Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Публикации

Эффект «колеи» и проблема общественного договора: где ключ к разгадке успеха стран-лидеров мировой экономики

22.04.2015
Можно ли выявить универсальные закономерности при сравнении  стран с устойчивым развитием и стран, хронически отстающих в экономическом росте? Насколько убедительна гипотеза, согласно которой удержание в «колее» можно объяснить через механизмы социального контракта, то есть через конвенции элит, производство общественных благ? Как с этой точки зрения выглядит Россия, пытающаяся на протяжении веков по-своему решать задачи модернизации? Какое значение имеет в истории нашего государства ресурс принуждения как фактор экономической мобилизации и можно ли сегодня говорить об исчерпанности такого источника? Этим вопросам была посвящена лекция декана экономического факультета МГУ Александра Аузана, прочитанная, в знак его награждения Международной Леонтьевской медалью, 14 февраля 2015 года в ходе традиционных Леонтьевских чтений (Санкт-Петербург). На Круглом столе, который организовал Фонд «Либеральная миссия» совместно с Высшей школой экономики, Александр Аузан повторил свое выступление перед московскими коллегами и ответил на их вопросы.  Роль оппонента на Круглом столе взял на себя ректор Высшей школы экономики Ярослав Кузьминов. Вел обсуждение научный руководитель НИУ ВШЭ, президент Фонда «Либеральная миссия» Евгений Ясин.

Евгений ЯСИН:

Дорогие друзья! У нас сегодня интересный докладчик – известный вам Александр Александрович Аузан, декан экономического факультета МГУ, который многие заканчивали, в частности, и я, и уважаемый Ярослав Иванович Кузьминов. Здесь хорошо представлен экономический факультет МГУ. Я это рассматриваю как важное завоевание, имея в виду либеральных экономистов, свободомыслящих. Примечательно, что деканом был выбран Александр Александрович, а не Сергей Юрьевич Глазьев, тоже мой ученик по экономическому факультету МГУ. Сегодня мы заполучили в гости Александра Александровича, и тема его доклада исключительно важная. Зная Александра Александровича как человека необычайно талантливого в изложении своих идей, я не сомневаюсь, что он нам тут устроит настоящий праздник.

У вас есть вопросы, поставленные для обсуждения. К участию в дискуссии приглашен Ярослав Иванович Кузьминов, а также свое мнение могут высказать все желающие. Полагаю, что Александр Александрович не будет обижен недостатком внимания. Почему тут важно присутствие Ярослава Ивановича? Мало того, что они с докладчиком учились в одной группе, он еще согласился быть оппонентом.

 

***

Евгений ЯСИН:

Спасибо за интересный доклад. Пожалуйста, вопросы.

 

Валентин ГЕФТЕР (директор Института прав человека):

Откуда возникла идея, что такие сложные системы, которые вы рассматриваете, двигаются по динамическим траекториям, даже, может быть, перескоками, переходами, с каким-то коридором возможностей? Может быть, целесообразнее использовать другой методологический аппарат описания изменений в такой сложной системе, как страна? Вы берете какие-то параметры, очень удачно всё усложняющиеся и усложняющиеся. С помощью параметров нужно выстроить какие-то закономерности, показать какие-то изменения во времени. Не кажется ли вам, что система описания –это одно, а сам механизм изменения может быть совершенно другой?  Как вы объясняете и доказываете адекватность выбора именно такого аппарата?

 

Александр АУЗАН:

На мой взгляд, не мы выбираем аппарат, а аппарат выбирает нас. Скажу почему. Если опросы российского населения показывают, что люди стремятся не к восстановлению патриархальности, не к соблюдению религиозной гармонии, а к материальному достатку, то вы, хотите того или нет, выйдете на показатели ВВП на душу населения. Это плохой показатель, он много чего не описывает, но если люди хотят двигаться туда, то они выбрали этот показатель.

В скандинавских странах вам скажут, что их не устраивают показатели, связанные с валовым продуктом на душу населения, потому что нужно включать качество жизни и еще что-то. Повторю, я не считаю, что мы делаем выбор за кого-то. Сами люди, группы, нации делают выбор – что они хотят туда-то, а дальше у них это почему-то не получается. Тут мы приходим и начинаем объяснять. А почему не получается, что нужно сделать, чтобы получилось?

Месяц назад вышла прекрасная статья Роберта Шиллера, лауреата Нобелевской премии по экономике, который отвечал на упрек, что экономисты за двести лет не предсказали ни одного кризиса. Он заметил: вы же не пеняете врачу за то, что он вам не сказал, какого числа вы заболеете. Вы ждете от врача помощи в исцелении. И дальше он показывает, что экономисты «лечили» нас довольно много и небезуспешно.

 

Леонид НИКИТИНСКИЙ (обозреватель «Новой газеты»):

У нас в стране существует некий паразитический класс. Что происходит сегодня, когда резко схлопывается его «кормовая база»? Саранча, так сказать, есть, а выпал неурожай. Что, на ваш взгляд, должно произойти в этих условиях?

 

Александр АУЗАН:

Это вопрос интересный, но он не совсем по теме доклада. У кого сократилась «кормовая база»? Вы же помните старый советский анекдот про повышение цен на водку: «Папа, теперь ты будешь меньше пить? – Нет, сынок, теперь ты будешь меньше есть». Проблема в том, что ренты в России, на самом деле, выражены в валюте, и девальвация не понижает, а увеличивает эти ренты. И это будет очень серьезным конфликтом, потому что «кормовая база» не в состоянии существовать при прежнем размере рент. Нужна реструктуризация. Вы это имели в виду?

Если мы будем смотреть, как устроены все эти ренты, то там существует два варианта: снизу вверх и сверху вниз. Когда снизу вверх, будет происходить соглашение между участниками цепочки  – что вот больше не можем выкачать. А когда сверху вниз, тут несколько сложнее, потому что осознание происходит существенно позже – либо советники должны подойти и сказать, что у нас тупиковая бизнес-модель и надо менять уровень притязаний. Но это напрямую имеет отношение, скорее, к кризису 2015–2016 годов.

Существует ли матрица, которая запрограммировала движение и невозможность из нее выйти? Я думаю, не существует, хотя должен заметить, что один пример заставляет об этом думать. Это случай Японии с ее вхождением в депрессивную фазу, которую неошумпетерианцы объясняют тем, что японцы заплатили за экономическое процветание своими национальными ценностями. Теперь они болеют, потому что не знают, кто они такие. Да, такое объяснение существует. Но я не разделяю этого мнения, потому что говорю о том, что вижу. А вижу я изменчивость социокультурных характеристик, как поведенческих, так и ценностных, связанных между собой.

Надо заметить, что все кризисы в новой России пока заканчивались быстрее, чем считали экономисты. Кризис 1998–1999 годов закончился практически в марте, недолгим был и кризис 2008–2009 годов. Наши люди очень нетерпеливые, им надоедает жить в кризисе, они начинают тратить деньги, и в  этом случае происходит выход из кризиса. Это же поведенческие факторы.  

Ярослав КУЗЬМИНОВ:

Почему только в марте 1917-го не последовали этому рецепту? Ведь было что потратить.

 

Александр АУЗАН:

Было что потратить. Так они тогда занимались не экономикой, они занимались политикой.

 

Евгений ЯСИН:

Слово представителям Нижнего Новгорода, где действует филиал Высшей школы экономики. Они участвуют в нашей дискуссии по скайпу:

 

Вопрос:

Александр Александрович показывал графики, отражающие  зависимость между продолжительностью жизни и ВВП. А существуют ли графики трехмерные? Может ли быть так, что какие-то нации, в том числе мы, будем жить долго, сытно, но духовно беднее? И можно ли это увидеть на графике?

 

Александр АУЗАН:

Графики существуют такие, какие мы с вами в состоянии построить. Дело ведь упирается в те параметры, которые мы хотим рассмотреть. По методике Инглхарта, есть две оси. Там либо самовыражение либо самовыживание. И секулярные, рациональные ценности либо традиционные. Добавьте к этому еще одну ось, связанную с ВВП на душу населения, и вы получите трехмерную матрицу. Можно и больше делать, но дальше возникнут трудности с отображением и математическим аппаратом. В любом случае графики не передадут богатство жизни. Тут совершенно прав Валентин Михайлович Гефтер.

 

Евгений ЯСИН:

Продолжаем. У кого еще есть вопросы?

 

Александр КЫНЕВ (политолог, доцент НИУ ВШЭ):

Всегда ли, по вашей концепции, так выглядят страны постсоветского пространства, учитывая эту «колею»?

 

Александр АУЗАН:

Если вы имеете в виду, смотрели ли мы на сочетание формальных и неформальных институтов, социокультурных факторов по другим странам, то да. Но проблема «колеи» – это немного другое. Мы не можем смотреть на Казахстан, Азербайджан или Украину в том плане, в каком смотрим на Российскую империю. У нас другие исторические дистанции, другой процесс.

Два месяца назад мы были в Вильнюсском техническом университете имени Гедиминаса. Я делал доклад и показывал, чем отличаются ценностно-поведенческие характеристики литовского населения как культурный капитал Литвы, где он способствует модернизационным процессам, а где нет, где он способствует интеграционным процессам, а где нет, где литовцы близки к белорусам, а где к немцам. Эти вещи могут быть включены в анализ как формальных институтов, так и возможных траекторий развития. Это не исследование проблем «колеи» в прямом смысле.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо. Теперь очередь оппонента, в роли которого сегодня Ярослав Иванович Кузьминов, ректор Высшей школы экономики.

 

Ярослав КУЗЬМИНОВ (ректор НИУ ВШЭ):

«Без носителей потребности в динамических изменениях никаких изменений не произойдет»

Сначала несколько методических замечаний. Они не носят характер полемики, это мои интерпретации того, что говорилось. Здесь обсуждалось, что такое «колея». Я бы ее определил так. Это совокупность трансакционных издержек перехода на новый набор правил в соотношении с накопленным капиталом, человеческим и денежным. Чем больше у тебя ресурсов, тем более плоская у тебя «колея», тем легче свернуть. Чем меньше у тебя ресурсов, торгуемых и не торгуемых, тем глубже ты в «колее».

Когда мы рассуждаем об институциональной экономике, мы должны не забывать, что все-таки это порождено экономистами и в основе имеет определенное исчисление костов. Есть косты, они не все торгуемые. Для того чтобы понять, почему не все косты торгуемые, я приведу пример, который обсуждался здесь. Качество жизни – это ВВП на душу населения по паритету покупательной способности плюс доступные недефицитные блага, чистый воздух, например. Эти блага не имеют цены, но ты ими пользуешься. Как только блага становятся дефицитными, стремление выйти из «колеи» осознается игроками экономическими как снижение качества жизни, по сравнению с наблюдаемым. Россия выползала из «колеи», начиная с Петра Великого, было столько попыток удачных и неудачных, политических и административных, что, наверное, мы являемся чемпионами в истории.

Относительно гипотезы Норта, Уоллиса и Вайнгаста, согласно которой отсталость – норма, развитие – исключение. Это, наверное, правильно. Норма – это просто наиболее дешевое решение, если тебя это устраивает или ты не можешь найти другое, не развиваешься, не меняешь ничего.

Но была еще и Эстер Бозеруп, которая на примере аграрной экономики доказала, что любое развитие есть внешнее выталкивание из сложившегося благополучия. Каким образом сельское хозяйство возникло в дельте Нила? Раньше Сахара не была пустыней, но потом люди сжались и вынуждены были перейти от охоты и собирательства к земледелию. С тех пор историками это оспаривалось в разных формах, но, тем не менее, как пример экономической логики это красиво.

В этом отношении важно понять, что такое внешнее выталкивание из “колеи”, которое заставляет нас делать движения, не всегда ведет к положительному результату. То же самое, как в генетике, – какие-то случаи изменения конструктивны, а какие-то деструктивны, существо с тремя головами получается, оно жить не может и становится хуже. Когда мы говорим об общественном развитии, мы забываем, что ведь мы оснащены целевой установкой, мы рефлексируем, что любой выход из “колеи”, будь то вынужденный или не вынужденный, может дать и негативные результаты, точно так же как и позитивные. Мы об этом забываем, а потом удивляемся: а почему же нас так мотает, почему все попытки были неудачными? Но это, чисто статистически, может быть; давайте абстрагируемся от всего, масса изменений в истории несут абсолютно негативные результаты.

Я хотел бы дополнить концепцию Бозеруп – Норта, которую очень полюбил. Мы еще в 70-х годах об этом говорили, но с начала ХХ века появился новый фактор развития, а именно, тяга к изменениям начала самопорождаться. Возник творческий класс, люди, для которых порождение нового – это смысл жизни. И доля такого креативного класса постоянно растет. По некоторым теориям, креативный класс – это весь средний класс, по некоторым – в случаях исторического эксцесса, как после распада СССР, он выходит за рамки среднего класса, например, есть понятие «бедный интеллигент», но это ситуативно. Эти люди порождают новое в любых условиях, даже в «шарашке», это самостоятельный фактор.

Начиная с ХХ века, развитие обусловлено уже не только принуждением внешних обстоятельств. Оно не всегда вынужденно. Когда мы обсуждаем модели общественного развития, его двигатели, надо понимать, что так называемая «пруха» – это массовое общественное явление, и тяга к новому, тяга к изменениям, может иметь и деструктивные результаты, но она порождена самой структурой общества. Это новация, раньше такого не было, а мы это традиционно не очень учитываем.

Мне очень понравилось, что Александр Аузан говорил о культуре, мне это очень близко. Я всегда понимал суть подхода институционалистов: это не только институты и стоимость их использования, но и культура. Что такое культура? Это набор ценностей, с одной стороны, некий формализованный выбор, но это и знания и умения. Этот аспект знаний и умений материальной культуры, производственной культуры мы систематически выбрасываем из рассмотрения, когда о культуре говорим. Мне кажется, что Александр Александрович на протяжении всей лекции неоднократно возвращался к тому, что культура имеет две стороны и что инструментальная культура – культура носителя квалификации, культура, воплощенная в определенных материальных носителях, это точно такая же часть общей культуры.

Совершенно не безнадежно менять культуру, не нужно ставить к стенке людей с их знаниями и представлениями, можно людей просто учить, просто тренировать. Образование и культурная индустрия формируют не только ценности, но и производственные компетенции, которые увеличивают человеческий капитал. В конечном счете, именно это является динамической характеристикой культуры, с которой связано позитивное развитие. Если мы от представления культуры оставляем только матрицу, только рамку, – а я столько уже статей по этому поводу прочитал, что не могу назвать исходного автора этого представления, – то эта модель страшна и безысходна.

Наша ценностная сторона культуры не мертва, не связана с какими-то антропологическими, историческими особенностями, она тоже развивается. Рост креативного класса с его потребностью к изменениям точно так же ломает и ценностную матрицу культуру – университеты, школы, производственные комбинаты, всё то, что формирует наш человеческий производящий капитал, двигает культуру, делает ее сопоставимой единой культурой индийца, японца, русского. У кого-то лучше получается производственная дисциплина, у кого-то хуже. Что важнее: высшее инженерное образование или начальная школа? Желание отдохнуть в Латинской Америке или англосаксонский трудоголизм? Это относительно небольшие колебания, которые задаются интеллектуальными производительными силами.

Фатум России, о котором не говорил докладчик, а я хочу сказать, – то, что наша страна, начиная с прошлого века, теряет носителей культуры, у нас идет постоянное утекание наиболее активных носителей культуры, элиты человеческого капитала. Утекание элит происходит и сейчас, а самое большое было в 90-е годы, оно сопоставимо по своему эффекту с гражданской войной. Тогда страна потеряла несколько миллионов человек, которые бежали в Европу или их расстреляли. В 90-е у нас никто не стрелял, люди просто уехали  – в США, Европу, Австралию и т.д. Это эффект открытой экономики, открытого общества, участия в глобальном мире, от которого мы не хотим отказываться, однако это представляет собой крупнейший вызов для России, и не уникальный. Любая страна с худшими условиями и более низким качеством жизни, с глобализирующимися элитами, будет испытывать такой brain drain.

Наши плохие варианты соскальзывания политического процесса, плохие варианты развития рынков, плохие варианты государственной политики в огромной степени обусловлены тем, что мы открыли окно в Европу. Кто-то сказал, что фатальным для Советского Союза, советского социализма (фатальным в смысле того, что мы могли бы дорасти до уровня экономики Китая в таком цивилизованном, «косыгинском» варианте) было не решение ввести войска в Чехословакию, а разрешение на отъезд евреев в Израиль в начале 70-х годов. Началось утекание таких элит, которые были наиболее инструментальны, наиболее недовольны.

Еще одна особенность России, препятствующая ее историческому развитию, – космополитизм элит. Если речь идет об экономической элите, то это даже компрадорство элит, не побоюсь грубых слов. Уже с XVIII века дворянство было космополитичным. А если мы посмотрим на текущее положение России – почему в ней нет сильного институционализированного правого фланга? Подавляющее число носителей этих взглядов отождествляют себя с Европой, так же как и с Россией, они стоят на берегу, и это не укор таким людям. Если это профессор – то он там, где хорошая академическая среда, если это врач – то он в клинике, в которой платят больше, и т.д. Мне кажется, такого рода ситуация объясняет причины трагических неудач России в том, чтобы выйти на другой вектор развития. Без носителей потребности в динамических изменениях никаких изменений не произойдет.

Еще несколько замечаний о современности и современном выборе. Мне кажется, что сейчас, в 2015 году, мы находимся не просто в ситуации риска дефицита человеческого капитала. Я в какой-то степени историк, поэтому могу сказать, что Россия все время мучилась по поводу того, что ей не хватает человеческого капитала, не хватает интеллектуального капитала, даже в моменты поразительно интенсивной духовной жизни. Например, так было в 10-е – 20-е годы ХХ века, когда Россия энергично отдавала свой человеческий капитал; все равно была нехватка интеллектуального ресурса, нехватка человеческого капитала.

Мне кажется, что ключевая проблема – не дефицит человеческого капитала, а ограниченность ресурсов, привычных для нашего распределяющего государства, поэтому мы, скорее всего, окажемся в ситуации «либерализма поневоле», как случилось с Виктором Степановичем. Черномырдиным, который вышел из плановой экономики. Если бы Виктору Степановичу было что делить, он бы делил, но ему нечего было делить, Яков Моисеевич Уринсон, сидящий здесь, хорошо это знает. Поэтому из гения «Газпрома», Министерства газовой промышленности, возник рыночный менеджер. Та же самая ситуация с Примаковым. Это люди абсолютно из советского теста, если бы было что перераспределять, они бы перераспределяли, но нечего было.

Мне кажется, сейчас ситуация такова, что не просто у абстрактного государства не хватает ресурсов. В ближайшие месяцы это обстоятельство будет оказывать серьезное воздействие на положение на рынках. Наши рынки сформированы игроками, опирающимися на доступ к ресурсам государства, а государство обеднело. Мы  с вами вскоре увидим появление конкуренции на рынке, поскольку традиционные «киты» потеряли свою власть, – просто потому, что их рыночная власть базируется на ресурсе, который у государства уменьшился. Я знаю, что сейчас перераспределяют, я участвую в антикризисных комиссиях, делят по миллиарду уже, а в 2008 году делили по сотне миллиардов. Так Сталин в 1941 году штуками раздавал танки.

Мне кажется, когда мы рассуждаем о развилках нашего выбора, то должны учитывать, что сейчас есть реальная возможность возродить конкурентную сущность наших рынков. Против этого направлена инерция поддержки только крупных игроков – системообразующих предприятий, банков и т.д. Эта инерция, однако, опирается на отощавший кошелек; люди в кабинетах те же, а кошелек уже не тот. Сколько ни дают преференций Костину и Грефу, дать им власть может уже на порядок меньше.

 

Реплика:

Раньше миллиард могли отдать на человеческих условиях, а теперь и рубля не дадут. Всё будут делить до рубля, по старой методике, хуже будет.

 

Ярослав КУЗЬМИНОВ:

Я считаю, что будет лучше, потому что теперь мы перестанем ждать этот самый рубль.

Я почти подобрался к концу. Мне понравилось, как Александр Аузан сказал, что общественное благо больше не может производиться без налога на экономических игроков. Поэтому экономические игроки поневоле становятся игроками политическими. Новая политика будет формироваться около экономической политики, даже социальная политика – десятилетиями верный конек экономической безответственности – она теперь переходит в сферу экономического выбора. Каждый должен делиться своими ресурсами, договариваться об их обмене, строить коалиции.

Есть две формы новой социальной политики: или ты договариваешься о повышении своих налогов, формируешь коалицию вокруг правил, или ты просто начинаешь платить за социальные блага напрямую, поэтому выходишь со своими деньгами на рынок, где раньше рынка не было. Так будет в ближайшее время в образовании и медицине. Основной выбор – вокруг новой социальной политики, и она станет новым полем для экономики, новым полем для политического выбора. Когда мы делали Программу-2020, мы провели довольно крупные исследования, выясняя, что такое народный бюджет, то есть за что еще народ согласился бы отдавать какие-то свои деньги. Я неоднократно показывал это разным начальникам, неоднократно цитировал. Мы готовы финансировать школу, фундаментальную науку, далекую для большинства людей, мы готовы финансировать парки. Но мы не готовы финансировать армию, не готовы финансировать пенсии, потому что наш народ жесток, мы не готовы помогать бедным вообще.

Вот та реальность, в которой находятся экономически дееспособные люди,  которым есть чем заплатить. Сейчас увидим, в какой степени это будет движением реальной политики, или развитие снова окажется перехвачено периодом перераспределительной демагогии. Вариант перераспределительной демагогии есть, но у него такое короткое дыхание, что это даже его адептам более или менее понятно. Спасибо.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо. Кто желает выступить?

 

Аркадий ЛИПКИН (профессор РГГУ):

«В нынешних российских условиях единственный возможный вариант выхода из “колеи“ через либеральные реформы сверху»

Если смотреть с точки зрения макроистории, то в больших (по сравнению с городом) государствах существует всего два типа политических институтов. Один тип здесь назвали «вертикальным», а я называю его «приказным», – когда всё диктуется сверху и у нижней стороны нет никаких прав. Второй тип систем – «договорный», его здесь называли «горизонтальным», – когда у нижней стороны тоже есть права. Системы второго типа складываются только в Европе и уже к ХIII веку – в уникальных вассально-сеньориальных отношениях и самоуправляющихся городах. Демократия – очень нежный цветок, требующий ухоженной почвы.

В других странах, к которым относятся и Россия, и Китай, – культивируется приказная система. Здесь существует «народная масса», которая создает место «правителя». Если снять правителя в результате бунта (или внешнего воздействия, как в Ираке, Ливии, Сирии), восстанавливается та же вертикальная (приказная)система или воцаряется хаос. Это произошло при Арабской весне, это, полагаю, происходит и в Украине. 1917-й и 1991-й годы в России – бунты, которые сметают старую систему, а потом восстанавливается система того же типа. У таких систем низкое качество институтов: они позволяют проводить локальные во времени мобилизации ресурсов, но не способны обеспечивать длительное, поступательное, постиндустриальное, инновационное развитие.

И в Китае, и в России приказная система состоит из двух подсистем: базовой – включающей народную массу и правителя, и сопутствующей – включающей правителя и образованный «служилый слой», который культивирует «высокую культуру» (связанную с образованием). Но в Китае высокая конфуцианская культура не противоречит вертикальной (приказной) системе институтов. У нас же высокая культура – европейская, а система институтов – не европейская. Это системное противоречие сложилось ко времени Екатерины II. Оно приводит к дискомфорту в сопутствующей подсистеме, а также к постоянному чередованию либеральных реформ (под лозунгом «Россия – это Европа») и антилиберальных контрреформ (под лозунгом «Россия – это не Европа») сверху.

Эти колебания, так же как и европейскость высокой культуры, связаны с проблемой (и процессом) ориентированного на Запад догоняющего развития, прежде всего в военно-технической сфере. Это было вызвано столкновением с Западом, который в Новое время вырвался вперед. Необходимость поддержания военно-технического паритета – сильный стимул для власти развивать связанные с данной областью науку, технику и образование. Однако воспитанный на европейской культуре слой из сопутствующей подсистемы представляет собой не только «реализатора» такого «догоняющего» курса, но и носителя свободолюбия и прочих гражданских добродетелей. То есть в ходе необходимых для достижения поставленной цели реформ правитель вынужден развивать тот слой, который культивирует чуждые его базовым политическим институтам идеалы!

Поэтому успешное движение в сторону Запада сменяется политическими контрреформами, которые ведут к загниванию и очередному поражению, после чего опять приходится начинать реформы.

Типичная здесь форма загнивания, которая распространилась в последние лет пять, выглядит так: сверху спускают директора, который озабочен лишь докладами наверх, ради чего, не забывая и свою выгоду, разрушает вверенное ему госучреждение (сошлюсь на историю ГЦММК им. Глинки).

Из социологических опросов, известных мне (хотя социологические опросы не фиксируют динамику, а процессы могут меняться достаточно быстро), следует, что Россия из приказной системы не вышла и у вертикали всегда есть ресурс, который может использоваться, ведь вся система держится снизу. При этом совершенно не важно, коллективистское общество или индивидуализированное, важно, что люди смотрят только вокруг своего «околотка» и делегируют наверх право решения (и ответственность за него) всех макропроблем, создавая этим место правителя. В таких условиях единственный возможный источник либеральных преобразований – реформы сверху.

Замечу, что у докладчика остался непроясненным важнейший вопрос: кто тот субъект, который будет проводить необходимые, с его точки зрения, реформы? Мой ответ – в ближайшей перспективе реформы возможны только сверху.

Стоит вспомнить положительный опыт Александра II. Важнейшими элементами преобразований тогда были реформа судебной системы, правовая реформа и земская реформа, то есть местное самоуправление. Это основные составляющие демократии, без которых не о чем говорить. Об этом в докладе ничего не было сказано, но именно до этих изменений, на мой взгляд, дозрело российское массовое сознание, и за них стоит бороться. Через это может лежать путь к смене институтов.

Замечу, что сейчас по общественному настрою ситуация похожа на ситуацию времен Крымской войны середины XIX века, и подобная реакция системы, если не произойдет ее крушения, очень логична. Правда, там была другая элита; слой, на который опираются реформы, должен хотя бы отчасти состоять из людей с идеалами. Периоды подобных изменений – не годы, но ине века, а примерно поколение.

 

Леонид ВАСИЛЬЕВ (профессор НИУ ВШЭ):

«Чтобы сменить траекторию развития, нам необходим правитель, готовый, как в свое время Петр Первый, заставлять граждан учиться у Запада»

Я с большим удовольствием выслушал доклад. Хотя должен сказать, что у меня свой взгляд на обсуждаемые проблемы. Несколько критических слов  в связи с тем, что мы выслушали. Сначала о Дугласе Норте. Будь я в комиссии по Нобелевским премиям, я никогда бы не дал Норту эту награду. Не думаю, что он ее заслужил, особенно если принять во внимание, что в его работах, насколько я с ними знаком, отсутствует как таковая проблема происхождения  разных форм того социума, о котором он рассуждает, – открытого, закрытого и ограниченного доступа. Этот вопрос не ставится, Норт и его соавторы просто исходят из того, что существуют такие три разные формы социума, и какие-то из них могут трансформироваться в другие, а какие-то этого совершить не могут. Так-то оно так, но почему так?

Я не берусь обсуждать проблемы экономики, но в построениях авторов, о которых идет речь, история занимает если не главное, то очень видное место. Однако тогда мало назвать общество, скажем, социумом ограниченного доступа, нужно объяснить, почему одни из таких, незападные по происхождению, социумы, как японский и корейский, не только могут, но и реально уже трансформировались, причем стали чуть не самыми развитыми среди социумов открытого доступа, а множеству других это не было дано. Почему? Этот вопрос у авторов, о которых идет речь, повторяю, даже не стоит. И неважно, рассуждают они лишь о социумах XVIIIв. или берут в расчет и государства эпохи Возрождения (это XIV– XVI, а то и XVII столетия). Но ведут-то  они речь о социумах Запада (если говорят о Возрождении), ибо вне Запада Ренессанса нигде никогда не было. Не было, потому что там не было античного мира, и потому было бы непонятно, соответственно, по какому стандарту следовало бы им возрождаться.

Почему так важен этот античный мир Запада, вне которого античности греко-римского типа как таковой вообще не было? И в чем необычность упомянутого греко-римского мира?

С тем, что существовал античный мир, согласны все. Но этого мало. Существует демократия, общество демоса, но не всякого, а представляющего собой гражданское общество, социум граждан. Откуда взялись граждане? От города. Любого города? Нет. На Востоке были огромные, развитые, богатые и чуть ли не миллионные города. Но это были не те города. В восточных городах нигде и никогда не было ни гражданского общества, ни граждан, ни антично-буржуазной строго охраняемой гражданским обществом и уважаемым ими законом частной собственности со свободным предпринимательством, как не было патронируемого государством гражданина, собственника и предпринимателя.

Такое было только в греко-римском античном мире, с его гражданами, законами, частной собственностью и предпринимательством, создающим капитал, вкладывающим капитал в дело, получающим проценты от оборота капитала и тем самым способствующим развитию общества. Речь только и именно о таком социуме, с его демократией, гражданскими свободами и правами, охраняемой законом и судом собственностью, выборной администрацией. Вся необходимая для этого процедура тоже создавалась там. И все это после крушения Рима – но не православной ориентализованной и отставшей от него Византии – стало достоянием средневековой Европы, причем не столько варварских королевств, сколько европейских самоуправляемых городов. Эти города с их традиционным городским Любекским, Гамбургским или Магдебургским правом и классической ратушей как символом и воплощением этих прав и принципа самоуправления генетически как раз и восходят к нормам социума открытого доступа (если выражаться по Норту).

   А вот восточные древние города, не имеющие отношения к античному миру или средневековому его Возрождению, как раз и представляют собой генеральный тип восточного социума (закрытого доступа, по Норту). Закрытый тип города, как легко понять, – это город без следов античного стандарта, а точнее  – без буржуа и буржуазии. А открытый – город с буржуа (средневековыми предбуржуа или античными протобуржуа). Буржуа или бюргер – это горожанин-гражданин, что отличает его от горожанина и не гражданина на Востоке. Только в условиях Запада, античного, с древнегреческими полугородами-полудеревнями полисами, или более позднего европейского средневекового, с его ратушами, появлялась протобуржуазия с протокапиталом, как и протодемократия с ее выборными предводителями протогражданского социума. Только там была протосудебная система европейского типа, включая суд присяжных.

Норту до этого нет дела, а без этого всё теряет связь в веках. Да и у вас, Александр Александрович, я уловил простую мысль: где-то что-то когда-то, быть может, и было, да вот не получилось – было и прошло, взяло и остановилось. Может быть, такое и случалось, но не в этом смысл эволюции человечества, не это было закономерностью.  

   Закономерность в том, что с эпохи Великих географических открытий передовой Запад стал доминировать в мире, и, движимой потребностью расширять рынки, развивать торговые связи и превращать деньги в капитал, он вступил на путь колониализма. Для всех неевропейских стран этот путь означал единственную возможность приобщиться к стандарту передового Запада. И независимо от того, сознавали ли колонизуемые и вестернизируемые страны, что именно с ними происходит вследствие контакта с Западом, – а они раньше или позже это осознавали, –они с готовностью включались в процесс всепланетной вестернизации. Поэтому они раньше либо позже, успешнее или нет, но становились, особенно уже в ХХ веке, социумами, по Норту, не закрытого, а уже ограниченного доступа. А дальше многое, едва ли не всё, зависело от них самих, включая и нас, Россию

Теперь о культуре. Безусловно, культура играет огромную роль, Вам за подтверждение этой мысли  уже сделали комплимент. Что такое культура? Я считаю, что для культуры имеют значение несколько важных параметров, в том числе и тот, который вы почти отбросили, сославшись на Японию, – это параметр матрицы. Для России матрица – это основа, то, что сегодня мы видим в 85 знаменитых процентах, на поддержку которых ссылается руководство. Это следы нашей матрицы, сперва доваряжской и дотатарской, чуть позже уже общинно-деревенской, как помещичье-крепостной так и чиновно-черносошной, дореформенной и пореформенной, затем большевистскойколхозно-совхозной и современной индустриализационно-городской.включая и не включая различные реформы. О матрице можно многое сказать, но главное – ее культурный стандарт. У нас он крайне отсталый, порожденный трудностями многовекового выживания, сочетаемый с невежеством, а то и с не слишком большим желанием и умением учиться и формировать сколько-нибудь приемлемый средний интеллект.

Это, если честно говорить, примитивная культура, отсталая культура, культура масс, которые очень долго школы не знали, не учились и детей своих не хотели отдавать в школу, хотя бы наспех сооруженную, зимнюю, потому что считалось, что это лишняя эксплуатация их труда. Вот, мол, одного взяли в армию, а у нас еще и мальчишку берут в школу по разнарядке, как в армию, это неправильно, несправедливо. Так многие рассуждали еще сто с небольшим назад. Эти вопросы многое решают, и если мы это учтем, то сможем и прикидывать наши возможности, наше будущее.

Они будут во многом зависеть от того, придет ли реформа сверху. Я с вами согласен, реформа сверху – единственный путь, которым можно сегодня что-то исправить, но для этого нужно, чтобы пришел кто-то, понимающий многое и не настроенный потакать худшим чертам и нормам поведения населения. Чтобы это был правитель, готовый, как то делал в свое время великий Петр, силой заставлять хотя бы часть наших – в его время дворянских недорослей и некоторых горожан – учиться у Запада. Петр добивался этого чуть ли не палкой и во многом своего добился. Боюсь, мы с вами такого не дождемся, а я бы этого очень хотел.

 

Виктор ДАШЕВСКИЙ (историк):

Ученый из Новосибирска Николай Розов в свое время здесь представлял свою книгу «Колея и перевал». Можно ли узнать ваше мнение относительно этого автора и его концепции?

 

Евгений ЯСИН:

Об этом докладчик скажет в заключительном слове. Еще желающие выступить есть?

 

Андрей ЯКОВЛЕВ (профессор НИУ ВШЭ):

«Эффект “колеи“ в современной России во многом объясняется тем, что элита страны утратила представление о будущем» 

Я уже третий раз слушаю лекцию Александра Александровича, но всякий раз с каким-то добавлением. Я очень признателен за то, что было сегодня сказано в плане реакции и комментариев. Для обсуждения того, что происходит у нас, для понимания возможности выхода из сложившейся ситуации важно говорить о способности сегодняшней элиты к формулированию договоренности друг с другом, построению сценариев будущего.

У Александра Александровича есть в целом исторический оптимизм – рано или поздно, мол, мы куда-нибудь вырулим. Но последние полтора года чреваты тем, к сожалению, что, может быть, мы вообще никуда не вырулим. Те шаги, которые сейчас предпринимаются, предпринимаются нынешней элитой, а она утратила видение будущего и себя не видит в будущем. То, что она сейчас делает, – защитная реакция, просто эта реакция воспринимается как агрессия. Если сейчас не будет попыток вмешаться среди тех групп в элите, которым есть что терять, то в следующие 15 лет, несмотря на все правильные слова о роли университетов, у нас не будет предмета дискуссии. Немного грустный комментарий, но если Александр Александрович отреагирует на него, мне будет интересно. Спасибо.

 

Кирилл ВЕЛИКАНОВ:

У меня реплика. Концепция колеи – это исследование истории, экстраполяция ее на то, что будет дальше. Когда исследуют русскую историю и говорят когда о «колее», а когда о матрице, то как-то обходят эпоху Великих реформ 60-х годов, которая была успешным выходом из «колеи». Эти реформы не реализовались полностью по причинам, которые не принадлежат так уж органично этой знаменитой «русской матрице». А ведь это вполне могло завершиться успехом.

 

Евгений ЯСИН:

«Нам предстоит завершить начатые преобразования и тем самым преодолеть эффект “колеи “»

Хочу сказать, что я в первый раз прослушал развернутую лекцию Александра Аузана. И испытывал чувство гордости за тех людей, которых вырастили наша страна и наши проблемы. То обстоятельство, что докладчик мой ученик, а он сам об этом говорит каждый раз, мне доставляет особое удовольствие. Я бы сказал, что российская интеллигенция в постреформенное время вырастила группу серьезных исследователей. Они глубоко понимают идущие в обществе процессы, способны соотнести эти процессы с отечественным историческим опытом, национальной культурой, опытом других стран и т.д. Благодаря им у нас есть представление о тех изменениях, которые необходимы для того, чтобы успешно дойти до конца преобразований. 

Могу сказать, что Александр Александрович один из лучших итсследователей, которые работают этой сфере. Его вклад в современную экономическую науку весьма значителен. Я убежден, что подходит время, когда мы должны будем произвести определенные изменения в структуре нашей экономики. Как и кто это будет делать, я не знаю. Но то, что это нужно, необходимо и каким-то образом произойдет, поддерживает мой оптимизм. Я и своим студентом говорю, чтобы они не думали, что кто-то за них это будет делать.

А теперь заключительное слово нашего лектора.

 

Александр АУЗАН:

«Чтобы преодолеть эффект “колеи“, следует сдвигать некоторые культурные характеристики и в то же самое время совершать институциональные преобразования»

Уважаемые коллеги! Я попробую ответить обобщенно, потому что первые два выступления касались обоснованности нашей методики. Конечно, я согласен, что надо обсуждать субъектов, группы, реформы сверху, снизу. Но ведь это производные от других вопросов. Нужна ли правовая реформа? Да. Возможно ли ее сделать? Не знаю, потому что опыты переноса качественных институтов из одной страны в другую были в основном неуспешными. В каких случаях были удачи? Давайте мы себе ответим на вопрос, реально ли определить, когда и при каких условиях мы можем это сделать, а в каких нет. Не спорю, что нужно обсуждать всю эту тематику. Но для меня главный вопрос, изначальный, – следующий. Мы отлично понимаем, что различие двух траекторий – в качестве институтов. Но качество институтов не переносимо из одних стран в другую.

Что касается глубины исторического взгляда, я бы осмелился напомнить, что рядом с Нортом был его соавтор Джон Уоллис – историк, а Норт трактовал такие вопросы как своепонимание Ренессанса. Мне нравится определение «колеи», которое предложил Ярослав Иванович, оно прекрасно для нас институциональных экономистов. Вопрос, на каком языке мы будем разговаривать с остальными людьми. Мне было важно выразить свои представления о проблемах в характеристиках, которые общепонятны. Среди таких характеристик – валовый продукт на душу населения, две скорости, что удерживают институты и культуры.

В свое время был большой спор между Нортом и Гарольдом Демсецем. Демсец считал, что развитие задается внешним толчком, а Норт отвечал, что внешние толчки бывают разными. Черная оспа бушевала не только в Европе, где она дала результат в форме Возрождения, а и в других местах, где страшные эпидемии почему-то подобного результата не дали. Определяющим, полагает Норт, служит не внешний, а внутренний фактор. По Норту это изменение, связанное со знанием, пониманием.

Я думаю, что культура в широком смысле впишется в такое видение истории, и античное наследие в это впишется. Как только мы начинаем обращаться к корням крупнейших трансформационных явлений, мы видим разные слои культуры. Она стала во многом измеряема, культура, в том числе и как фактор развития. Есть социобиологические слои, и закон Гамильтона, действующий в эволюционной биологии, во многом близок тем правилам, которые отличают формирование бондингового социального капитала «Я готов отдать жизнь за двух своих родных братьев, за четверых двоюродных, восемь троюродных…» Это закон Гамильтона, вот он, бондинговый социальный капитал. Когда политик начинает играть с этими слоями культуры, он поднимает древние вещи, биосоциальные, которые обеспечивали генетическое выживание.

Это всё продолжает действовать. Есть слой культуры, связанный с длинными культурными волнами, а есть изменяемые слои культуры, которые за 25 лет преобразуются. Если мы смотрим на Японию и Южную Корею, то там есть такие изменяемые слои. Вот здесь для меня и лежит суть вопроса: можем ли мы одновременно сдвигать некоторые культурные характеристики и делать институциональные преобразования. Делать это отдельно бесполезно.

Об отношении к Великим реформам. Для меня в сто раз предпочтительнее реформы Александра Второго, чем скачки, которые совершал Петр Первый, и не один он. Выскочить из «колеи» путем прыжка невозможно. Потому что культура движется довольно медленно. За 10-15 лет переломать вы можете много, но сдвинуть развитие не сможете, произойдет возвратное движение. Нужны длинные реформы, неторопливые реформы. Хотя я был бы осторожен с оценкой, почему не получились и в чем получились Великие реформы. В Петербурге выступал с лекцией профессор Петербургского университета Борис Николаевич Миронов, который напомнил, что в России в начале ХХ века было от 8 до 10% грамотного населения, а в крестьянстве был лишь 1% грамотного населения, включая священников. Если это результат сорокалетних успешных реформ, то я чего-то тут не понимаю. Может быть, тут было что-то очень серьезное упущено.

С Николаем Сергеевичем Розовым мы встречались и переписывались, мне кажется, что мы занимаемся близкими проблемами. Для меня важно,  конечно, находить как действующие механизмы, так и выходы, понимать, что иногда открываются «окна», и тогда возможны воздействия, но это бывает не в любой момент.

Возвращаясь к сегодняшней ситуации, я бы хотел сказать о ближайших перспективах. Наиболее вероятный сценарий – не очень хороший. При нарастании кризисных явлений, сильном ударе инфляции и сжатии производства возникнет социальное напряжение. В этих условиях скорее всего сменится правительство, сменится курс. Я не согласен, Ярослав Иванович, что пойдет борьба за конкурентный ресурс, потому что это почти не реально при закрытости мировых финансовых рынков. Есть всего три источника ресурсов – это либо деньги мировых рынков, либо деньги населения, которые довольно значительны, либо деньги государства. Мировые деньги перекрыты, при этом мы так и не построили институты, где возможны длинные деньги населения. Мы свернули пенсионную накопительную систему, в не очень хорошем состоянии страховой сектор, мы отказались от любых официальных соплатежей.

Что остается? Остаются деньги государства. Вот они и будут вброшены, но при одном условии, если будут введены ограничения, валютный контроль.

На мой взгляд, развилка выглядит так. Лучше бы закончить войну, тогда откроются мировые финансовые рынки, не сразу, правда. Но такое ощущение сегодня, когда Дебальцевский «котел» продолжает бурлить, что гораздо легче ввести валютные ограничения.

Какие еще существуют сценарии? Окно возможностей может открыться раньше, если не удастся управлять этим процессом, если пройдут какие-то катастрофические изменения, чего не хотелось бы, потому что выход из сколько-нибудь управляемого процесса чреват серьезными потерями.

Мы не говорим, что всё откладывается на 15 лет, пересмотр повестки может состояться через два-три года. С моей точки зрения, просто можно посчитать, насколько хватит ресурсов в этой ситуации, если продолжается геополитическое противостояние, а деньги населения не придут на помощь бизнесу. Мне кажется, что нужно делать длинную программу, не просто реформ, но некоторой эволюции страны, программу, которая выходила бы за пределы жизни одного поколения. Всё, что связано с культурой, требует сразу расчета в десятилетиях. Мы экономисты и должны вспомнить, что делаем некоторый выбор в условиях ограниченности ресурсов. Вопрос, правильно ли мы считаем. Может ли брак по расчету быть счастливым? Может, если расчет правильный.

Весь вопрос в том, в состоянии ли мы сделать правильный расчет, ввести в этот расчет такой фактор, как культура, не как предмет исторической люминесценции, а как характеристики, которые мы можем измерять, в которые мы можем инвестировать. Потому что длина горизонта – это характеристика, о которой мы можем говорить. Я – исторический оптимист в том смысле, что мы всегда можем найти варианты воздействия. Если не краткосрочные, то долгосрочные, если не через политику, то через культуру. Давайте подумаем об этом.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо, Александр Александрович! Благодарю всех присутствующих. Мы все вместе получили интеллектуальный заряд, который подвигнет, кого-то на какие-то научные подвиги. Желаю вам удачи!

 

 

 





комментарии (1)

Travigadov 03 мая 2015 06:59:58 #
Никогда не сомневался, что среди НАСТОЯЩИХ специалистов, среди утончённых либералов и креативно мыслящего класса по определению не может быть этнических русских. Тагильское быдло мыслит ущербными категориями и ей ни Ясина ни Аузана не понять

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика