иначе,  Москва сегодня более серьезная проблема для политического менеджмента, чем Питер.

 

Александр КЫНЕВ:

Либеральный национализм – это нормальная вещь. И, по большому счету, если вы посмотрите на основные европейские либеральные партии, все они являются, с точки зрения тех сообществ, где они действуют, националистическими. Посмотрите на фламандские партии в Бельгии, на нидерландские партии. Их национализм выражается в том, что они, притом что выступают за гражданские права и свободы, защиту частной собственности, зачастую ощущают свою близость с теми людьми, которые выступают против этих свобод. Часто это перерастает в антимигрантские настроения.

Степень остроты у этого явления разная. Вот премьер-министр Венгрии Виктор Орбан – его позиция типичный пример либерального национализма. Посмотрите на Польшу, разве там партия «Гражданская платформа» – не либеральный национализм?

 

Елена ГУСЕВА (член Общественного консультативного совета политических партий при Мосгордуме от ВПП «Правое дело»):

Первый вопрос – Александру Кыневу. Вы говорили сначала об усилении системной партии, а потом о ее ослаблении. Но сейчас на выборах в Мосгордуму представлен полный набор партий и много самовыдвиженцев. Однако у них неравные стартовые возможности. Системные партии не собирают подписи, а процесс сбора подписей крайне ужесточен. И в результате, на мой взгляд, произойдет усиление системных партий. Результаты оппозиционеров тоже достанутся им, поскольку нет графы «Против всех». Вопрос: так ли это, на ваш взгляд?

А второй вопрос – Дмитрию Орешкину. Чрезвычайно порадовало, что много людей приняло участие в движении «Гражданин Наблюдатель». Но не считаете ли вы, что теперь в этом процессе люди должны проявить себе не просто как наблюдатели, а как непосредственные участники выборов? И если да, то каким образом этого достичь?

 

Александр КЫНЕВ:

На мой взгляд, здесь мы имеем дело с синусоидой. В президентство Медведева главным бенефициаром были системные партии, потому что слабому президенту не на кого было опираться и он пытался, насколько возможно, опереться на них, усилив их институционально. И как раз их усиление при Медведеве предвосхитило 2011 год, как это ни парадоксально. То есть Медведев, в принципе, и создал тот фундамент, который потом и получил бонус от кампании «Голосуй за любую другую партию!».

Хотя сам Медведев уже этому запросу обновления не отвечал. Но создал для него условия. В истории часто так бывает. Потом стали бороться с системными партиями. Потом поняли, что перегнули палку. Сейчас пытаются их как-то снова реанимировать. Но как их реанимировать, вот в чем вопрос.

Я употребил ключевое слово «персонализация». Да, можно сколь угодно сохранять некие, скажем так, механизмы политических льгот, за счет которых они выдвигаются. Но партия не становится партией за счет того, что у нее есть льготы. Партия как институт ослабевает. И мажоритарная система, когда у партии есть единственная задача выдвигать кандидатов, все равно ведет к тому, что доминируют-то личности. Не партия начинает составлять список кандидатов, а она вынуждена ориентироваться на тех, кто избираем.

То есть в этой ситуации меняются вектор и приоритеты. Одним из условий реанимации является, в том числе, кадрово-личная перезагрузка, потому что требуется смена имиджа. А сделать это без лидеров нельзя. Я именно об этом и говорил. Именно это я подразумевал под кризисом старых системных партий в том виде, в котором они существуют сейчас. Они свой шанс упустили.

Что будет дальше? Думаю, что нас ждет рост, постепенный выход на политическую сцену новых лидеров. Власть неизбежно станет искать их, потому что у нее кадровый дефицит. И она вынуждена искать новые фигуры, которые могут каким-то образом создать ей какие-то шансы. И вот из этих новых фигур что-то завтра и вырастет.

Ситуация в Москве показательная. «Моя Москва» – это же фактически партия, параллельная «Единой России». Есть часть, которую отдали «Единой России». Часть людей из собянинского списка – самовыдвиженцы. Два человека из «Гражданской платформы», один – из «Альянса зеленых». Москва сегодня формирует партию администрации, где сама по себе партийная принадлежность не имеет значения, а имеют значение списки мэра. Это совершенно другая концепция.

 

Дмитрий ОРЕШКИН:

Спасибо, Елена, за вопрос. Ответ простой. Как справедливо сказала Мария Александровна, движение наблюдателей в принципе не совсем  политическое. Там были националисты, либералы, коммунисты, яблочники, просто аполитичные люди. Их всех раздражало то, что о них вытерли ноги. Это первое.

Второе. Это было проектное движение. Для людей нового поколения важно чувствовать, что есть конкретная задача, конкретный механизм ее решения и конкретный ожидаемый результат. Вот они схватили  фальсификаторов за руку, они пришли, увидели, поняли  и написали. Всё. Проект закончен. Что дальше?

 Поэтому я сильно опасаюсь, что на ближайших выборах интерес к этим движениям пойдет на спад. Потому что дальше – в проектном смысле –ничего. Не знаю, посмотрим. Пока же у меня такое ощущение, что напор снизу стихает. В этом смысле власть добилась того, чего хотела.  А люди ждут чего-то нового. Но столь же конкретно-проектного. Теоретические разговоры про светлое будущее их уже не волнуют.

Вторая часть вопроса: не пойдут ли они в политику? Боюсь, что нет, надеюсь, что да. Именно потому, что они не политизированны. Навальный, который воспринимался как человек, который несет нечто радикально новое, мог объединить и либералов, и националистов, и людей, которым просто хотелось перемен.

Теперь его нейтрализовали. Нового лидера не видно. Но, опять же сошлюсь на Марию Александровну, это движение кого-то рождает. И вместе с тем есть ресурс, которым кто-то может воспользоваться. Вот если в сентябре всплывет Ходорковский, он может попытаться занять место лидера. В принципе это технологическая задача, из тех, которые он любит и умеет решать. Есть ресурс.  Надо его  консолидировать, мотивировать и правильно структурировать. Возможно, у него получится.  Посмотрим.

 

Алексей ДАВЫДОВ (ведущий научный сотрудник Института социологии РАН):

У меня вопрос к Марии Александровне. Очень частный. Вы упомянули о молодежном движении. Применили разные слова: гламурное движение, хипстеры, движение «кафе», еще как-то. Это что? Только московское явление или движение больших городов? Или общероссийское? Вы проводили какие-либо социологические исследования? Если да, то какие?

 

Мария ЛИПМАН:

Гламур я упомянула не применительно к протестам, а как некий культурный феномен, которого не было ни при советской власти, ни в 90-е годы. Я говорила, что эта культура не имеет непосредственного – и даже опосредованного – отношения к тому, о чем мы говорим сегодня.

Что касается того сообщества, о котором шла речь в связи с массовыми протестами 2011–2012 годов, я предпочитаю называть его представителей «несоветскими» россиянами. Это не постсоветские россияне, а именно несоветские, в том смысле что их мироощущение и отношение к власти не строятся на патерналистской основе. В отличие от большинства населения, которое по-прежнему настроено патерналистски. (По опросам Левада-Центра, на протяжении практически всего постсоветского периода число людей, которые считают, что от них ничего не зависит, превышает 80%). В этом смысле данное сообщество не советское, и отсюда рождается его активность. Потому что эти люди не исходят из того, что от нас ничего не зависит. Это сообщество совсем малочисленное.  

Слово «движение» едва ли применимо к протестам 2011–2012 годов. Я не думаю, что все участники этих акций, даже те, кто не пропустил ни одного марша и митинга,  воспринимали себя, уходя домой,  как членов некоего единого движения. Даже на пике протестной активности, мне кажется, не было этого ощущения.  Не надо забывать, что между протестами иной раз проходило больше месяца.

О количественной оценке очень трудно говорить. Кроме того, настроения меняются, и сейчас доля людей, которые так или иначе не согласны с политикой правительства, составляет как будто не более чем процентов семь. Московское ли это явление? Главным образом. Поначалу, как Кирилл сказал, может быть, московские протестующие составляли три четверти от протестов по всей России. Но я бы отметила, что последующие протесты выявили очень резкий спад количества участников в других городах России.

И более того, там протесты не только быстро сходили на нет, но от общего, политического возмущения, связанного с фальсификацией выборов и общим ощущением аморальности власти, перешли к каким-то конкретным, частным, чаще социальным вопросам, которые волновали местных жителей еще до вспышки массовых выступлений в декабре 2011 года. Так что я бы сказала, что это явление, главным образом, московское и отчасти питерское. Качественная его сторона была важнее, чем количественная.

 

Кирилл РОГОВ:

Буквально два слова по тому же поводу. Очень точное замечание, что сначала было довольно сильное протестное движение в регионах. 10 декабря 2011 года вышло много людей. И дальше понятно, что там произошло. В Москве и за счет количества, и за счет имеющихся нишевых СМИ, которые были в предыдущей итерации режимом сохранены, удалось создать инфраструктуру, которая протянула несколько месяцев. В то время как в регионах протестная активность сразу схлопнулась, потому что ни массы, ни инфраструктуры независимых СМИ там не было. Эту инфраструктуру нишевых СМИ как раз и закрывали следующие полтора года.

 

Игорь КЛЯМКИН:

Спасибо, вопросов больше нет. Переходим к дискуссии.

  

Борис ДУБИН:

«Протестное движение, по сути, представляло собой попытку нащупать, предъявить, а потом и умножить какие-то альтернативы общественного развития»

У меня, собственно, несколько реплик. В основном они касаются того, о чем говорила Мария Липман и что вызвало обмен суждениями. В связи с национализмом, с империей и неизбежностью национализма на развалинах империи и так далее. Вообще говоря, я не вижу здесь автоматической закономерности. Британская империя, развалившись, не породила национализма. Я бы не связал ни отца Ле Пена, ни, тем более, дочку Ле Пен с распадом Французской империи, а связал бы с глобализацией, процессом гораздо более поздним. Так что никакой твердой связи здесь, по-моему, нет.

Второй момент. Вы говорили – ну и все мы немножко после 2011 года говорили – об этой «новой» молодежи и различных векторах, ценностных и нормативных, которые ее поведение как-то регулируют. Я бы не ограничивался тем, что уже сказано. Есть довольно сильный – и я, правду сказать, не знаю, не станет ли он сильнее, – собственно левый вектор внутри молодежи, причем именно той более образованной и обеспеченной,  живущей и работающей в крупнейших городах. Поэтому я бы вопрос о «коммунизме» не сбрасывал со счетов.

Тут всякие могут быть вещи. И, вообще-то говоря, соединение, как ни странно, в этом слое вроде бы по-западному воспитанных людей достаточно сильных анти-либеральных настроений, анти-интеллектуалистских (анти-интеллигентских) настроений, анти-буржуазных настроений и анти-бюрократических и, в этом смысле, анти-этатистских настроений – довольно любопытный, новый для России феномен. Не скажу, что он новый в мире – в мире он как раз довольно часто встречается, возьмите антиглобалистов. Но вот для России это некая новая штука; может быть, на соединении этого что-то странное и возникнет. Что это за чудище будет, черт его знает. Не знаю.

В связи с этим я бы, вообще-то, даже не говорил о движении, тем более о протестном движении. Сейчас вроде об этом уже можно говорить, мы достаточно далеко отошли. Мне кажется, что это была попытка нащупать, предъявить, а потом и умножить какие-то альтернативы. Это был процесс умножения, а не движения. Или поиска умножения. А уж вокруг чего эта альтернатива будет выстраиваться: вокруг потребительства, вокруг левого вектора, вокруг свободы ходить по Москве или там еще чего, – было не так важно. Что подвернулось под руку, вокруг этого и складывалось, тем более власть претендует на тотальный контроль, и нельзя уже, кроме того, что есть,  фактически ничего.

Еще два момента. Что касается собственно государственного национализма. Того, что, как я понимаю, в наибольшей степени беспокоило выступавших, да и всех, наверное, беспокоит, да? Тут ведь какая вещь. Сегодняшняя власть соединяет, как это ни парадоксально, – вообще-то для эпигона это нормально – всё со всем. Что именно? Просвещенчество, например.

Посмотрите проект государственной культурной политики в смягченном виде, – скажем, в редакции Владимира  Толстого, – в газетах, где он опубликован. «Основные функции культуры – просветительская и воспитательная». Ну, приехали. На дворе ХХI век, а культура опять будет, как в конце XVIII века, просвещать и воспитывать. Но теперь с этим соединяется государство, причем государство здешнее, российское, а мы знаем, что это за зверь. С этим соединяется национализм, включая российский шовинизм,  ультранационализм и чуть ли не расизм – это с Просвещением-то!  

Но самое интересное, что с этим соединяются не просто настроения и идеи («культура»), а с этим соединяются гигантские социальные машины государства. В первую очередь, образовательная структура – та институциональная структура, которой у альтернативных движений и у нас всех, дорогие коллеги, даже близко нет. Это гигантская система. С одной стороны, система образования через школу – начальную, среднюю, высшую. С другой стороны, основные телевизионные каналы. Вы понимаете, и все мы видели на примере Крыма и Новороссии, с какой силой это все вместе в России действует.

И последнее. Вообще говоря, всё, что мы говорим, это по большей части о том, что почти не выходит за пределы Москвы, ну, Петербурга, еще пяти – шести крупнейших городов. Но поскольку Россия – это огромная провинция, то большая часть вопросов где-то там. О выборах в тех местах отлично знают Дмитрий Орешкин, Александр Кынев. Но вот что там варится в котлах идей и представлений, в головах у людей, в том числе, казалось бы, образованных? Что в Москве, это мы немножко видим. А вот что варится там? Там ведь могут вариться, как перед шабашем, такие яды, что никакой Москве и никакой нынешней власти даже не снятся.

 

Леонид ВАСИЛЬЕВ (профессор НИУ ВШЭ):

«В нашей непримиримо расколотой стране без среднего класса и с угрожающей социуму неустроенностью президент для сохранения стабильности вынужден постоянно балансировать»

Проблемы нашего сегодня, усугубленные агрессивно-аннексионистской политикой президента, пошедшего ва-банк, чего, полагаю, мало кто от него ожидал, во многом изменили достаточно спокойное, несмотря на многие мелкие потрясения, течение событий в стране. Мы привыкли к этому спокойствию и даже одно время, где-то с 2011 – 2012 годов, стали ощущать его как признак выхода на политическую авансцену либерально-демократического активного меньшинства. Многим из нас казалось, и вовсе не случайно, что страна наша для этого созрела и что достаточно начать бороться за так называемые честные выборы, как передовая столица с легкостью сломает отсталые представления чуть поотставшей периферии и вынудит власть резко повернуть руль управления в сторону разумных демократических преобразований.

Уже тогда было отлично заметно, что энергия передового меньшинства не опирается на реальное соотношение сил и это меньшинство склонно выдавать желаемое за действительное. Конечно, большинство не всегда доминирует в социуме, оно может быть пассивным и идти за передовым меньшинством, которое, как большевики в 1917-м, умело использует в своих интересах эффект вакуума власти. Те же большевики привлекли на свою сторону призывными лозунгами деревенскую общину. Но совсем не то в нынешнее время. Нет мужика, который поддался бы на лозунги, зато осталась в наследство от прошлого некая социополитическая неустроенность, очень характерная для нашей страны.

  Это не вакуум власти, она у нас ныне внятно присутствует и активно действует. Но в стране все еще довольно остро ощущается неустойчивость, неуверенность, неопределенность,  сильно влияющая на социум. Откуда она? Она вовсе не случайна, но во многом является производной от того самого отечественного социума, на который теперь она же ощутимо влияет и в конце концов ослабляет власть.  Ни в одной другой стране мира никогда не было столь глубокого раскола между подавляющим большинством заметно отсталой и невежественной, нищей и обездоленной деревенской общины коренных (80–90% населения) и весьма развитым, энергично развивающимся и ориентирующимся на передовой Запад метисным российским, в немалой и возрастающей его части образованным  высококультурным городом.

   Этот глубокий раскол характерен для всей истории Руси-России, и он очень сильно воздействовал на возникновение состояния неустойчивости, ведшее в свою очередь к ослаблению власти, а то и вообще к ее вакууму, как то было в период Смуты  XVII столетия, в 1917 году или в годы крушения СССР. Раскол этот  четко определяет облик общества и сегодня, что отлично видно. Он создает ситуацию неустойчивости, потому что одним из нас (если в самой грубой форме, то городским), нужны одни ценности и соответствующий им образ жизни, а другим, большинству, совсем другие.

Середины – среднего класса, третьего сословия, гражданского общества, –  у нас либо совсем нет, либо еще нет, либо (самый оптимистичный вариант) почти нет. Мало того, стране нашей в период правления большевиков и вождя был нанесен непоправимый вред, смысл которого в том, что великий русский дворянско-интеллигентский образованный и высококультурный город оказался классовым врагом захвативших власть и был уничтожен. А параллельно с ним изничтоженная и измордованная теми захватившими власть деревенская община в значительной степени заместила ту часть города, которая была вырезана или изгнана большевиками.

Это значит, что и город ныне не тот, что был век назад. И Москвы или Петербурга это касается. Сегодня в городе много тех, кто мыслит еще по-деревенски и соответствующим образом делает выбор в вопросе, что ему важнее, права и свободы гражданина или что-то попроще.

И теперь обратимся к нашей современной власти в лице главного ее носителя. Он необычен для страны типа нашей, в которой с правами и свободами неважно, суды и система администрации оставляют желать лучшего, свободных выборов не дождешься, да и с гражданами туго. Необычность президента  в том, что в непримиримо расколотой стране без среднего класса и со всегда угрожающей социуму неустроенностью при опасении ситуации ослабления власти приходится брать на себя ручное управление. Без этого не управиться.

Приходится все время вынужденно балансировать, дабы по возможности максимально удовлетворить всех или хотя бы весомое и гарантирующее стабильное спокойствие большинство. Тут раздавались слова по поводу того, что нынешний наш президент далеко не самое скверное из того, что могло бы быть. Я бы добавил к этому, что вполне может быть на его месте вскоре такой, кто окажется значительно хуже.

Я могу пойти и дальше, и сказать, что наш президент хорошо понимает, какой страной ему приходится управлять и кто эту страну населяет. Он всё знает и всё понимает. Я даже могу представить, что он в душе либерал, быть может, такой же, как и я. Но это в душе. А в реальности он  руководит страной, с которой либерально-демократическими методами не управиться. Он обязан иметь в виду и тех, и этих, и третьих, и четвертых, он, повторяю, вынужден балансировать. Это непрерывное почти цирковое удержание равновесия становится его главной задачей, потому что общество расколото и неустойчиво.

Значит ли это, что он ничего не может сделать, чтобы изменить положение  вещей? Нет, не значит. Может и даже очень. Считаю, что он мог бы многого достигнуть за один только нормальный четырехлетний срок. Но при этом ему пришлось бы многое изменить и многим рискнуть.

Социум наш воспитывается телеящиком и очень ему податлив. Но и ящик ориентируется на социум с его потребностями, все взаимно. А если ящик сделать другим, социум его воспримет? Да, но не сразу. Есть риск, что вожжи выпадут на время из рук с непредсказуемыми последствиями. Но вот и другое. Предположим, ящик возьмет свое, скверных последствий нет, а социум  меняется в сторону гражданского демократического стандарта, со склонностью к демократическим процедурам по западному образцу.

Разве здесь нет риска? Кто завтра будет голосовать за нынешнего главу государства? А если он сам изменится вместе с ящиком, где гарантии, что выборы пройдут благополучно и кандидат на честных выборах  не потеряет половину своего электората?  Словом, решительные перемены не дают гарантий, не проще ли идти, как всегда, по ветру?

Итак, главное, что остается неизменным, это наш реальный социум, это глубокий раскол в социуме и постоянная угроза состояния неустойчивости с тенденцией к ослаблению власти. Отсюда страстная любовь носителя власти к стабильности-устойчивости. Что же делать? Для усиления устойчивости только один рецепт: вертеться как можно интенсивней и не забывать откликаться на все мощные запросы.

Но вот возникает непредвиденный запрос на максимум неопределенности: давайте возьмем себе Крым и посмотрим. Взяли и посмотрели. Большинство населения в восторге. Но что дальше? Дальше – очевидная неустойчивость, причем колоссальная, чреватая тем самым ослаблением власти, когда реально всё, вплоть до ее вакуума.

Словом,  наступает время, когда все зависает на волоске. Не шучу, этот момент близок. Как выберется из него президент, гадать не берусь.  Однако и радоваться грядущим переменам не стал бы. Не знаю, кто придет на смену нынешнему лидеру. Совсем не ясно, как все может быть. Одно скажу, на хорошее я давно уже, с рубежа нулевых, не надеюсь. Если такое случится, это будет как нежданный крупный выигрыш, что редко и вовсе не часто и не с каждым случается. Тем не менее, скажу одно: перемены придут скоро, много скорее, чем можно было ожидать до Крыма. Остается ждать, к чему они приведут.

 

Петр ФИЛИППОВ (президент Независимого антикоррупционного центра, Санкт-Петербург):

«Либеральное сообщество не может пока предложить молодому поколению конструктивную программу действий»

Дама и господа, спасибо за сделанный анализ. Хотелось бы поговорить о синтезе. Любой авторитарный режим рано или поздно кончается, не так ли? И встает вопрос: что теперь делать? Он стоит и сегодня, потому что когда разговариваешь с молодыми людьми, в том числе из числа этих самых компьютерщиков, то, выслушав ту или иную критику, они всегда спрашивают: «А что делать?». Причем вопросы задаются такие, которые ставят в тупик.

Вот, скажем, да, у нас продажные судьи. Судьи, которые олицетворяют карманный суд. А как в России набрать честных судей? Где их взять? Из Швеции приглашать? Совершенно непонятно. У либерального сообщества нет ответа на такой вопрос.

Самоуправление. Попробуйте в ТСЖ – а я был председателем товарищества собственников жилья – созвать собрание, чтобы оно утвердило смету расходов. А тем более проконтролировало, куда я дел деньги. Не хотят, не приходят. Когда начинаешь нашим юристам рассказывать о механизме частного обвинения, объясняешь, что любой гражданин штата Техас имеет право выступить в роли прокурора и привлечь к ответственности человека, который наворовал, то юристы смотрят на тебя квадратными глазами и говорят: «Это английское право. Мы этого не знаем и знать не хотим». Представляете, Навальному дать права прокурора. А?

То есть, по сути дела, мы, либералы, не предлагаем молодому поколению конструктивную программу действий. И это самая большая наша ошибка, наш недостаток.

При этом хочу обратить внимание, что любую либеральную идею можно изложить в «национальной окраске». Если, например, монополии мешают нам выпускать хорошие автомобили, значит национальный долг россиян – бороться с монополиями. Наши автомобили должны быть хорошими. И можно таким же образом любую либеральную идею облечь, скажем, в одежды либерального национализма. Спасибо.

 

Юрий БОРКО:

«Нынешняя политическая система оказалась неспособна к модернизации России, но в том, что касается защиты интересов правящей верхушки и подпирающих ее новых привилегированных страт, она вполне состоятельна»

Хочу поблагодарить всех докладчиков за содержательные выступления. Согласен с тем, о чем говорили, в частности, Дмитрий Орешкин, а также Леонид Васильев (кстати, мой бывший однокурсник): сегодня характерная черта нашего государства и нашего общества – неустойчивость. Я добавил бы к этому, что и в обществе, и в государстве, в том числе в верхах, есть линии размежевания. Некоторые из них пока незаметны и в какой-то момент могут проявиться. Но не дай бог, чтобы они проявились неожиданно и с такой силой, что всё пойдет в развал, разрушится «до основанья, а затем…». Потому что «затем» станет еще хуже. Поэтому лучше, если изменения в обществе и государстве будут происходить медленнее.

Я нахожусь под большим впечатлением от состоявшегося не так давно в Доме журналистов Конгресса интеллигенции. Я удостоился чести быть поименованным в числе инициаторов его проведения. В списке инициаторов около 90 человек, но большинство из них отсутствовали. У меня осталось впечатление растерянности, которая сейчас ощущается в представителях протестного движения, в частности, среди тех людей, которые были на той встрече. Вновь наш вечный вопрос: «Что делать?». Ясно, что режим неустойчивый. Ясно, что у него много уязвимых мест. Ясно, что он попал впросак с операцией «Крым – наш» и проектом так называемой Новороссии.

Я специалист по европейской интеграции и  внимательно слежу за всеми переменами в отношениях между Россией и Европейским Союзом. Хочу подчеркнуть, что в последние годы, особенно с конца 1911 года, эти отношения меняются синхронно с изменениями в России, с пробуждением гражданского общества и усилением репрессивной политики российских властей, а также их новой политикой в отношении Украины. На Западе знают все слабости нынешней России и видят все просчеты ее внешнего курса. Именно поэтому США и Евросоюз приняли жесткую программа санкций, которая, если она будет полностью введена в действие, ударит по самым уязвимым местам российской экономики.

Возвращаясь к проблемам демократического движения, выскажу, возможно, спорную мысль, что первые массовые митинги, состоявшиеся после долгого затишья  в конце 2011 – начале 2012 годов на Болотной площади и проспекте Сахарова, вызвали у большинства участников, да и организаторов завышенную оценку воздействия этой формы протеста на политику властей. Возможно, многие вспоминали массовые митинги в 1990 –1991 годах. Но секрет их эффекта крылся не только в их масштабе, но и в том, что советская политическая система находилась на последней стадии разложения, что и выяснилось в августе 1991 года, когда она рассыпалась, как карточный домик.

Нашу нынешнюю политическую систему при всех ее изъянах никак не назовешь дряхлой, а лиц, находящихся у власти, – пациентами геронтологов. Да, система оказалась неспособной к модернизации России, но в том, что касается защиты интересов правящей верхушки и подпирающих ее новых привилегированных социальных страт, она вполне состоятельна и находится в полной боевой готовности. Эту готовность наше государство продемонстрировало 6 мая 2012 года  и в ходе сфабрикованных судебных процессов над участниками той манифестации. Сокращение численности участников последующих митингов и демонстраций было вызвано не только нежеланием многих оппозиционно настроенных граждан попадать под каток репрессий, но и тем, что такие акции не дают видимого эффекта. Зачем тогда рисковать?

Но ведь помимо протестных акций есть множество дел, не терпящих отлагательства, – помощь жертвам природных бедствий и техногенных катастроф, защита граждан и их прав, содействие больным детям и инвалидам, отпор строительным компаниям, рвущимся снести исторические памятники и уничтожить лесопарковые зоны, чтобы выстроить очередной уродливый небоскреб… Расширяющееся движение гражданских инициатив стало реальным фактом нашей повседневной жизни. Но мне кажется, что оно не пользуется достаточным вниманием со стороны наших демократических партий и общественных организаций. Демократическому движению надо менять стратегию и тактику, однако каких-то развернутых предложений, которые стали бы предметом широкого обсуждения, пока не слышно.

И последнее. Здесь говорили о молодых людях, прошедших через судилище по «Болотному делу». Я бывал на этом процессе. Это потрясающие ребята, мужественные, полные достоинства, твердые в своих взглядах на жизнь. Эта молодежь – наша надежда, И пусть им сопутствует удача.

 

Павел ШЕРЕМЕТ (журналист):

«В борьбе за Новороссию сегодня обретают смысл жизни даже былые либералы, которые в 2000-е годы испытывали внутренний дискомфорт из-за собственного приспособленчества»

Я имел возможность наблюдать подобные дискуссии в Белоруссии, России, а теперь наблюдаю, как все развивается в Украине, в непосредственной близости. Когда Путин стал президентом, я в какой-то момент потерял интерес к российской политике, потому что у меня было полное дежавю. В момент  дискуссий моих московских друзей мне было не интересно, потому что я все или многое  слышал  в Белоруссии, все те же тезисы, все те же процессы, которые мы переживаем. И ощущение, что завтра будет хуже, чем было вчера, не покидало меня всю середину 2000-х.

         Но сейчас я вообще, честно говоря, в панике, потому что каждую неделю теряю своих друзей и приятелей. До какого-то момента не мог найти объяснение тому, что происходит с, казалось бы, адекватными людьми. Почему такая большая база поддержки у Путина? Почему так мало либералов или вчерашние либералы готовы стать новыми русскими фашистами и уничтожить соседнюю братскую Украину даже без какого-то сомнения? Понятна ценностная неудовлетворенность коммунистов или православных хоругвеносцев. И действительно, кто-то правильно сказал про феномен охранников из магазина «Пятерочка», что эти люди сейчас обрели свой смысл жизни в борьбе за какую-то Новороссию.

Но, как ни странно, значительная часть людей, относящих себя к российской либеральной общественности, тоже сейчас обрели смысл жизни в этой борьбе за Новороссию. Потому что все 2000-е годы эти люди жили во  внутреннем дискомфорте. Они не могли найти оправдания своим компромиссам, предательству тех ценностей, которых сами придерживались в 90-х годах. Они все это объясняли ипотекой, семьей, малыми детьми и так далее и тому подобное. И шли на уступки режиму и Путину, если говорить, например, про журналистов, ну, скрепя сердце.

Сейчас у них нет этой проблемы, они нашли объяснение этому своему внутреннему предательству. Что они, на самом деле, никогда и не были конформистами и не продавали душу дьяволу за ипотеку, а они  за Россию, за малых детей, которых убивает фашизм на Украине, за женщин.

И  этот поток коллективного самооправдания как бы трансформируется в агрессивную внутреннюю среду в России. А российское общество легко подвергается манипулированию. Мы помним, как 4% поддержки Ельцина превратились в 50%. Когда-то нищая Германия избрала своим вождем Гитлера. А сытая в «нулевые» годы, богатая Россия почему-то опять уходит с либерального пути на такой же страшный, как и Германия 30-х годов прошлого столетия.

 

Елена ГУСЕВА:

«Праймериз в Москве показали, что народ готов поучаствовать в политике»

Я была муниципальным депутатом. И в бытность моих избраний – с 1997-го по 2012 год – независимых кандидатов на муниципальном уровне практически не было. Были только проходившие по списку районных администраций и т.д. В 2012 году в этом отношении был отмечен большой всплеск. В Москве в муниципальные депутаты прошло много независимых кандидатов. И я знаю, что они активно противостоят произволу властей и борются за решение проблем в своих районах. Их в столице видно.

Я участвовала в московских праймериз только для того, чтобы наблюдать за процессом. Не со стороны, а изнутри. И, когда мы сдавали документы, я семь часов простояла и видела, что множество активных молодых людей пришли, чтобы попробовать поучаствовать в выборном процессе. Правда, о самом выборном процессе процентов шестьдесят из них понятия не имеют. Поскольку я много часов общалась с ними в одном коридоре, я поняла, что они не знают избирательного законодательства, не представляют, что такое административный ресурс и сколько надо средств и мужества на выборный процесс.

Но сам факт, что народ в Москве вдруг хлынул на предложенные праймериз, меня чрезвычайно порадовал. Потому что мы потом участвовали в дебатах, и у меня в округе было 25 кандидатов, из них пришли на дебаты 11, и практически у всех уровень выступлений был высокий. И по содержанию, и по речевой культуре.

И вот что я хочу еще сказать. Изменилась форма активности. Были наблюдатели, а теперь народ вдруг решил попробовать себя в политике. И это в основном молодежь. Правда, сейчас начался реальный процесс, из 25 человек в моем округе только четверо действительно пошли на выборы. В их числе Надежда Бабкина, еще один кандидат из администрации районной и два самовыдвиженца. Я, к сожалению, не успела собрать подписи, что мне удалось сделать в 2009 году. Средств собственных не хватило. Но я просто участвую в процессе.

Итак,  на мой взгляд, активность перетекает из одной формы в другую. И меня это радует. Я не думаю, что это свидетельство ухудшения ситуации. Думаю, что будут разные формы активности. И, если говорить о возможных сценариях развития событий, чисто женская интуиция мне подсказывает, что через год Владимир Владимирович испугается своей должности и уйдет.

 

Александр МАДАТОВ (доцент РУДН):

«Сами по себе протестные акции не свидетельствуют о кризисе лигитимности политического режима»

Доклад, который я прочел на сайте, и выступления его авторов весьма интересные. Но у меня вызвало сомнение утверждение уважаемого Кирилла Юрьевича о кризисе легитимности режима и то, что здесь говорилось о политическом кризисе. И я подумал: не слишком ли это громко сказано?

В качестве одного из аргументов приводится снижение рейтинга Путина в 2011 – 2012-м годах. Но, простите, в США снижается рейтинг Барака Обамы, во Франции снижается рейтинг Олланда. Было бы смешно говорить о кризисе легитимности соответствующих политических режимов. То же самое и в России. Да, в 2011 году были массовые протестные выступления. Однако во многих странах бывают массовые акции протеста, которые не свидетельствуют ни о политическом кризисе, ни о кризисе легитимности. Хотя это вовсе не означает и стабильности режима.

Говорилось сегодня также о попытках идеологизации режима. Но эти попытки предпринимались неоднократно. В свое время еще Борис Николаевич Ельцин говорил о необходимости выработки национальной идеи. Но это так и повисло в воздухе. Препятствием для этой идеологизации служит, как всем известно, 13-я статья Конституции. Кстати, не случайно, что инициаторами отмены этой статьи постоянно выступает не «Единая Россия», а КПРФ. Ведь в этой статье сказано, что ни одна идеология не является в нашем государстве господствующей.

Наконец, антизападническая пропаганда тоже не новость. Если в 90-е годы она исходила от оппозиции – коммунистов, национал-патриотов типа Проханова, – то  сейчас исходит от проправительственных сил. Она велась и на ранних этапах президентства Путина, – я имею в виду годы с 2001-го по 2004-й. Сейчас же журналисты типа Михаила Леонтьева стали чуть ли не официальным рупором президента.

Возвращаясь к теме идеологизации, хотел бы напомнить пресловутую идею суверенной демократии, которая стала практически официальной позицией. Я как ученый  утверждаю, что не суверенной демократии в мире не существует. Любая демократия суверенная. Будь это Тайвань или Коста-Рика.

Рейтинг президента Путина резко вырос в связи с событиями в Крыму. И здесь, конечно, сказывается проблема имперского наследия в общественном сознании и специфическая политическая субкультура российского общества. «Мы великая держава», «Россия встает с колен». Что делать с этими устойчивыми мифами?

И последнее, в связи с выступлением Григория Охотина насчет правоприменения. Наблюдается примечательная закономерность. Стоит оппозиционному кандидату каким-то чудом победить, – возьмите пример с мэром Ярославля, – как он тут же становится жертвой обвинения в коррупции, экономических махинациях и т.д. Причем формально это не политическое преследование, а именно уголовно наказуемые дела. Было бы полезно провести мониторинг именно таких политически ангажированных уголовных процессов. Спасибо.

 

Игорь ЧУБАЙС:

Наверное, я должен извиниться за то, что так жестко оценил выступающих. Уточню – лично к ним у меня никаких претензий нет, речь шла об оценке доклада, а не  докладчиков.

Есть классическая политологическая формула: авторитарные режимы падают, когда – (а) происходит массовый протест и (б) – когда раскалывается политический  класс. Но этому сопутствует еще один очень важный фактор – массовое разочарование в существующей системе. Для того чтобы это произошло, обществу нужно представить понятную, целостную модель, объясняющую ситуацию.

Здесь в зале было представлено столько моделей, сколько ораторов. Поэтому предлагаю провести заседание, на котором можно представить и обсудить непротиворечивые модели происходящих у нас процессов. После этого можно остановиться на самой убедительной,  сильной модели и действовать. Ну, а пока мы не сходимся в общем, у нас и все частное будет не совпадать.

 

Игорь КЛЯМКИН:

«В режиме изменился только один его элемент – телевидение»

Спасибо.  Будем завершать. Хочу поблагодарить  всех докладчиков за содержательные  сообщения, а  Кирилла Юрьевича еще и за то, что он инициировал их совместную работу. Результат, по-моему, получился качественный, и я думаю, что к этому докладу аналитики будут обращаться и в дальнейшем. Мы намерены его опубликовать не только в Интернете, но и в книжном формате.  

Несколько соображений, навеянных состоявшимся обсуждением. Александр Владимирович Кынев  говорил, что мы сегодня рассматривали не историю, и я с ним согласен. Мы рассматривали возникновение и формирование политического режима – не  системы, конституционно оформившейся в 1993 году, а именно режима, – выстроенного  в 2012–2013 годах. Все его основные характеристики, касающиеся ценностных оснований, отношения к оппозиции и низовой политической активности, особенностей законодательства и правоприменения, сложились как раз в то время. Можно ли утверждать, что действия Кремля на украинском направлении, как многим кажется, свидетельствуют о существенной трансформации этого режима? Думаю, что не свидетельствуют. Полагаю, что в своем внутреннем функционировании он почти не изменился.

Почему я говорю «почти»? Потому что один элемент режима изменился, а именно – телевидение. Такого телевидения, создающего атмосферу священной войны локального российского Добра с мировым Злом, раньше у нас все же не было. Результатом стало изменение отношений власти и большинства населения: батальная телестилистика оказалась созвучной его ментальным особенностям. Возник «крымнашизм» как массовое настроение, консолидирующее атомизированный (и остающийся во всем остальном атомизированным) социум.

Это новый феномен. Да, риторика об «уникальной цивилизации», «традиционных ценностях» и патриотических «духовных скрепах» была вброшена в телеаудиторию раньше, и в докладе коллег это всё показано. Да, риторика эта населением не отторгалась. Но и внутрь массового сознания глубоко не проникала, бурной эмоциональной реакции не вызывала. И именно в этом смысле «крымнашизм» – состояние новое. Насколько оно устойчивое, сказать трудно. Мы можем только предполагать, какова будет его динамика. Но именно ею, динамикой этой и возможностями режима ею управлять и ее направлять, будет определяться и направленность эволюции самого режима. Пока же, повторю, по сравнению с 2012–2013 годами, правомерно говорить только об изменении такой его компоненты, как телевидение.

В докладе и сегодняшних выступлениях его авторов не могли, естественно, быть обойдены вниманием и массовые протестные выступления, происходившие в анализируемый период. Что можно к написанному и сказанному добавить? Я предлагаю посмотреть  на этот протест сквозь призму последующего украинского опыта. О чем он свидетельствует?

Он, как мне кажется, свидетельствует о том, что режимы постсоветского типа могут быть демонтированы и преобразованы только под давлением снизу. Их внутренняя эволюция в либерально-демократическом направлении исключена. По крайней мере, таких прецедентов на постсоветском пространстве не было. Но если сравнивать киевский Майдан с московскими шествиями и митингами, что мы видим? Мы видим, что в Киеве был осознанно политический низовой протест, потянувший за собой парламентскую оппозицию, а в Москве многие участники протестных акций старательно подчеркивали, наоборот, свою принципиальную аполитичность, свое нежелание идентифицировать себя с политикой и политиками. Вот под этим углом зрения, заданным Майданом, и давайте оценивать результаты российского протеста, столь далекие от желаемых и даже им противоположные. Равно как и состояние нашего общества, его активного сегмента, в котором вызревания какого-то нового качества на сегодняшний день не наблюдается. 

Дмитрий Борисович Орешкин попытался очертить сферу и направление деятельности людей, которых он объединил словом «мы». Не намереваясь спорить с ним по существу, хочу лишь сказать, что тех, кого условно можно назвать «мы», будут слушать и услышат только те, кто и без того думает примерно так же, как «мы». На внимание более широкой аудитории рассчитывать сегодня не приходится, в чем желательно отдавать себе ясный отчет. И не только в этом.

Дело еще и в том, что прежнего докрымского либерального «мы» больше не существует, о чем говорил Павел Шеремет. Как не существует больше бывшего левого «мы» и «мы» националистического. Все эти идеологические общности под влиянием событий последних месяцев раскололись, что со временем приведет, скорее всего, к переформатированию если не всего политического и интеллектуального поля, то его оппозиционных сегментов. Возможно, есть смысл специально собраться, чтобы обсудить возникающую на наших глазах новую ситуацию.

Не исключено, что именно ее новизна вызывает к жизни позиции типа той, которая здесь сегодня прозвучала. Я имею в виду призыв «понять Путина», который ничего другого, чем делает, делать не может, хотя, может быть, и хочет, а само это другое – при Путине или после него – может быть только хуже. Понимать руководителей государства и их возможности – это, разумеется, нужно и важно. Но если бы все всегда руководствовались только установкой на такое понимание, то никаких существенных изменений в истории не происходило бы вообще.  

И, наконец, несколько слов о выборах. Думаю, не только Игорь Чубайс осознаёт, что они являются сегодня в России элементом системы, в которой выборы в смысле доступа к власти ничего не решают. Но любой тезис желательно продумывать до конца. Если партии не будут участвовать в выборах, то они должны самораспуститься, так как партии, в выборах не участвующие, законом не предусмотрены. То есть отказ от участия в них означает, что в политическом поле останутся только системные партии, которые, разумеется, участвовать уж точно не откажутся. Может быть, в этом есть смысл, но  все аргументы «за» и «против» желательно всё же проговорить. Отдавая себе, повторяю, отчет в том, что данный тезис реально означает.

Еще раз всех благодарю. И докладчиков, и участников дискуссии. И тех, с кем согласен, и тех, с кем не согласен. До встречи осенью. 


 

 





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика