Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Почему одни страны богатые, а другие бедные

01.06.2016
Почему одни страны процветают и их население богатеет, а другие столетиями не могут вылезти из беспросветной нищеты? Убедительного и всех устраивающего ответа на этот вопрос до сих пор нет. Свою концепцию на этот счет предложили и американские экономисты Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон. Недавно при поддержке Фонда «Либеральная Миссия» в России вышло русскоязычное издание их книги «Почему одни страны богатые, а другие бедные. Происхождение власти, процветания и нищеты». Участники Круглого стола, на котором была представлена книга, отталкиваясь от нее, размышляли над местом теории, предложенной авторами, в ряду альтернативных подходов к развитию, обсуждали взаимосвязь между политическими и экономическими институтами, говорили об «эффекте колеи» и «критических развилках», а также о примере России в контексте представлений авторов о факторах роста. В дискуссии приняли участие Леонид Полищук, Андрей Мельвиль, Леонид Бородкин, Тимур Натхов, Ростислав Капелюшников, Оксана Олейник и другие ученые. Вел Круглый стол профессор НИУ ВШЭ Владимир Гимпельсон.

Евгений ЯСИН (научный руководитель НИУ ВШЭ, президент Фонда «Либеральная Миссия»):

Я полагаю, что у нас сегодня очень хороший повод для встречи. Это знакомство с книгой Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона «Почему одни страны богатые, а другие бедные» в русском переводе. Позволю себе открыть наш Круглый стол и передать слово профессору Владимиру Гимпельсону, который будет сегодня ведущим.

 

Владимир ГИМПЕЛЬСОН (директор Центра трудовых исследований НИУ ВШЭ):

Добрый день, дорогие коллеги и друзья! В английском издании этой книги на обложке приведены слова Джорджа Акерлофа, лауреата Нобелевской премии по экономике. Он пишет, что когда-то один малоизвестный в ту пору шотландский философ поставил вопрос, почему одни страны богатеют, а другие нет. (Как вы понимаете, этим философом был Адам Смит.) И с тех пор этот вопрос не дает житья многим очень умным и пытливым людям. И остается одним из центральных вопросов социальной науки. И, несмотря на то, что написаны горы произведений на эту тему и над ним бились лучшие умы, золотой ключик, ведущий к богатству, похоже, до сих пор не найден. По крайней мере, споры о том, какой это ключик, как им следует пользоваться, продолжаются и, по-видимому, еще долго не утихнут. И, учитывая глобальность этого вопроса, наверное, не много смысла в том, чтобы выносить его на Круглый стол. В любом случае, это не тот формат, который позволяет найти истину, причем такую сложную. Однако, не претендуя на то, что мы знаем ответ или дорогу к нему, замечу, что у нас все же есть повод для такого обсуждения и есть призма, через которую можно смотреть на проблему.

Повод – выход на русском языке книги Дарона Аджемоглу (D.Acemoglu) и Джеймса Робинсона (J.Robinson) «WhyNationsFail». Так она называется на английском. Русское издание озаглавлено «Почему одни страны богатые, а другие бедные». Книга вышла благодаря усилиям издательства АСТ и Фонда «Либеральная Миссия». Фамилию Аджемоглу, я думаю, большинство из присутствующих знают. Это профессор Массачусетского технологического института, один из самых плодовитых и успешных экономистов. Джеймс Робинсон тоже очень известный и продуктивный политолог и экономический историк. Он до последнего времени был профессором в Гарварде, а теперь профессор в Чикагском университете.

Призма, через которую мы будем смотреть на проблему, – их теория, изложенная во множестве сугубо академических работ. Большинство этих работ сложны даже для многих профессиональных экономистов из-за того, что насыщены формальными моделями и продвинутой эконометрикой. Однако данная книга представляет их теорию широкому читателю. И в качестве основных аргументов здесь используются исторические примеры, а не сложные математические формулы и не эконометрические оценки. Эта книга не состоялась бы в том виде, как она есть, если бы не безусловный писательский талант авторов. Если вообще существуют некие лекала или правила, как на научные темы писать бестселлеры, то думаю, что именно по таким лекалам и сделана эта книга. Поэтому она читается потрясающе легко. И выводы ее интуитивно понятны и убедительны.

Надо сказать, что эта книга не о России. Она о глубинных причинах устойчивого экономического роста и длительного упадка. Она о том, почему одни страны развиваются, а другие не могут вылезти из отсталости. Но именно поэтому она и про Россию. Хотя наша страна упоминается в ней преимущественно в списке исторических примеров из прошлого.

У нас и сегодня не прекращаются дебаты относительно того, как стимулировать экономический рост, нужны ли реформы и какие именно, как политика связана с экономикой и так далее. И что первично, политика или экономика? Есть ли историческая колея, куда она ведет, как из нее выбираться, можно ли из нее, в принципе, выбраться? Каковы причины и следствия экономического неравенства? Перечень вопросов длинный, и они, так или иначе, обсуждаются в этой книге. И вряд ли мы поступили бы правильно, несмотря, повторяю, на всю сложность обсуждения таких вопросов в формате Круглого стола, если бы упустили этот повод для обсуждения с участием ведущих российских ученых.

Следует, наверное, еще сказать о том, что наш Круглый стол ни в коей мере не рассчитан на детальное обсуждение авторской теории. И, тем более, мы не устраиваем суд над ней. Судить о ней на основе научно-популярного изложения, даже очень талантливого, наверное, вообще некорректно. Те, кто с этой областью исследования ранее не сталкивался, но хотел бы узнать больше о вкладе Аджемоглу и Робинсона в этой области, могут обратиться к переводу на русский их же книги «Экономические истоки диктатуры и демократии», вышедшей в 2015 году в ВШЭ, а также к огромному количеству статей данных авторов.

Несмотря на невероятную популярность и цитируемость представляемой сегодня книги и всего обобщенного в ней цикла работ, идеи Аджемоглу и Робинсона оказались под огнем критики, наносимой с разных сторон. Оспаривается устойчивость результатов при контроле характеристик человеческого капитала (Андрей Шляйфер), надежность эмпирической базы, используемой для эконометрики (Д. Албуй), интерпретация исторических фактов (Ш. Огилви), расплывчатость понятий и так далее. Это всё серьезная научная критика, которая, однако, не отменяет значение этого цикла исследований.

Прежде чем дать слово основным докладчикам, я хотел бы сказать пару слов и о книге, и о лежащей в ее основе теории. Во-первых, что касается книги, я советую всем ее прочитать. Это просто очень увлекательное чтение, в процессе которого читатель путешествует и по континентам, и по историческим эпохам и странам. Это путешествие очень целенаправленно. Авторы ни на минуту не забывают, зачем они пишут книгу и в чем состоят их основные идеи.

Во-вторых, одна из ключевых идей книги заключается во взаимодействии политических и экономических институтов, формирующих два возможных самоподдерживающихся равновесия. Это порочный круг и добродетельный круг. И при этом политические институты первичны.

В третьих, постоянно обсуждается вопрос, как выбраться из порочного круга. Они считают, что шанс открывается в ситуации критических развилок, создаваемых экзогенными шоками. Однако это только шанс, который может быть использован, а может и нет.

И, в четвертых, мне кажется очень важным акцент на необходимости созидательного разрушения как механизма развития и его обусловленности  политическими институтами. При каких условиях элиты соглашаются на созидательное разрушение? При доминировании инклюзивных политических институтов, отвечают авторы.

Книга, как я уже сказал, находится на пересечении трех наук –  экономической, политической и исторической. Поэтому в нашем Круглом столе участвуют видные российские ученые:

– экономический историк Леонид Иосифович Бородкин, профессор Московского государственного университета, заведующий кафедрой экономической истории;

– специалист в области политической науки Андрей Юрьевич Мельвиль, профессор, декан факультета социальных наук ВШЭ;

– еще один Леонид Иосифович, Полищук, – один из лучших знатоков институциональной теории;

Также у нас готовы выступить такие выдающиеся, на мой взгляд, знатоки институционализма как Ростислав Исаакович Капелюшников и Тимур Владимирович Натхов. К ним присоединяется известный юрист – Оксана Михайловна Олейник, профессор факультета права.

Я считал, что начать нужно с историка, но Леонид Иосифович Бородкин возражает, что все-таки эта книга скорее про экономику, поэтому начать нужно экономисту. Итак, один Леонид Иосифович уступает слово другому Леониду Иосифовичу. Пожалуйста!

 

Леонид ПОЛИЩУК (заведующий научно-учебной лабораторией прикладного анализа институтов и социального капитала НИУ ВШЭ):

«Авторы книги предостерегают от иллюзий того, что они называют неотразимым обаянием авторитарного роста»

Большое спасибо, Евгений Григорьевич и Владимир Ефимович. Для меня это интересная и ценная возможность поделиться своими соображениями по поводу обсуждаемой книги Аджемоглу (или Асемоглу, как часто произносят его фамилию) и Робинсона. Я согласен, что это исключительно полезная и увлекательная книга. Она захватывает, от нее трудно оторваться, и я благодарен организаторам нашего Круглого стола помимо прочего еще и потому, что обещание прокомментировать эту книгу заставило меня прочесть ее от корки до корки.

Когда начинаешь ее читать, главная идея становится понятной практически с самого начала. Тем более, как уже было здесь сказано, эта книга – изложение для широкой аудитории результатов цикла академических исследований авторов и некоторых их коллег и соавторов. Цикл составляет примерно две дюжины очень сильных, очень интересных статей, основная тема которых – экономический рост, политическая экономия, роль институтов в развитии. Для того чтобы сделать свои мысли и выводы доступными широкой аудитории, авторы и написали эту книгу. Я думаю, что ее жанр лучше всего охарактеризовать как очерк всемирной истории от неолита до наших дней, изложенной с институциональной точки зрения. История и география используются для иллюстрации основных результатов научной работы авторов.

Итак, основная идея книги очень проста, и Владимир Ефимович Гимпельсон ее уже анонсировал. Ключ к устойчивому успешному развитию, ключ к процветанию – это эффективные институты. Собственно говоря, в этом выводе нет ничего нового, на этот счет в литературе сложился прочный консенсус уже, по-видимому, на протяжении двух–трех десятилетий. Разногласия, однако же, сохраняются по поводу того, какие именно институты необходимы для  развития и как такие институты возникают или не возникают – в последнем случае страны терпят неудачу. Именно на этот счет авторы предлагают свое видение, с моей точки зрения, достаточно убедительное и полезное, поскольку оно позволяет нам, кроме всего прочего, лучше представить себе положение нашей страны.

Ответ книги на вопрос «Какие институты необходимы для экономического развития?» такой: это общедоступные, инклюзивные институты, которые включают в себя права собственности, доступ к рынкам, равенство перед законом, доступ к инфраструктуре, поддержку экономической и социальной мобильности, инвестиций в человеческий капитал.

Для экономистов инклюзивный институт проще всего объяснить, сказав, что это общественные блага или общественные факторы производства. Основная особенность инклюзивных институтов в том, что эти общественные блага общедоступны, что они открыты для всех и каждого на недискриминационной основе. Такие институты создают стимулы и благоприятные предпосылки для инвестиций, для инноваций, для модернизации и роста, коротко говоря – для развития.

Альтернативой инклюзивным институтам в книге предстают экстрактивные институты. Они обеспечивают присвоение ренты привилегированными группами в обществе и экономике, – условно говоря, элитами. Задача этих институтов – не поддержать развитие, а перераспределить ресурсы. Эти институты создают выгоду не для общества в целом, а для элит. Два главных ключевых слова, если речь идет об экстрактивных институтах, – это дискриминация и экспроприация.

В чем здесь новое слово, как мне кажется? Во-первых, дана отчетливая типология инклюзивных и экстрактивных институтов, интересная сама по себе. Но особенно важно, что эта типология распространяется с экономических институтов на политические.  И, во-вторых, о чем тоже уже было сказано во введении Владимира Ефимовича, между типами экономических и политических институтов существует тесная связь. Вдобавок эта связь весьма устойчива, она воспроизводится на протяжении длительных периодов времени.

Что такое инклюзивные политические институты? Это сдержки и противовесы, политическая конкуренция. И очень важная характеристика политических режимов – та, которая в английском оригинале называется plurality. Как перевести это слово на русский, мне не очень понятно, это не плюрализм в том смысле, как мы его понимаем, а скорее обозначение того обстоятельства, что на принятие общественных решений влияют различные интересы в обществе. Контроль над тем, что происходит в стране, над тем, что происходит в обществе, контроль над институтами в таком случае распределен, а не сконцентрирован в руках той или иной узкой группы. В результате правящие элиты оказываются подотчетными и подконтрольными более широким и многообразным общественным интересам. Элиты существуют во всех обществах, но если политические институты инклюзивны, то по перечисленным мною причинам элиты действуют не только и, может быть, не столько в собственных интересах, сколько в интересах общества.

Что же касается экстрактивных политических институтов, то это монополия на власть той или иной, как правило, немногочисленной социальной группы.

Почему между инклюзивными и экстрактивными институтами существует корреляция, тесная связь? Поскольку речь идет об экономических и  политических институтах, причем и те, и другие, в принципе, могут быть инклюзивными или экстрактивными, то возможны четыре комбинации. Но авторы утверждают, что из этих четырех комбинаций, устойчиво воспроизводятся только две – инклюзивные политические и экономические институты, либо экстрактивные экономические и политические институты. И в том, и в другом случае, как я уже сказал, возникает устойчивость. Так что если мы говорим об экстрактивных институтах, то образуется порочный круг. Дело в том, что монополия на политическую власть дает элитам возможность выбирать экономические институты. И эти институты выбираются таким образом, чтобы обеспечить интересы элит, а не общества.

Краткое замечание для экономистов (я вижу в зале своих коллег и студентов): элиты сами по себе не заинтересованы в создании общественных благ. Этот простой тезис в книге, мне кажется, иллюстрируется очень ярко. Общественные блага создаются в интересах общества в целом, и элиты создают общественные блага лишь в том случае, если они сами контролируются обществом. В этом отношении книга полемизирует, хотя и неявно, с представлениями моего покойного коллеги Мансура Олсона, который верил в «стационарного бандита» – авторитарный режим, который, будучи укорененным во власти, создаёт общественные блага и способствует развитию просто потому, что у такого режима длительная перспектива. История, в том числе новейшая, данную концепции Олсона не подтверждает.

Итак, политическая монополия ведет к тому, что элиты создают экстрактивные экономические институты. Это усугубляет и воспроизводит общественное неравенство и позволяет элитам поддерживать монополию на власть. Таким образом, мы видим действительно некоторую устойчивую конфигурацию, равновесие, как сказал Владимир Ефимович, порочный круг.

Добродетельный же круг возникает при наличии инклюзивных, экономических и политических, институтов. Если общество представлено в политике, если имеет место plurality, в этом случае общество контролирует выбор институтов и делает его в пользу общественных благ. И общественные блага способствуют развитию, причем развитию не сконцентрированному в пределах узких групп, а широкому, охватывающему общество и экономику в целом. Общество в таком случае укрепляется экономически, оно получает экономические права, преобразует их в политические права и тем самым воспроизводит инклюзивные политические институты.

И в том и в другом случае конфигурация устойчива. В первом варианте экстрактивных институтов эта конфигурация препятствует развитию, поскольку оно может создать угрозу политической монополии. Во втором случае она развитие поддерживает.

В чем еще элемент новизны? И вот здесь я, может быть, позволю себе не согласиться с интерпретацией Владимира Ефимовича. В литературе ведутся оживленные споры о взаимосвязи экономических и политических институтов, о наличии между этими институтами причинной связи, о том, что первично, а что вторично. На сей счет существуют две противоположные гипотезы. Первую гипотезу я бы условно назвал институциональной. Она исторически преобладала и состоит в том, что хорошие институты обеспечивают развитие, причем речь идет помимо прочего о хороших политических институтах; иными словами, утверждается, что демократия обеспечивает развитие. Казалось бы, этому можно найти подтверждение в данных, поскольку между развитием, экономическим благополучием и демократией обнаруживается устойчивая, сильная, статистически значимая корреляция.

Между тем существует и противоположная гипотеза, которую можно назвать гипотезой развития, или, что почти то же самое, гипотезой модернизации. Она, по-видимому, восходит к Аристотелю, а в более близкие к нам времена – к американскому социологу Сеймуру Липсету. Ее придерживается и видный американский социолог Роналд Инглхарт, который последние несколько лет сотрудничает с Высшей школой экономики. Согласно этой теории, эффективные политические институты – результат развития, и демократия возникает естественным образом на определенной стадии экономического роста. Эта точка зрения убедительно аргументирована Андреем Шлейфером и Даниелом Трейсманом в их знаменитой статье, а затем и в книге «Нормальная страна». Речь идет о посткоммунистической России, проблемы которой, включая дефицит демократии, коррупцию и состояние гражданского общества, авторы связывают с уровнем дохода и экономического развития. Утверждается, что экономический рост должен разрешить эти и подобные им проблемы.

Дарон Аджемоглу и Джеймс Робинсон с этой точкой зрения полемизируют. Они утверждают, что связь между демократией и развитием не носит односторонний характер, что там нет причинной связи, и что в действительности она просто отражает сосуществование в окружающем нас мире кластеров инклюзивных и экстрактивных институтов. В случае инклюзивных институтов мы имеем дело с качественными и высокоэффективными политическими и экономическими институтами, включая полноценную демократию, и такие институты дают высокие экономические результаты. В случае экстрактивных ресурсов демократия, как правило, номинальная, подавленная, а развития нет. Вот, собственно, по этой причине мы и видим корреляцию между демократией и ростом, но причинной связи нет, связь двухсторонняя, и мы имеем дело с некой устойчивой конфигурацией.

Книга, как уже говорилось, опирается на обширный цикл работ, и в ней самой представлен солидный эмпирический фундамент, главным образом, в виде обширного набора кейсов. Полагаю, Тимур Владимирович на этом подробнее остановится, я же просто хочу обратить внимание на то, что эмпирический анализ в экономике затрудняется отсутствием настоящих экспериментальных данных. Поэтому экономисты следят за данными, которые можно интерпретировать как естественные эксперименты. История человечества в своем разнообразии изобилует такого рода естественными экспериментами, включая колонизацию Нового Света, завоевания, географические открытия, расширение международной торговли, Промышленную революцию, войны и так далее и тому подобное. Авторы в полной мере используют это богатство фактов, и для иллюстрации своих тезисов используют примеры со всех континентов, за исключением Антарктиды, а также обращаются практически ко всем историческим эпохам, от неолита и античности  до наших дней.

Мне бы хотелось подробнее остановиться на двух вопросах. Первый – как,  по мнению авторов книги, возникают кластеры экстрактивных или инклюзивных институтов. Второй – как можно интерпретировать содержание книги применительно к России.

Относительно институциональных кластеров. Институты эволюционируют в более или менее неизменном виде, сохраняя свою природу в процессе того, что авторы называют институциональным дрейфом. Однако в определенные моменты истории страны, народы, общества оказываются перед критическими развилками. В этих критических развилках институциональный режим теряет устойчивость. Выбор той или иной траектории – инклюзивной или экстрактивной может оказаться зависящим от обстоятельств, от факторов незначительных самих по себе, от некоторых малых вариаций. Но именно эти малые вариации могут предопределить направление, в котором будет двигаться страна – будет она процветать или окажется в застое. В книге дается масса мастерски подобранных иллюстраций такого рода критических развилок, будь то эпидемия чумы в Европе, колонизация, наполеоновские завоевания, революции, в том числе Великая французская революция, Славная революция в Англии, реставрация Мейдзи в Японии и др. 

Все сказанное, как мне кажется, дает основания для оптимизма и для пессимизма. Сначала об оптимизме. Почему эта книга оптимистична? Потому что она убедительно демонстрирует, что ни одна страна, ни одна цивилизация, ни одна культура не обречена на застой, что развитие возможно. Развитие возможно в Африке, о чем наглядно свидетельствует пример Ботсваны, оно возможно и в других африканских странах. Развитие возможно в Южной Азии, развитие возможно в Восточной Европе, развитие возможно везде, главное – создать необходимые институты. Это, вне всякого сомнения, хорошая новость.

Пессимизм же книги заключается в том, что не очень понятно, как вырваться из порочного круга, или, по выражению авторов, breakthemold – «сломать шаблон»? Если общество оказалось в ловушке экстрактивных институтов, то поскольку эта ловушка устойчива, что можно и нужно сделать для того, чтобы из нее выйти? Ясного ответа на этот вопрос в книге нет.

Авторы последовательно рассматривают разные рецепты или поводы для надежды. Повод для надежды номер один – экономическое развитие. Здесь мы, конечно, возвращаемся к гипотезе развития, согласно которой институты совершенствуются более или менее автоматически, спонтанно, сами по себе, в ходе экономического развития. Авторы достаточно убедительно показывают, что это не так, что есть страны, которые устойчиво развивались на протяжении длительного времени, но никакого совершенствования институтов при этом не произошло. Примеры берутся из истории  Латинской Америки, Китая, Ближнего Востока.

Я думаю, что Россия минувшего десятилетия тоже в некоторой степени иллюстрирует иллюзорность надежд на то, что институты усовершенствуются автоматически, просто в ходе экономического развития. Авторы обращают внимание на то, что в некоторых ситуациях развитие угрожает положению элит, и в таком случае элиты затормозят или вовсе остановят развитие, чтобы не ставить под угрозу экстрактивные институты и свою монополию на власть. В целом авторы предостерегают от иллюзий того, что они называют невыносимым или неотразимым обаянием авторитарного роста. Итак, экономическое развитие – это еще не гарантия перехода от экстрактивных институтов к инклюзивным.

Вторая надежда может быть связана  с политической реформой. Но и на этот счет авторы демонстрируют определенный скепсис. Они утверждают, что экстрактивная модель институтов очень устойчива и легко переживает номинальные и даже реальные смены режима. В Африке одни и те же экстрактивные институты существовали до колонизации, сохранились во время колонизации и воспроизвели себя после освобождения народа от колониального режима. То же самое можно наблюдать и в других регионах, например, в Латинской Америке. Для аргументации своей точки зрения Аджемоглу и Робинсон используют метафору «железный закон олигархии». Если общество находится под контролем олигархии, то при смене режима этот контроль так или иначе сохраняется, хотя, возможно, и эволюционирует со временем. Это опять-таки иллюстрируется многочисленными примерами. Едва ли не самый яркий их них – пример американского юга. После гражданской войны в Соединенных Штатах в середине XIX века чернокожее население получило гражданские права, но институты на юге Америки сохранились в более или менее неизменной форме на протяжении следующего столетия.

Ну и, наконец, последняя надежда. Мне кажется, она важна для нас, потому что имеет прямое отношение к тому, чем мы занимаемся. Это экономические реформы. Казалось бы, если ясно, какие институты необходимы для развития, их следует надлежащим образом реформировать, по крайней мере, экономические институты, возможно, оставляя политику до некоторой степени в стороне. Именно такая возможность мотивировала российских реформаторов, а также тех, кто занимались реформами в Центральной и Восточной Европе, Латинской Америке и других районах мира. Авторы, однако, выражают некоторый скепсис относительно успеха таких экономических реформ, если при этом не меняется природа режима. Они считают, что возможности технических институциональных решений в экстрактивных институтах ограничены. По-английски это очень удачно сформулировано: «Youcannotengineerprosperity», то есть вы не можете инженерными решениями обеспечить благосостояние.

Именно этим авторы объясняют неудачи Вашингтонского консенсуса, попыток либерализации, стабилизации и частных реформ, в том числе реформ здравоохранения, гражданской службы, – того, что они называют «микропровалами» рынка. Они критически настроены к международным институтам, программам международной помощи, которые имеют целью проведение такого рода реформ. Аджемоглу и Робинсон исходят из того, что если реформы угрожают положению элит, то они будут заблокированы, выхолощены, спущены на тормозах. Правильный вопрос, по мнению авторов, состоит не в том, что нужно сделать, а в том, почему это не было сделано до сих пор.

Единственный намек на то, как можно вырваться из шаблона экстрактивных институтов, звучит так: нужна широкая общественная коалиция в пользу перемен. Необходимо, чтобы общество было не объектом, а коллективным участником и драйвером преобразований. Необходим тот самый плюрализм; если возникает широкая коалиция в пользу реформ, то такие реформы имеют большие шансы на успех.

В заключение немного о России, которая не так часто возникает в этой книге, причем речь, главным образом, идет о дореволюционной имперской и о советской России. В обоих случаях преобладали экстрактивные институты, элиты сопротивлялись модернизации, железная дорога в России появилась на много лет позднее, чем в Западной Европе, причем первоначально это была железная дорога от Петербурга до Царского Села. Советские экстрактивные институты в книге описаны несколько поверхностно… Ну, и первую собачку в космосе звали не Лейка, а Лайка.

Тем не менее, на мой взгляд, в книге содержится, быть может, неявным образом, много важных выводов для России. При чтении мне не раз казалось, что на самом деле речь идет о России, только Россия почему-то не упоминается и о ней говорится эзоповым языком. Позвольте привести несколько иллюстраций. Древний Рим, демократические права обмениваются с согласия общества на хлеб (иногда даже со свининой) и зрелища. Книгопечатание в Европе появилось в XV веке, а в Турции султан Ахмед IIIразрешил книгопечатание в 1727 году при условии, чтобы в книгах не было ошибок, и для этого мудрые, уважаемые и достойные юристы и богословы –  кади должны были контролировать  книгопечатание. Испания – монархия консолидирует свое положение, избавляется от контроля парламента –кортесов над налогами, но не способна создать эффективную налоговую администрацию и государственную службу вообще. Государственные должности продавались, часто наследовались, налоги отдавались на откуп, продавался иммунитет от судебного преследования.

Вот чудесная цитата. Гватемала, вторая половина XIX века. «Гватемальские либералы большей частью не были новыми людьми с современными взглядами, в общем и целом прежние семьи сохранили контроль. Либералы инициировали приватизацию земли, что на самом деле было захватом земли, находившейся ранее в общинной или государственной собственности».  Мне кажется, мы видим довольно сильные параллели с тем, что происходило в России.

И самое последнее – как концепция Аджемоглу и Робинсона позволяет понять происходящее в России за последние 20–25 лет. Я возьму на себя смелость утверждать, что страна в конце 80-х – начале 90-х годов стояла перед критической развилкой. Мы видим все признаки такой критической развилки в то время, об этом говорит даже терминология, которая использовалась в те годы, – «окно возможностей», «экстраординарная политика» и т.п. Все это указывает на действительно уникальную возможность изменить направление развития.

В результате после прохождения развилки в России возникли не инклюзивные, а экстрактивные институты. Моя гипотеза, которую я готов обосновать фактами, состоит в следующем: такой выбор траектории связан с преобладавшим в начале 90-х годов мнением, что общество – это не ресурс, а препятствие реформам. Демократия считалась некоторым обременением, препятствием рыночным преобразованиям. Абсолютный приоритет был отдан реформированию экономических институтов как таковых в надежде на то, что общество потом эти реформы так или иначе санкционирует. В результате демократия на короткое время, преднамеренно или нет, оказалась подмороженной, подавленной. Но, таким образом, не возникло того самого условия plurality, на важность которого обращают внимание авторы книги, и политический контроль над институтами в этом вакууме был установлен олигархией.

Олигархия же, как и следовало ожидать, утвердила экстрактивные экономические институты – этот вывод можно иллюстрировать и аргументировать многочисленными примерами. Экстрактивные экономические институты, в свою очередь, привели к концентрации политической власти сначала в руках олигархии, а затем бюрократии, а также повлекли  за собой глубокие  изменения в самом обществе, общественной культуре, когда первоначальный энтузиазм по поводу эконмической свободы, рынка и демократии сменился апатией, цинизмом, преобладанием ценностей выживания и патерналистскими взглядами. И то и другое создало благоприятную среду для возобновления и воспроизводства экстрактивных политических институтов.

И в этом смысле Россия, может быть, добавляет элемент новизны к тому, о чем идет речь в книге, где, в общем, несколько недооценивается роль культуры. Мне представляется, что культура – важный компонент и элемент того механизма, который обеспечивает воспроизводство инклюзивных и экстрактивных институтов, и Россия, мне кажется, на этот счет дает яркий пример.

И вот еще о чем я хочу сказать. Та культурная колея, которая, кажется, к сожалению, возникла в российском обществе и в некоторых других странах с переходной экономикой, например, в Украине, представляет собой не только и не столько результат многовековой истории, на что  часто обращают внимание, сколько результат недавнего исторического опыта, опыта начала 90-х годов. И это, мне кажется один из уроков книги, которая позволяет нам понять не только ход мировой истории и ответить на вопрос, почему одни страны богатые, а другие бедные, но и лучше разобраться в том, что происходит вокруг нас. Спасибо.

 

Владимир ГИМПЕЛЬСОН:

Спасибо большое. Андрей Юрьевич, а что думает политическая наука?

 

Андрей МЕЛЬВИЛЬ (декан факультета социальных наук, руководитель департамента политической науки НИУ ВШЭ):

«У Аджемоглу и Робинсона красной строкой проходит мысль о непредопределенности истории и взаимовлиянии экономических и политических институтов»

Владимир Ефимович Гимпельсон предложил нам посмотреть на книгу Аджемоглу и Робинсона и на лежащую в ее основе теоретико-методологическую конструкцию как бы «разными дисциплинарными глазами». Это отличная идея! Я попробую выступить как представитель политической науки и поговорить о том, что мне представляется важным именно с этой точки зрения. Хотел бы остановиться на пяти моментах, которые так или иначе связаны с поднятыми в книге вопросами и, как мне представляется, имеют особое значение для идущих сегодня в политологии дискуссий.

Во-первых, речь идет о современных теориях социально-политического развития – точнее, об их дефиците и нерешенных проблемах. Фактически Аджемоглу и Робинсон предлагают концепцию развития во многом альтернативную критикуемому, но все еще существующему в политической науке мейнстриму. Под мейнстримом я понимаю, прежде всего, базовую модернизационную парадигму – поступательное социально-политическое развитие как продукт развития экономического. Иногда существует искушение искать ее истоки еще в античности, но, строго говоря, в своей классической форме это хорошо известная «гипотеза Липсета»: согласно ей, рост благосостояния ведет к появлению среднего класса, у которого возникает запрос на политическое представительство и демократические институты. Кстати, своеобразный вариант этой логики связан и с так называемой парадигмой транзита – еще недавно весьма распространенной моделью линейного продвижения от авторитаризма к демократии.

В этом контексте фундаментальный и по-прежнему дискутируемый вопрос – взаимосвязь экономического развития и политического (понимаемого как демократизация). Лет двадцать назад стали появляться серьезные работы, оспаривающие прямой характер этой зависимости (например, фундаментальные исследования Адама Пшеворского и его коллег). Собственно говоря, в этом-то и был пафос парадигмы транзита: создавать демократические институты можно и там, где для них, казалось бы, нет объективных предпосылок, прежде всего экономических. Как говорил Гильермо О’Доннелл, нет никаких предпосылок для демократизации, кроме желания и готовности значительной части элит править демократически.

Однако спор продолжается, и в последние годы в литературе предлагаются новые аргументы в пользу классического липсетовского понимания модернизации.

В обсуждаемой нами книге также поднимается вопрос о том, что «первично» в системе экономического и политического развития. И однозначный ответ на него не дан. У Аджемоглу и Робинсона красной строкой проходит мысль о непредопределенности истории и о взаимном влиянии экономических и политических институтов; в том числе говорится о ситуациях «зависания» и консервации развития. В современной политической компаративистике это важный фокус исследований, связанный, прежде всего, с нынешним «бумом» сравнительного анализа авторитаризма. И учет позиции американских исследователей может быть полезным для развития идущей дискуссии.

Возвращаясь к теме среднего класса, о котором говорил и Леонид Иосифович Полищук, хочу обратить внимание на некоторые дополнительные аргументы, ставящие под сомнение универсальность классического, идущего от Липсета, представления о среднем классе как естественном носителе демократического запроса. Это имеет особое значение применительно к современному российскому контексту, но важно и для развития теории. В самом деле, у нас, по разным оценкам, от 15 до 40 процентов населения по уровню потребления и по самоидентификации относятся к среднему классу. Конечно, это очень спорные оценки, особенно с учетом происходящих в последние годы процессов, но общая проблема остается. Проблема в следующем: какой бы то ни было идентифицирующий себя со средним классом вполне значительный социальный слой возник (пусть даже он сейчас и сжимается), а запроса на политическую репрезентацию и демократизацию не возникло. И это нужно как-то объяснить.

Здесь, конечно, простор как для кросснациональных сравнений, так и для углубленного анализа российского случая. Где, в каких странах и при каких условиях прослеживаются сходные процессы? Может быть, стоит посмотреть на Китай или на Казахстан? В любом случае, феномен среднего класса как источника поддержки охранительного и консервативного отношения к власти представляет собой перспективное направление для сравнительного политологического анализа. Я говорю сейчас как представитель политической науки. Возможно, такого рода исследования существуют в социологии, но мне они не попадались, по крайней мере, в качестве теоретических аргументов.

Готов предположить, что, говоря об этом, стоит детально посмотреть на разные типы среднего класса, на то, как они возникают, как они функционируют, на чем основывается и из чего проистекает их социальная «срединность». Как «срединность» потребительская, так и идентификационная. Применительно к современной российской ситуации тот средний класс, который мы можем наблюдать, – это, прежде всего, если угодно, «служивый» средний класс. Это «огосударствленный» средний класс, в котором человек, даже если он не является чиновником, все равно связан с государством. В этой ситуации именно государство – залог и гарант социального статуса, потребительского и идентификационного. Но понятно, что это совсем не тот самостоятельный и не зависящий от государства средний класс, о котором говорил Липсет.

Очевидно, в становлении такого «огосударствленного» среднего класса большую роль играет фактор ренты. По сути, у нас начиная с «нулевых» годов именно рента и ее перераспределение были главным  ресурсом для формирования этого специфического среднего класса без демократического запроса.

С этим обстоятельством, на мой взгляд, связано и еще одно важное и перспективное для сравнительной политологии положение, развиваемое в книге Аджемоглу и Робинсона. Речь идет об аргументации, касающейся разных типов экономического роста. А именно, о том, что экономический рост возможен и при экстрактивных политических и экономических институтах. Приводимые в книге аргументы и примеры хорошо показывают, что на определенных этапах такой рост может быть довольно стабильным и длительным. Прежде всего, он, конечно, полезен для экстрактивных элит. Но при этом у него могут быть и некоторые ресурсы для перераспределения и покупки лояльности различных «неэлитных» слоев. Другое дело, что, в конечном счете, он не может служить прочной основой для развития. Параллели с нашей ситуацией напрашиваются сами собой

Во-вторых, когда политолог-компаративист читает эту книгу (а я ее буду рекомендовать студентам) и хочет оценить предложенную авторами теоретическую конструкцию в контексте современных концепций развития, он, прежде всего, должен использовать понятия экстрактивности и инклюзивности. И тут поневоле задаешься вопросом:  что это всё же – метафоры или концепты? Если это метафоры, то что же за ними реально, то есть содержательно, стоит? Если это строгие понятия, тогда насколько они применимы универсально или в различных контекстах и в чем их концептуальная прочность?

Предложенная в книге теоретическая схема дает интересный материал для сравнительного политического анализа, когда авторы де-факто сравнивают и различают инклюзивные политические институты и демократию. Это для компаративистики довольно неизбитый сюжет. Обычно мы говорим о минималистской, идущей от Шумпетера до Пшеворского, демократии и о максималистских трактовках демократии (в различных вариантах). Новизна подхода Аджемоглу и Робинсона в утверждении, что инклюзивность и демократия не тождественны друг другу. В книге, в частности, есть отличные пассажи начет роли выборов, и сказано, что выборы как таковые отнюдь не обязательно ведут к демократической инклюзивности. Напротив, выборы могут мостить дорогу для авторитарного правления, которое, более того, получает массовую поддержку, когда vox populi оказывается голосом за автократию.

Это  интересный феномен, который нуждается в сравнительном анализе. Авторы говорят о равном распределении политических сил и влияния. Для политолога это ценное замечание, потому что они фактически признают, что демократия – это не только выборы, это намного больше, чем выборы. Выборы необходимы, чтобы демократия состоялась, но одних выборов для демократии недостаточно. Это еще и свобода информации, и равный доступ к политическим возможностям, и подотчетность – вертикальная и горизонтальная, и ограничение власти, и ее регулярная сменяемость, и много другое. Обо всем этом идет речь в книге.

В-третьих, в контексте современных дискуссий о предпосылках демократии важным фактором выступает культура. Об этом уже говорили мои коллеги. Действительно, если вы читаете эту книгу, то найдете не так много ссылок на фактор культуры – разве что во второй главе, где авторы критикуют теории, «которые не работают». Хочу пояснить, что я вовсе не призываю вернуться к аргументам в духе упрощенного понимания  политической культуры как универсального «объяснения», когда не удается раскрыть институциональные факторы. Я о другом – о том, что у Аджемоглу и Робинсона, тем не менее, как-то незримо присутствует идея, согласно которой для инклюзивности институтов нужны не только институты. Нужна еще и своего рода культурная «подоснова».

Новые институты не возникают, говоря условно, в безвоздушном пространстве. Они конструируются и «прививаются» к определенной культурной основе, с учетом исторических, цивилизационных и иных традиций. Показательно также, что авторы книги, не поминая дурным словом политическую культуру, тем не менее, постоянно говорят о гражданском обществе. О том, что гражданское общество есть база, обязательная основа для развития инклюзивности. Кстати, совсем недавно мне попалось одно интервью Аджемоглу (кажется, «Слону»), в котором он на вполне русский вопрос «Что делать?» твердо и однозначно отвечает: необходимо развивать гражданское общество. Такое вот долженствование…

Понятно, я только за! Однако тут много вопросов еще остается. В частности, как именно развивать гражданское общество в ситуации, когда в «негражданском» обществе массово присутствует запрос на авторитаризм? В книге на этот счет много полезных мыслей, в частности, об эффективности экстрактивных институтов. Оказывается, они могут быть полезными, и они выполняют важные функции. И еще одно важное для современной сравнительной политологии положение – относительно полезности имитационных инклюзивных институтов, когда видимость инклюзивности есть, а ее реальности нет.

Аджемоглу и Робинсон на многих примерах показывают, что некоторые – и даже многие – по видимости инклюзивные экономические и политические институты таковыми не являются. Но почему-то они существуют, и вполне успешно. Дело в том, что они обладают специфической «полезностью». Это полезность «плохих» институтов, которые как раз и выполняют те функции, ради которых были созданы. Интересный феномен – не деформация «хороших» (в идеале) институтов, а создание и поддержание полезных «плохих» институтов.

Пользуясь выражением Владимира Ефимовича, предположим наличие какой-то условной точки равновесия, которое автократ стремится всеми силами удержать. Это его вполне резонная цель. Он удерживает это равновесие, чтобы сохранить свое монопольное положение, прежде всего основанное на извлечении и распределении ренты. Для этого ему нужны и соответствующие институты – институты «плохого» качества, с привычной точки зрения, но обеспечивающие для него доступ к ренте. Однако в неблагоприятной внутренней и внешней ситуации эта точка равновесия автократа неустойчива. И с точки зрения рационального выбора ему бы лучше в собственных интересах пойти на некоторое снижение ренты и частичное «улучшение» управленческих институтов. Конечно, это может вести к росту неустойчивости, но, по крайней мере, в долгосрочной перспективе предотвращает куда более драматичные сценарии. Но почему-то автократы в абсолютном большинстве так не поступают. Почему? Почему они не действуют рационально, почему среди них так мало условных Ли Куан Ю? Это все перспективные направления для дальнейших теоретических и эмпирических исследований.

В-четвертых, в книге есть важные рассуждения о логике, возможностях и пределах авторитарной модернизации. Сюжет крайне важный и актуальный. Мы помним, что на протяжении последней четверти века у нас сменялись разного типа адепты авторитарной модернизации. Они были и на заре перестройки, а сейчас снова в моде. Только вот проблема не в теории, а в реальности – как выясняется, с точки зрения исторической перспективы, эта модель все же не работает. Конечно, и сегодня есть исключения, и для многих вариант развития авторитарного капитализма кажется отличным образцом для подражания. Но в перспективе это не срабатывает – вот очень важный вывод Аджемоглу и Робинсона. Важный для нас! Очень важный сегодня!

В принципе, общие аргументы известны: авторитарная модернизация «сверху» работала в ситуации перехода от сельскохозяйственного уклада к индустриальному. Но при переходе к постиндустриальному инновационному развитию необходимо раскрепощение инициативы «снизу». «Твердая рука» и «вертикаль» не смогут в этом помочь. За экономическими результатами здесь предполагаются политические решения.

С этим, кстати, связан еще один интересный и актуальный вопрос. Когда-то и Бухарин, и Сталин ставили задачу построить социализм в отдельно взятой стране. По аналогии, можно ли планировать и реализовать формирование  отдельно взятого инклюзивного экономического института, эффективного и хорошо работающего, в общей экстрактивной ситуации? Без изменения широкого социально-политического контекста?

Допустим, можно думать о какой-либо программе улучшения институтов системы государственного управления. Например, о переводе его с «ручного» на проектный принцип. Но возможно ли создать отдельно взятый инклюзивный институт там, где для этого нет благоприятного общего контекста и где существуют мощные интересы, которые в принципе отвергают эту модель?

И, наконец, в-пятых.  О том, чего мне хотелось бы добавить в дискуссию. И мне интересно, есть ли у коллег из других дисциплинарных направлений такое же ощущение. Когда компаративист-политолог читает эту книгу, у него может поневоле сложиться представление, что, с точки зрения авторов, институты возникают и развиваются как бы сами по себе. Ведь это фактически магистральная линия в работе Аджемоглу и Робинсона.

Мне это, честно говоря, не совсем понятно. Институты живут в воспроизводимых действиях людей, в каждодневных решениях, которые принимают акторы. Собственно говоря, об этом почти весь Гидденс… Институты не живут сами по себе. Они живут через действия агентов. И вопрос, который почти не ставится в книге Аджемоглу и Робинсона, это каковы мотивы, помимо материального интереса, у акторов, через решения и действия которых живут сами институты?

Можно, конечно, сказать, что иные мотивы, кроме материального интереса, вторичны, и что не они определяют действия людей в ситуации «критической развилки», когда возникает шанс выйти из «колеи зависимости» и  предотвратить порочный круг воспроизводства. Но мне, с точки зрения политологической перспективы, было бы интересно понять и иные, «нематериальные», мотивы, определяющие действия людей, формирующих новые институты. Это вопрос вполне экзистенциальный, и ответ на него, по всей видимости, предполагает дискуссию представителей разных дисциплин.

 

Владимир ГИМПЕЛЬСОН:

Спасибо большое. Только, Андрей Юрьевич, одно замечание. В книге есть специальный раздел (глава вторая) про теории, которые не работают. Первая теория – это география. Вторая теория – это культура. Вы сказали, что про культуру авторы совсем ничего не сказали. Но они сказали именно так. Что ж, слово историку Леониду Иосифовичу Бородкину. Теперь мы узнаем, как обстоит дело на самом деле.

 

Леонид БОРОДКИН (заведующий кафедрой исторической информатики,руководитель Центра экономической истории
исторического факультета МГУ):

 «Пример СССР помог авторам книги лучше понять, как экстрактивные институты могут, пусть и недолго, способствовать высокой экономической активности»

Спасибо, я бы сам хотел это узнать. Мне, конечно проще теперь выступать – после коллег-экономистов. Сосредоточусь на исторических аспектах этой замечательной книги.

Должен сказать, что я познакомился с ее авторами три года назад на международном конгрессе по экономической истории, который проходил в Южной Африке. Они выступали на пленарном заседании в качестве ключевых докладчиков, анализируя процессы колониального и постколониального прошлого африканских стран. Аджемоглу и Робинсон немало занимались историей и современностью Южной Америки и Африки. Поэтому, кстати, не удивительно, что в книге много материала по развивающимся странам (в сравнении с развитыми странами). В докладе они касались и радикальных различий в развитии соседних стран – ЮАР и Зимбабве.  Суть объяснения этих различий сводилась к тому, что в ЮАР доминируют институты инклюзивного типа, а в Зимбабве – экстрактивного.

В книге, которую мы сегодня обсуждаем, 700 страниц. Из них почти 600 – исторический материал. Количество исторических кейсов, которые привлекают авторы, обсуждаемых экстрактивных и инклюзивных экономик, политических систем, не может не поражать. Эти стилизованные примеры, которые должны подкрепить теоретический подход авторов историческим, страноведческим материалом, в целом довольно успешно используются. Немало внимания уделено и рассмотрению исторического опыта России. Наша страна фигурирует там как яркий пример экстрактивной системы, страны с экстрактивными экономическими и политическими институтами.

Одно из достоинств книги – справочный раздел, в котором авторы не ограничиваются библиографическими ссылками, а дают краткую характеристику используемых ими исторических трудов и источников. Если говорить о России, то это в основном работы авторитетных зарубежных ученых. К сожалению, здесь не хватает баланса – публикации российских историков практически не упоминаются. А ведь в постсоветской исторической науке немало более обоснованных оценок, чем те, которые приводят авторы. В частности, требует корректировки исключительно отрицательная оценка дореволюционного развития России. Для авторов это пример экстрактивной и тупиковой модели развития. Главные действующие лица там – Петр I и Канкрин (министр финансов при Николае I), а также Сталин. Конечно, в такой книге приходится волей-неволей ограничиться беглым обзором, но и при этом можно обойтись без излишнего «контрастирования», упрощающего историческую реальность.

Аджемоглу и Робинсон фокусируют внимание на элитах, которые сохраняют экстрактивные институты, сопротивляются их реформированию. На страницах 74 и 75 говорится, что «сопротивление аристократов удалось преодолеть в ходе развития не везде. В Австро-Венгрии и России, в двух абсолютистских империях, где монарх и дворянство были гораздо меньше ограничены во властных полномочиях, они рисковали большим и смогли сильно замедлить процесс индустриализации. В обоих случаях это привело к стагнации экономики и отставанию от других европейских стран, экономический рост которых начал быстро ускоряться в XIX веке».

А как же индустриальный рывок, который начался в России с 1880-х годов?

Дальше говорится о периоде,  когда министром финансов Российской империи был Е.Ф. Канкрин. По мнению авторов, Канкрин очень опасался, что строительство железных дорог в России повлечет развитие промышленности, формирование пролетариата и подъем рабочего движения, что, в свою очередь, могло привести к потере правящими элитами того «экстракта», который они имели в существовавшей системе. Однако исследователи, изучавшие деятельность Канкрина, знают: его позиция объяснялась тем, что частных капиталов в николаевской России не хватало, и надо было тогда использовать на строительство железных дорог казенные средства. Министр финансов считал, что это будет разорительно для казны и что можно найти более обоснованные цели бюджетных расходов. К тому же он сомневался, что железные дороги пригодны для перевозок хлеба и сырья. Во всяком случае, даже в советской историографии трудно найти упоминание об опасениях Канкрина по поводу потенциальных угроз со стороны будущего пролетариата. Этот мотив, на мой взгляд, в книге «пережат».

Ну, а для того чтобы показать ужасное положение населения дореволюционной России, авторы приводят цитаты из Кропоткина, рисующие жизнь народных масс сплошь в черных тонах; и элиты поддерживают такой порядок, чтобы не потерять вот эту особую свою «экстрактивную» роль. В то же время можно вспомнить, что промышленный переворот начинается в России уже в 1840-х годах, а с конца XIX века темп роста промышленности становится самым высоким в мире. В начале ХХ века в России формируется многопартийность, развиваются принципы парламентаризма, институты гражданского общества. То есть возникают элементы инклюзивного развития, хотя и в незрелой форме. Но это развитие могло привести к развилке, откуда был путь к инклюзивным институтам. Такой путь может пролегать через период хаоса.

Так, Аджемоглу и Робинсон пишут, что феодальная система в ряде стран Европы пережила хаос, возникший в годы «черной смерти», а затем и дальнейшее укрепление независимых городов и крестьянства за счет монархов, аристократов и крупных землевладельцев. Многие страны мира не прошли через подобные точки перелома и вследствие этого начали дрейфовать по иному пути развития (С.129).

Рассмотрение проблемы вариантов развития и точек перелома в рамках концепции Аджемоглу и Робинсона вызывает немало ассоциаций с различными теоретическими подходами. Здесь мы видим и эффект положительной обратной связи, когда появление элементов инклюзивности в экстрактивной системе приводит к ослаблению экстрактивных институтов за счет положительной обратной связи от развивающихся инклюзивных. Вместе с тем рассматриваемый подход порождает ассоциации и с концепцией зависимости от пройденного пути (PathDependence). Естественно, авторы затрагивают и теорию модернизации, которая здесь уже упоминалась. Отметим, что они относятся к этой теории критически, хотя она и их собственная концепция в известной мере дополняют друг друга, потому что, в общем-то, инклюзивность действительно связывается с институтами демократии, усилением роли гражданского общества.

Вообще концепция Аджемоглу и Робинсона, предлагающая ответ на вопрос «Почему одни страны бедные, а другие богатые?» оказалась в русле наиболее актуальных проблем глобальной экономической истории. Недавно мне довелось присутствовать на лекции Дейдры Макклоски, посвященной, по сути, тому же вопросу. Макклоски подчеркнула, что ее подход отличается от концепции Аджемоглу и Робинсона. Она исходит из ведущей роли этических ценностей: если нация ими обладает, если в массах растворены понятия о чести, достоинстве, справедливости, то на этой основе может быть достигнут баланс интересов государства и общества, могут сформироваться независимый суд, независимые ветви власти и, используя термин авторов книги, инклюзивные институты.

Отметим важную роль созидательного разрушения, о котором неоднократно упоминается в книге. В ней говорится, что когда и политические, и экономические институты экстрактивны, техническому прогрессу и процессу созидательного разрушения просто неоткуда взяться. Эта терминология Шумпетера о созидательном разрушении, мне кажется, удачно вписывается в предложенную концепцию. Созидательное разрушение, когда экстрактивная система начинает разрушаться и постепенно переходит в инклюзивную, приводит к потере влияния правящих элит. Подобные системы могут быть разрушены конфликтами, которые всегда сопутствуют работе экстрактивных институтов. Авторы приводят исторические примеры такого рода.   

Рассматривая исторический контекст книги, интересно обратить внимание на то, как ее авторы подходят к опыту Советского Союза, который они расценивают в качестве предельного варианта экстрактивного развития. Этому вопросу посвящены несколько страниц с отсылками к работам П. Грегори, М. Харрисона, Дж. Берлинера, Р. Дэвиса, С. Уиткрофта и других авторитетных западных экономистов-историков.

Пример СССР фигурирует в ходе рассмотрения вопроса о возможностях экономического роста при экстрактивных политических институтах. Авторы книги отмечают, что такой рост имеет другую природу, чем рост в условиях инклюзивных институтов. Главное отличие, по их мнению, в том, что он не будет устойчивым, не сможет стимулировать и использовать технологические прорывы; это будет рост, основанный на уже имеющихся технологиях. Экономическое развитие СССР рассматривается в книге в качестве «яркой иллюстрации и того, как власть и созданные ею стимулы могут стимулировать быстрый экономический рост, и того, как этот рост замедляется и в конце концов останавливается совсем» (с.104).

Советский Союз достиг довольно высоких темпов экономического развития, поскольку, по мнению авторов, мог использовать силу государства, чтобы перебросить трудовые ресурсы из сельского хозяйства, где они использовались неэффективно. Когда рост в СССР был все еще высоким, технический прогресс в большинстве отраслей был минимален. Только в военной промышленности благодаря колоссальным ресурсам, которые в нее вкладывали за счет остальных отраслей хозяйства, активно развивались новые технологии. СССР удалось даже на какое-то время обогнать США в космической и ядерной гонках. Но этот рост без созидательного разрушения и технического прогресса во всех областях не мог быть устойчивым и, в конце концов, резко прекратился.

Прекращение быстрого роста в подобных экстрактивных системах Аджемоглу и Робинсон объясняют двумя причинами: либо режим становится настолько экстрактивным, что обрушивается под собственным весом, либо отсутствие инноваций постепенно истощает импульс экстрактивного роста. Завершение экономического роста в СССР авторы связывают с обоими факторами, обращая внимание на невозможность создания эффективных стимулов в централизованной экономике, управляемой Госпланом. Они отмечают, что для дальнейшего развития лидерам страны пришлось бы отказаться от выстроенных экстрактивных экономических институтов, но это «угрожало их неограниченной политической власти» и потере контроля над теми же экстрактивными структурами, что и произошло к концу периода перестройки. Пример СССР, признают авторы, позволил им «лучше понять, как экстрактивные институты могут – пусть недолго – способствовать высокой экономической активности» (с. 109).

Тем не менее, трактовка степени жесткости экстрактивных институтов в Советском Союзе не во всех случаях корректна. Так, обсуждая серию предвоенных законов, устанавливавших уголовную ответственность за нарушение трудовой дисциплины, авторы указывают: в 1940–1955 годах 36 миллионов человек, примерно треть взрослого населения СССР, были обвинены в подобных преступлениях, из них примерно 15 миллионов оказались в тюрьме и около 250 тысяч были расстреляны. «Таким образом, за нарушения трудового законодательства тюремному заключению подвергался примерно 1 миллион человек в год». (С.109). Законы были и вправду драконовскими, но приведенные цифры завышены примерно вдвое; при этом большая часть осужденных были наказаны за прогул, что каралось исправительно-трудовыми работами по месту работы на срок до 6 месяцев с удержанием из заработной платы до 25%. Расстрелы по этим статьям не были предусмотрены. Жесткость трудового законодательства в этой экстрактивной системе можно охарактеризовать в достаточной мере уже тем фактом, что упомянутые законы действовали на протяжении еще 10 лет после окончания войны.

Я бы хотел еще затронуть Китай – один из сложных, на мой взгляд, кейсов для авторов этой книги. Аджемоглу и Робинсон подчеркивают, что в экстрактивных системах, – а Китай у них, безусловно, экстрактивная система, – длительный рост затруднен. Однако такие примеры есть, и  Советский Союз один из них. Но, на мой взгляд, тезис о невозможности долгосрочного роста в экстрактивных системах в случае с Китаем пока не очень подтверждается. Экономический рост там продолжается больше  30 лет, и он беспрецедентный по темпам: даже сегодня это почти 7% в год.

Аджемоглу и Робинсон отмечают, что демократические устои в Китае слабые (если вообще о них можно говорить). Хотя в экономике продолжается либерализация, политические институты остаются исключительно экстрактивными. Китай – это не простой случай для объяснения эволюции в терминах экстрактивности и инклюзивности. Обсуждая наблюдаемый в стране экономический рост, авторы отмечают, что здесь много общего и с советским, и с южнокорейским опытом. На ранней стадии рост китайской экономики был обусловлен радикальными переменами в сельском хозяйстве, реформы в промышленности проходили гораздо медленнее. По мнению Аджемоглу и Робинсона,  Китай растет быстро (так же как Советский Союз в период своего расцвета), но это все еще рост в условиях экстрактивных институтов, под контролем государства, без заметных признаков перехода к инклюзивным политическим институтам. Это подводит авторов к мысли, что южнокорейский вариант перехода к инклюзивным институтам менее вероятен, хотя и не исключен.

 И, наконец, затрону один из вопросов, который был поставлен организаторами нашего Круглого стола: можно ли понимать общий тренд глобального развития как движение стран по оси от экстрактивности к инклюзивности? В целом авторы книги дают, судя по всему, положительный ответ на этот вопрос, хотя и упорство экстрактивных систем в сегодняшнем мире довольно высокое, и «эффект колеи» сказывается.

Спасибо за внимание.

 

Владимир ГИМПЕЛЬСОН:

Спасибо большое, Леонид Иосифович. У меня есть предложение заслушать еще трех выступающих, и потом у нас будут вопросы и свободная дискуссия. Ростислав Исаакович, пожалуйста. Вам слово.

 

Ростислав КАПЕЛЮШНИКОВ (заместитель директора Центра трудовых исследований НИУ ВШЭ):

«В реальной жизни мы всегда сталкиваемся с неким конгломератом инклюзивных и экстрактивных институтов, поэтому концепция авторов книги слишком прямолинейна»

В работах Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона можно выделить три пласта. Во-первых, это их общая концептуальная схема. Во-вторых, это их многочисленные эконометрические штудии. И, наконец, в-третьих, это их нарративы, когда они кейс за кейсом рассматривают примеры из истории самых разных стран, самых разных эпох – и, естественно, всегда получают подтверждения своей концепции. Я ограничусь разрозненными комментариями только по первому пункту, причем преимущественно скептического свойства.

Необходимо отметить с самого начала, что подход Аджемоглу и Робинсона является нортианским. Он нортианский сразу в нескольких смыслах. Во-первых, как и Норт, они считают главным мотором экономического роста, или, как они выражаются, фундаментальной причиной экономического роста, институты. Во-вторых, институты они понимают точно так же, как и Норт, – как общие правила игры, которые упорядочивают взаимодействие между индивидами. В-третьих, вслед за Нортом ключевым экономическим институтом они считают защищенные права собственности.

Их следование Норту иногда доходит до мелочей при описании отдельных исторических кейсов. Например, как и Норт, Аджемоглу и Робинсон считают ключевым, переломным моментом истории последних столетий Славную революцию в Англии в конце XVII столетия, которая, по оценке Норта, вообще впервые в мировой истории создала надежно защищенные права собственности и тем самым обеспечила фундамент для развертывания Промышленной революции примерно сто лет спустя. Аджемоглу и Робинсон воспроизводят эту трактовку, несмотря на то, что в течение уже многих лет Дейдра Макклоски ее, не подберу другого слова, высмеивает. Макклоски показывает, что периоды надежно защищенных прав собственности существовали в разные эпохи и в самых разных странах, но это не вело к устойчивому экономическому росту. Что в Англии защищенные права собственности к моменту Славной революции существовали уже в течение нескольких веков. Что в определенном отношении революция привела не к более, а к менее защищенным правам собственности (например, объем налоговых изъятий вырос с одного процента до десяти процентов ВВП). Что в нортовской схеме остается непонятным, почему между Славной революцией и началом Промышленной революции была пауза примерно в сто лет, если Славная революция сразу же создала хорошо защищенные права собственности.

Аджемоглу и Робинсон явно идут за Нортом даже в том, как трактуют поведение ведущих деятелей Промышленной революции, полагая, что главным мотивом их деятельности было ожидание высокой материальной выгоды от получения прав собственности на изобретения (отсюда – ключевая роль патентной системы). Однако Макклоски показывает, что для подавляющего большинства деятелей Промышленной революции этот мотив был второстепенным и что многие из них никакого выигрыша от своих изобретений не получали или получали очень небольшой.

Эта точка зрения находит подтверждение и во многих других более поздних эпизодах, относящихся к другим странам. Например, во второй половине XIX века Германия и Швейцария вышли в лидеры в развитии химической промышленности, тогда как США и Великобритания оказались аутсайдерами. Почему? Потому что в Швейцарии и Германии была очень слабая и неэффективная патентная система, в то время как в США и Великобритании действовало жесткое патентное право, тормозившее распространение новых технических идей. И если мы верим Макклоски и другим историкам, то тогда придется признать, что схема Аджемоглу и Робинсона недостаточно объясняет центральный эпизод экономической истории последних столетий, а именно Промышленную революцию, то есть переход от мальтузианского к современному типу экономического роста.

Второй мой комментарий будет касаться базовой терминологии Аджемоглу и Робинсона. Как вы уже слышали, ключевой для них является дихотомия экстрактивных и инклюзивных институтов, где первые, по существу, обозначают «все плохое», а вторые «все хорошее». Однако с формальной точки зрения эта классификация выглядит не очень логично. Казалось бы, инклюзивным институтам должны противостоять эксклюзивные институты, а экстрактивным институтам – ну, я не знаю, – креативные институты.

Если принять эти терминологические уточнения, то реальная картина оказывается гораздо менее однозначной, чем ее рисуют Аджемоглу и Робинсон. Тогда оказывается, что многие важнейшие «хорошие» институты, обеспечивающие условия для успешного экономического роста, являются не инклюзивными, а эксклюзивными. Институт частной собственности – это эксклюзивный институт по определению, это, если можно так сказать, квинтэссенция эксклюзивности, поскольку при его существовании исключительный доступ к ресурсу открыт только собственнику и никому больше. Частно-предпринимательская фирма – это эксклюзивная форма деловой организации. Существуют гораздо более инклюзивные ее формы –скажем, фирмы, находящиеся в собственности работников, которые, однако, гораздо менее распространены и в общем случае намного менее эффективны.

Наконец, явно эксклюзивным институтом является система патентного права, которой и Норт и Аджемоглу с Робинсоном придают исключительно важное значение. И наоборот: инклюзивные политические институты далеко не всегда являются благом – например, польский сейм на фоне абсолютистских монархий других европейских стран выглядел как весьма инклюзивная политическая система, но никакого особого процветания она Польше не принесла.

И если согласиться с этим, то придется признать, что эксклюзивность – не синоним всего плохого, а инклюзивность – не синоним всего хорошего, как получается у наших авторов, и что на самом деле ситуация сложнее. В действительности речь идет о выработке наиболее предпочтительной комбинации эффективных инклюзивных институтов, с одной стороны, и эффективных эксклюзивных институтов, с другой стороны, – даже если мы принимаем терминологию Аджемоглу и Робинсона.

Мой следующий пункт будет касаться иммунизирующих стратегий, к которым они прибегают. Первая связана с их тезисом, что гибридные системы, то есть сочетания инклюзивных политических институтов с экстрактивными экономическими институтами либо, наоборот, экстрактивных политических институтов с инклюзивными экономическими институтами, заведомо неустойчивы. При этом какое количество времени, какое количество лет должно пройти, чтобы мы убедились в устойчивости или неустойчивости гибридных комбинаций, не уточняется. Взять, например, опыт Индии, где после освобождения от британского владычества в течение примерно полувека устойчивая демократия (то есть инклюзивная политическая система) сосуществовала с полусоциалистической экстрактивной экономикой. Пятьдесят лет – это свидетельство устойчивости или неустойчивости? Аджемоглу и Робинсон по этому поводу ничего нам не объясняют.

Более того: не очень понятно, как их тезис о неустойчивости гибридных систем сочетается с их же признанием, что в реальной жизни мы никогда не наблюдаем ничего однотонно черного и ничего однотонно белого, а всегда видим лишь разные оттенки серого. Говоря иначе, в реальной жизни мы всегда сталкиваемся с неким конгломератом инклюзивных и экстрактивных институтов. Как можно совместить тезис о неустойчивости гибридных систем с признанием, что всё есть оттенки серого, я сказать не берусь. Другая иммунизирующая стратегия Аджемоглу и Робинсона связана с их делением политических институтов на инклюзивные или экстрактивные де-юре и де-факто. Пример той же Индии. Казалось бы, там существует инклюзивная политическая система. Нет, говорят нам Аджемоглу и Робинсон, на самом деле существующие в Индии политические институты являются экстрактивными. Почему? А потому что большой процент мест в индийском парламенте занимают люди с судимостью.

Но тогда возникает вопрос: как мерить степень инклюзивности/экстрактивности? Какая система политических институтов более инклюзивна – та, что существует при всеобщем избирательном праве в современной Индии, или та, что при отсутствии всеобщего избирательного права существовала в Британии в начале XIX века и которая тем не менее, по словам наших авторов, благоприятствовала Промышленной революции и быстрому экономическому росту?

Еще один пункт, по которому я хотел бы высказаться и который здесь уже упоминался, –  критика авторами идеи авторитарного роста, связанная с обсуждением феномена современного Китая. Аджемоглу и Робинсон отмечают, что, с их точки зрения, авторитарный рост не может быть жизнеспособен в длительной перспективе. При этом он может быть вполне быстрым и работающим на короткой дистанции. Однако для того чтобы он стал возможен, необходимо соблюдение двух важнейших условий: первое – это централизация политической власти; второе – заинтересованность правящей группы в экономическом росте, – когда она видит в нем не угрозу, а способ обогащения и упрочения своих позиций.

И все же рано или поздно авторитарный рост захлебывается. Почему? Потому что пока экономический рост является догоняющим, пока речь идет о технологических заимствованиях у более развитых стран, он может успешно идти. Но когда страна приближается к границе технологических возможностей, когда она выходит на технологический фронтир, то, поскольку при экстрактивной политической системе процесс созидательного разрушения невозможен, технический прогресс останавливается и замирает экономический рост.

Я не хочу сказать, что этот тезис представляется мне ошибочным. Я хочу сказать, что этот тезис, на мой взгляд, является достаточно слабым аргументом против идеи авторитарного роста. Так, он предполагает, что современный Китай может еще успешно расти лет так 40 – 50, пока он не приблизится к границе технологических возможностей. Вполне оптимистическая перспектива! В результате критика гибридных систем, где экстрактивные политические институты сочетаются с инклюзивными экономическими институтами, повисает в воздухе. Вообще по этому вопросу Аджемоглу и Робинсон занимают, я бы сказал, колеблющуюся позицию. В одном месте они говорят, что их концепцию можно будет считать опровергнутой, если Китаю (при сохранении нынешних политических институтов) удастся достичь уровня душевого ВВП нынешних Италии или Португалии; в другом месте – если ему удастся достичь уровня душевого ВВП США или Великобритании.

На мой взгляд, или, наверное, было бы правильней сказать, на мой вкус, главное звено, которое опущено в схеме Аджемоглу и Робинсона, – это роль идей в экономическом развитии. Социальные мыслители начиная с XVIII века спорят, «что правит миром», – мнения или интересы. Современная экономическая наука пришла к полнейшей абсолютизации интересов, и в этом смысле Аджемоглу и Робинсон находятся целиком в русле этой традиции. Для них все, в конечном счете, сводится к стимулам. Стимулы –это альфа и омега, они объясняют всё. Поменяйте стимулы, и поменяется всё.

Аджемоглу и Робинсон выносят роль идей за скобки на том основании, что они никогда не имеют самостоятельного значения, а всегда работают в связке со стимулами и институтами. Но это утверждение можно перевернуть, сказав, что поскольку институты и стимулы всегда работают в связке с идеями, они не имеют самостоятельного значения. На самом деле люди очень часто предпринимают те или иные действия не потому, что они ожидают от этого большой материальной выгоды, а потому, что считают это правильным. Они действуют так исходя из идейных соображений. И уже реализация тех или иных идей создает проигравших и выигравших, и с этого момента на авансцену выходят интересы и стимулы.

Тем не менее, в нескольких местах наши авторы все же проговариваются и невольно признают важное значение идей. Так, в одном месте они упоминают о том, что в учебнике Пола Самуэльсона «Экономика» в течение нескольких десятилетий повторялся тезис о том, что Советский Союз в ближайшее время обгонит США по объему ВВП (правда, сроки этого события все время отодвигались). Трудно заподозрить, что Самуэльсон выдвигал этот тезис потому, что был в нем материально заинтересован. Очевидно, он просто считал плановую систему более эффективной с динамической точки зрения, чем рыночную (и с ним был полностью согласен мейнстрим экономической науки того времени). Но точно так же могли думать и те, кто в ХХ в. реализовывал социалистические и коммунистические проекты в разных странах мира. Они также исходили из определенной картины мира, они также верили, что предлагаемая ими система будет лучше, эффективнее и обеспечит более высокий уровень благосостояния общества.

Другой пример: Аджемоглу и Робинсон упоминают, что отмена рабства и рабовладения в Вест-Индии в начале XIX века произошла под влиянием активной компании, развернутой аболиционистами в Англии. В данном случае у британцев, являвшихся налогоплательщиками, никакого материального интереса в отмене рабства быть не могло, поскольку при его отмене рабовладельцам была выплачена солидная компенсация. Еще раз повторю: с моей точки зрения, исключение из схемы Аджемоглу–Робинсона фактора идей делает ее достаточно односторонней.

Предложенная ими концепция не является универсальной, и она, по- видимому, не очень хорошо объясняет многие ключевые эпизоды мировой экономической истории. Однако по отношению к сегодняшней ситуации, к сегодняшнему миру она, на мой взгляд, работает достаточно хорошо. Это связано с тем, что  в ХХ веке было проделано множество социальных экспериментов, которые дискредитировали множество альтернативных социальных систем – альтернативных по отношению к идеалу либеральной демократии (связке демократическая полития / рыночная экономика).

Сегодня примерно понятно, каковы желательные экономические институты и каковы желательные политические институты. Что не ясно, так это как можно обеспечить их эффективный инфорсмент, чтобы из инклюзивных де-факто они под давлением элитных групп не превращались в инклюзивные лишь де-юре. Все дело в том, что за инфорсмент общих «правил игры» отвечают люди, которым принадлежит политическая власть. Так что именно окопавшиеся элиты – и здесь, похоже, Аджемоглу и Робинсон правы – оказываются сегодня главным препятствием на пути устойчивого экономического роста. Спасибо.

 

Владимир ГИМПЕЛЬСОН:

Теперь Тимур Владимирович Натхов.

 

Тимур НАТХОВ (доцент факультета экономических наук НИУ ВШЭ):

«Чтобы понять причины экономического неравенства разных стран и регионов, мы должны заглянуть как можно дальше в прошлое»

Спасибо большое. Поскольку здесь уже много говорилось о содержании книги и о деталях теории авторов, я хотел бы сконцентрироваться немного на другом и поговорить о влиянии, которое эта книга оказала на экономическую профессию. То есть на экономистов-исследователей, которые занимаются проблемами экономического роста и развития.  Я бы хотел выделить три основных, наверное, пункта, перечисляя то, что случилось после того как академические статьи этих авторов стали доступны.

Первый – это возрождение интереса к экономической истории среди экономистов. Второе – это популяризация среди экономических исследователей методов, которые историки часто называют компаративистскими, а экономисты – методами естественного эксперимента. И третье – это появление новой исследовательской программы. И, более того, изменение курсов, которые преподаются во многих университетах, курсов, посвященных проблемам экономического роста и развития. Эти учебные программы сейчас в большой степени опираются на работы Аджемоглу и Робинсона.

Попробую кратко раскрыть каждый из этих пунктов. Итак, первое. У экономической истории как у эмпирической дисциплины нелинейная судьба. В первой половине ХХ века этот предмет был одним из основных в программах обучения почти во всех университетах. Более того, в некоторых университетах наряду с факультетами экономики существовали даже специальные факультеты экономической истории. Сейчас это, по-моему, осталось только в нескольких европейских университетах, и всё. Считалось, что для воспитания грамотных экономистов необходимо знать историю. Потом, в середине и во второй половине ХХ века, этот интерес сильно ослаб, потому что экономика стала наукой более технической, с математическим аппаратом, и большую часть времени студенты посвящали именно изучению формальных методов. В середине 70-х годов Дональд Макклоски написал статью «Полезно ли прошлое для экономической науки?» («DoesthePastHaveUsefulEconomics?”). И на основе опроса своих коллег он делал однозначный вывод. Этот вывод был «нет». Кроме того, базировалось это заключение на количестве публикаций историков в ведущих экономических журналов.

И долгое время экономическая история была такой вещью в себе. Существовала небольшая группа ученых, у которых были свои исследовательские вопросы, свои конференции, свои журналы. Ситуация начала меняться  в конце 90-х, когда появились сопоставимые данные по странам и по разным регионам мира. И экономисты, которые занимаются проблемами роста, поняли, что без привлечения исторических данных невозможно объяснить сегодняшнее различие уровня развития. Что наблюдаемое неравенство – это результат очень долгого исторического процесса. Для того чтобы понять его причины, мы должны заглянуть как можно дальше в прошлое.

А консенсус был достигнут в том, что исторические данные для экономиста – это как астрономические наблюдения для  физика. Это необходимая основа для теоретизирования и выводов. И в 90-е годы как раз первые экономические историки Дуглас Норт и Роберт Фогель получили Нобелевскую премию по экономике, что совершенно не случайно. И вот работы Дарона Аджемоглу и Джеймса Робинсона вернули интерес к экономической истории.

И, более того, – здесь я перехожу ко второму пункту, – они изменили методы, которыми экономисты пользуются при исследовании экономической истории. Один из основных эмпирических методов, который был введен этими авторами, – метод естественного эксперимента. В серии своих статей, опубликованных в начале 2000-х, авторы книги очень удачно и убедительно использовали экзогенные вариации и экзогенные шоки для доказательства причинно-следственных связей между качеством институтов и экономическим ростом.

Ну и, наконец, третье – появление на основе этих работ нового научного направления. Сегодня публикуется множество региональных исследований. Можно сказать, что сложилась целая исследовательская программа. И экономисты, специалисты по разным странам, изучая региональное развитие, используют методы и концепции, предложенные Аджемоглу и Робинсоном. Таким образом, второе поколение ученых в области институциональной экономики и эмпирических исследований перешло, так сказать, к анализу причин различий между разными регионами. Причем даже внутри одной страны мы видим сильные межрегиональные различия.

Сегодня здесь много студентов, и, возможно, их преимущество перед нами в том, что тот фронтир знаний, который представлен в обсуждаемой книге, становится уже частью учебной программы, темой экзаменационных вопросов. Мне кажется, это хорошая перспектива выращивания нового поколения исследователей. Они будут брать за основу эту концепцию или критиковать ее, но обладая уже новым теоретическим багажом и примерами эмпирических работ, которые почерпнут из статей Аджемоглу и Робинсона и из этой книги. Спасибо.

 

Владимир ГИМПЕЛЬСОН:

Спасибо большое. Мне кажется, аплодисменты после каждого выступления подтверждают, что все наши ораторы – специалисты высокого класса. Теперь Оксана Михайловна Олейник. Так что еще одна порция аплодисментов впереди.

 

Оксана ОЛЕЙНИК (профессор факультета права НИУ ВШЭ):

«В России всякий раз не хватало времени для того, чтобы формирующиеся инклюзивные институты обрели устойчивость и оказали глубокое влияние на общество»

 Мне книга понравилась тем, что она побуждает читателя думать. А раз хочется думать, то уже хорошо. И, собственно, под влиянием этой книги я задумалась над некоторыми проблемами и хотела бы поделиться с вами, может быть, не гипотезами, а некоторыми общими предположениями. Но, в этом смысле, на меня повлияла еще прочитанная когда-то в нашей Школе менеджмента лекция Сергея Ростиславовича Филоновича, в которой он соотнес свободу и креативность. Только он сопоставил это на уровне индивида, утверждая, что креативным может быть лишь внутренне свободный человек. А я задумалась над соотношением свободы и креативности в обществе в целом, не на индивидуальном, а на социальном уровне.

Еще прошу прощения за два вступительных замечания. Во-первых, я в этой аудитории выступаю как дилетант. Я не политолог, не историк, не экономист; я – юрист. И на проблемы смотрю с этой точки зрения, однако порой чувствую, что мне не хватает некоторых знаний, поэтому размышляю немножко шире, за пределами своей профессии. И, во-вторых, замечание чисто терминологическое. В русском переводе не повезло словосочетанию property rights. Оно означает «право собственности», но, возможно, экономисты с чьей-то легкой руки перевели rights существительным во множественном числе, что совершенно не соответствует сути понятия. Прав собственности не бывает много, оно одно, охватывающее все категории. И мы в таком переводе потеряли большой блок имущественныхправ.

Таким образом, термин property rights правильно переводить как «имущественные права». Мы защищаем все имущественные права, а не только право собственности. Мы защищаем аренду, интеллектуальную собственность и так далее. И Европейский Суд по правам человека именно так трактует это понятие. Поэтому у меня просьба к коллегам: в будущем, когда мы будем обсуждать сходные проблемы, все-таки говорить об имущественных правах, а не о праве собственности.

Теперь хочу рассказать, что я сделала под влиянием книги Аджемоглу и Робинсона. Мне стало страшно интересно проверить их концепцию. У меня было не так много данных в распоряжении, поэтому я взяла мировые индексы, которые формируются разными профессиональными сообществами, и попыталась их соотнести друг с другом. Если я найду волонтеров или средства на такое исследование, то, может быть, мы сделаем более масштабный анализ. Поэтому, если кому-то из студентов это интересно, я буду рада нашему сотрудничеству.

Итак, я взяла эти индексы из Интернета, по странам, и соотнесла их по нескольким группам. Первую группу составили те индексы, которые отражают в основном  креативность. Сюда у меня попали индексы научно-исследовательской активности, инноваций, количества патентов, с известными поправками, показатели уровня образования. Туда же я добавила, на всякий случай, такой показатель по странам, как число нобелевских лауреатов. Вторая группу индексов, которая ближе мне и дороже, – это индексы, отражающие состояние в обществе института свободы. Сюда у меня попали индексы верховенства закона, демократии, защиты имущественных прав, свободы личности, экономической свободы, свободы прессы.

И когда я соотнесла эти страны друг с другом, получилась интересная картина. Далеко не всё здесь линейно. Если, скажем, по индексам креатива у нас впереди, естественно, Соединенные Штаты, Великобритания, Германия, то по индексам, связанным со свободой и верховенством права, отнюдь не эти страны занимают первые строчки. Впереди оказываются Норвегия, Финляндия и Дания. Тем не менее, если брать 30 стран из начала списка, они, так или иначе, пересекаются. И, как мне кажется, можно на количественных данных доказать, что свобода, защита имущественных прав и верховенство закона являются предпосылкой, необходимым условием для формирования богатства общества и его креативности.

Причем это фиксируется не так линейно, потому что состояние свободы, или качество тех институтов, о которых говорят наши уважаемые авторы, должно иметь, если хотите, критическую массу. То есть институт свободы должен работать в обществе в течение какого-то определенного времени. На мой взгляд, это должен быть возраст одной генерации. Может быть, немного меньше.

Я попыталась набрать в нашей отечественной истории хоть какие-то периоды состояния свободы, и у меня получились такие «урезанные» десятилетия. Скажем, за столетие, прошедшее после Октябрьского переворота, это нэп, это хрущевская оттепель, это перестройка. Всякий раз не хватает времени для того, чтобы этот институт обрел устойчивость и оказал глубокое влияние на общество, чтобы он создал какой-то креативный потенциал. Поэтому, повторю, вероятно, у подобных институтов должна быть сколько-нибудь продолжительная жизнь.

Кроме того, на креативность может влиять, – сегодня эту идею уже высказывали, – и состояние институтов несвободы. Они, если хотите, несут в себе отрицательный заряд. Иными словами институты, соответствующие авторитарным режимам, могут быть очень креативными, но только в определенных областях, скажем в военной или в космической области. И мне кажется, что авторитарные институты могут существовать так очень долго. Конечно, что относительно истории человечества считать кратким, а что долгим, это отдельный вопрос. Но, в любом случае, за примерами, которые приводят авторы и о которых мы сами прекрасно знаем, можно различить довольно долгую историю, когда авторитарные институты оказывались креативными и обеспечивали развитие;  и наша страна тому очень хороший пример.

Мне еще кажется, что, возможно, существует качественное соотношение между состоянием свободы и направлениями креативности. То есть те или иные институты – той же защиты прав, верховенство права, они могут стимулировать широкую креативность, а авторитарные институты могут создавать креативность в довольно узких сферах деятельности. Более того,  по этим индексам можно выявить и обратное влияние. Креатив создает свободу или нет? Мне кажется, что да, создает! Иными словами, креативный человек должен быть свободным.

Евгений Григорьевич как-то говорил о том, чтобы важно найти цепочку, за которую можно потянуть и вытащить общество в целом. Мне кажется, что такие цепочки могут быть. И это цепочки профессионализма. Цепочки добросовестности. Собственно говоря, в Европе подобные институты  создала протестантская этика, которая внедрила в сознание людей институт добросовестности, а он, собственно, и «потащил» все остальное. И мне кажется, что обратное влияние четко фиксируется. То есть креативностью возможно стимулировать развитие институтов свободы.

С точки зрения юриста, еще интересно, как влияют на состояние общества те или иные правовые институты. У нас в литературе высказывалась идея, что институты прецедентного права, действующие в США и других странах англосаксонской правовой системы, более креативны, чем институты континентального права. Но мне кажется, что в действительности дело обстоит иначе. Достаточно проверить эмпирически и сопоставить уровень развития и уровень креатива в той или иной стране.

Повторю, мне очень хочется в результате чтения этой книги провести такое исследование, и если мне это удастся, обещаю поделиться результатами. Здесь много проблем, начиная с того, как измерять состояние того или иного института и как его искать. Приведу простой пример. В качестве одного из критериев иногда рассматривают наличие судебных споров в Европейском Суде по правам человека. То есть если есть такие споры, то это хорошо, а если их нет, то плохо. А если страна вообще не имеет выхода в Страсбург? В нашей стране долгое время не было возможности судиться в Европейском Суде по правам человека. То есть споров не было, и каким образом это оценивать? Или то же верховенство закона – по каким критериям его определять?

К сожалению, в нашем российском правоведении социология права если еще не умерла, то практически умирает. Поэтому так мало эмпирических данных, на основании которых можно что-то сосчитать. В любом случае мне кажется, что выход этой книги, которая теперь доступна широкому кругу читателей, побудит к интересным суждениям и вызовет большие дискуссии. Спасибо за внимание.

 

Владимир ГИМПЕЛЬСОН:

Оксана Михайловна, вам повезло, аплодисменты звучали дважды. Теперь вопросы, пожалуйста.

 

Георгий САТАРОВ (президент Фонда «ИНДЕМ»):

У меня к Леониду Бородкину три коротких вопроса. Насколько период реформ Александра Освободителя корреспондируется с теорией, которая в этой книжке изложена? Как, по-вашему, распространяется ли концепция авторов на достаточно длительный исторический период? И третий вопрос. Все-таки между культурой Европы и Китая настолько фантастические различия, что и попытки сопоставления часто рушатся. Подходит ли теория Аджемоглу и Робинсона к разным культурам?

 

Леонид БОРОДКИН:

Понятно. Во-первых, легко догадаться, что Александр Второй и время Великих реформ в России не затрагиваются в книге. Потому что они не ложатся в русло концепции полного доминирования экстрактивных институтов в российском историческом развитии. Авторы теоретических  подходов обычно подбирают примеры, иллюстрирующие и подтверждающие  теорию.

Что касается длительности периодов, на которых авторы книги рассматривают свою теорию, то я не нашел в книге их мнения на этот счет.  Примеры, рассмотренные для разных стран, охватывают периоды разной длительности. Россия служит примером долговременного тренда экстрактивного развития, охватывающего период от Петра до Сталина (и даже до перестройки). В других приведенных случаях (например, для ряда стран Юго-Восточной Азии) переход от экстрактивных институтов к инклюзивным охватывает всего несколько десятилетий.

Если затронуть кратко вопрос о влиянии культур на возможности рассмотрения эволюции в рамках предложенной Аджемоглу и Робинсоном теории, то давайте посмотрим, например, на эволюцию Южной Кореи в течение последних десятилетий. Это как раз пример, вполне вписывающийся в данную теорию (и в книге он рассматривается в контексте перехода от экстрактивных институтов к инклюзивным), несмотря на «фантастические различия» корейской культуры  и культуры европейских стран.

 

Владимир ГИМПЕЛЬСОН:

Пожалуйста, еще вопросы. Вопросов нет. Тогда можно и поговорить. Вот уже есть первая заявка. Пожалуйста.

 

Леонид ВАСИЛЬЕВ (заведующий лабораторией исторических исследований НИУ ВШЭ):

«Вестернизация как всемирно-исторический процесс понуждала и понуждает многие страны заимствовать инклюзивные институты Европы»

За последние годы мной опубликованы шесть томов «Всеобщей истории» и подготовлены к изданию еще шесть, «Метаморфозы истории России». Не стану перечислять остальное, замечу лишь, что являюсь востоковедом по основной своей специализации (история Китая). Говорю об этом для того, чтобы участвующие в нашем обсуждении политологи и экономисты учли, что в моем лице имеют дело с историком. Об истории с легкостью говорят все, кто ее, во всяком случае, о ней до XVIII века и вне Европы, как правило, мало знают. Но… смело говорят.  

Да не обидится на меня ни один из ораторов, но больше всего мне понравилось выступление Капелюшникова. И, главным образом, потому, что оно критическое. И не просто критическое. Важно, что критика и общий  скепсис  идут, во всяком случае, на мой взгляд, в верном направлении. Важно и то, что коллега Капелюшников увязал критический анализ с аналогичной книгой Норта и другими трудами на сходную тему. Дело в том, что ни книга Аджемоглу и Робинсона, ни та, что написана Нортом и другими, не увязана с подлинной историей. Люди думают, что они знают ее, но это не так.  История свидетельствует, что развивалась она усилиями урбанистической цивилизации и что на протяжении нескольких последних тысячелетий существовало в основном два типа соответствовавших им государственных образований, не считая смешанно-переходные.

Первый и типологически ранний – восточный. Смысл и суть его в структуре власти-собственности. Все урбанистические цивилизации вне Европы, будь то американские цивилизации инков, ацтеков, майя и прочие, древнеегипетская и другие ближневосточные (Шумер, Ассирия, Персия, Вавилон и др.), китайская или индийская (индо-буддийская), исламская или многочисленные более скромные современные, о которых не стану упоминать, но которые следует иметь в виду,  являли собой варианты этого основного типа социополитической структуры. Что она такое?

Власть-собственностьзначит, что в государстве доминирует власть, а все достояние коллектива находится в ведении и в фактической собственности правителя, который имеет признанное социумом право распоряжаться этим по своему усмотрению. Вот это право централизованной редистрибуциинесомненно и неприкосновенно, а вся система власти в социуме – это и есть государство – организована таким образом, чтобы мощь была сконцентрирована в руках правителя с его аппаратом администрации. Эта концентрация необходима для выживания и укрепления социума, что он интуитивно осознаёт и, как правило, против всесилия верховной власти не протестует. Больше того, социум как таковой процветает за счет удачных войн и ограбления других только потому, что он хорошо работает ради создания мощи страны, готов всю мощь поставить на благо всемогущества государства и для того сконцентрировать ее в руках носителя высшей власти, который, повторяю, имеет право распоряжаться всем по своему усмотрению.

Высшая власть в этой структуре всесильна, социум безвластен и бессилен, существует на уровне бесправных подданных, что не исключает существования тех, кто преуспел, может иметь свою частную собственность и жить в условиях развитых рыночных связей. Но вся частная собственность горожан (в деревне ее обычно нет или она невелика) при этом условна и оскоплена именно потому, что в любой момент может быть без особых рассуждений конфискована властью во имя высших интересов государства и его верховного правителя (и действующих от его имени администраторов).

Суть и смысл этой структуры очевиден: человек для государства, социум существует во имя его блага.  Если уточнить, во имя блага тех, кто занимает в управлении социумом командные должности.

Но почему такой социум существует и в чем его значимость и внутренняя сила?

Все очень просто: без такой структуры социум не более чем легкая добыча для любого насильника, начиная с орд кочевников и кончая враждебными ему и соперничающими с ним государствами. Это и есть основа ранних урбанистических цивилизаций и возникавших в них легко сменявших друг друга государств восточного типа. Для такого социума и его государства главное – консервативная стабильность, обеспечивающая его мощь и устойчивость. Мощь и устойчивость зависят от стопроцентного принижения социума как суммы бесправных и строго подчиненных власти подданных, низводимых порой до уровня поголовного рабства.

Если вам не все ясно – взгляните на КНДР. Но не думайте, что я все списал с этой структуры. Дело обстоит как раз наоборот, КНДР (как, к слову, СССР и/или ныне Россия – все в разной степени, но с явным сходством) – калька древневосточного типа той самой структуры власти-собственности. Систему институтов, создающих этот тип общества, можно называть как угодно. Авторы книги, которую мы обсуждаем, называют ее экстрактивной. Ради бога. Но важно понимать, что это такое, откуда взялось, как и почему крайне живуче.

Второй тип социополитического государственного образования –западный, антично-буржуазный. Возник он исторически поздно, но не где-нибудь в XVIII столетии. А тысячи на две с половиной лет раньше, в античной Греции, приняв форму полиса, своеобразной и мало известной до того где-либо, этой смеси города и деревни. Центр полиса – город с разными административными и иными общественными зданиями, включая храмы, театр, рынок и т.п. Земли вокруг – участки граждан, полноправных членов городского общества данного полиса. Здесь нет подданных и повелителя; гражданское общество по идее – социум полноправных граждан, хотя сами они могут как-то и в чем-то различаться, не быть одинаковыми. Это не казарма; близко к казарме, но все же не она, – только Спарта.

Социум равноправных граждан сам организуется, выбирает магистрат из временно исполняющих и переизбирающихся на должности. Он же, социум, в лице наиболее умных и выдающихся граждан создает законы, организует суд и очень чтит закон, строит общественные сооружения, организует колонии вне полиса, иногда далеко от него.

Все граждане – частные собственники, их права и имущество под защитой закона и суда. Высоко ценится статус свободного гражданина, в полисе могут жить чужеземцы-метеки, лишенные права на землю полиса, но имеющие собственность, которую тоже оберегают закон и опирающаяся на него выборная власть. Есть бесправные рабы, встречаются бывшие рабы, ныне вольноотпущенники. Словом, общество пестрое и неравное, но основа его, что важно, граждане, от которых зависит и кому подчинена выборная ими власть. Это структура гражданского общества, здесь государство для человека. 

Все основные признаки этого социума свойственны европейскому Западу, это – если говорить о полисах Греции и о социумах Рима, основа государства протобуржуазного типа, примитивная, но уже демократия. То есть власть демоса, народа. Это тот тип социума и государства, который Норт и авторы обсуждаемой книги называют по-разному. Систему  его институтов авторы книги, обсуждаемой сегодня, именуют инклюзивной. Опять же не стану спорить, но важно понять, что это такое и откуда произошло.

Главное, это не результат чьего-то выбора. Всё не потому, что кто-то захотел и стал богатым, а другие не хотят. Действуют намного более сложные механизмы.

Не намерен все их раскрывать и демонстрировать, но замечу, что главную роль в этом всемирно-историческом процессе играет вестернизация, которая понуждала и ныне принуждает многих заимствовать институты Европы, перешедшие к ней по наследству от древнегреческих через значительно усовершенствованные и усиленные римские институты к средневеково-европейским с самоуправляемым городом (вот здесь главное). Те, кто в силу ряда причин успешно шел этим путем, – в наше время это очевидно для китайско-конфуцианских дальневосточно-юговосточноазиатских стран от Китая до Сингапура, в процессе вестернизации восприняли рыночные предбуржуазные институты, включая строгость закона и частной собственности. Воспринимают многие в индо-буддийской цивилизации; медленней, но все же и в латиноамериканской. Почти, за немногими исключениями, не воспринимают в мире ислама, исламской и неисламской Африки. И, к слову, в нашей России.

А все старания играть в бог весть какие страны, то с Ботсваной с ее алмазами, то с Конго и прочими, – это не очень серьезно. Так называемая инклюзивность – откуда и почему она возникает? Мало сказать, в результате ветернизации, в процессе колонизации и активирования мирового рынка и широчайшей торговли, которая вынуждала мир вне Европы заимствовать все полезное, а в число этих заимствований входили и институты. Важно добавить, что чем сильнее колониализм, тем их больше; чем развитее и толерантнее местная религиозно-этическая основа, тем всё основательнее и легче.

Блестящий пример – Британская Индия. Но и это не всё. Сыграла свою роль и монотеистическая религия, которая в случае с исламом оказалась крайне нетолерантной, а в двух других, то есть в случае с иудеями и западным (не восточно-православным!) христианством действовала параллельно с европейским типом антично-буржуазной социополитической структуры.

В заключение о том, что еще способствует заимствованию европейских институтов. Выделю три важных фактора.Это не формации и не экономический детерминизм в стиле ложного учения Маркса.  В основе эволюции те институциональные базисные принципы,  которые определяют движение общества вперед. Во-первых, – люди. Они, вопреки тому, что обычно пишут у нас, разные. Даже очень разные. Они, если на то пошло, права имеют одинаковые, но остаются разными по геному. Первое, таким образом, геном (имею в виду статистику, количество умных и способных, скажем, на 100 тысяч: в наше время порой считают по количеству нобелевских лауреатов, хотя это не очень убедительно). Второе – среда, в которой люди данного генома и социума существуют по воле случая и судьбы. И наконец, третье, то самое, о чем коллега Капелюшников сказал сегодня яснее других: это культура, или религиозно-цивилизационная основа.

Вот сочетание этих трех факторов во многом содействует инклюзивности, или, понятней, западной структуре с очевидными ее преимуществами, и, прежде всего, заметно большим, чем где-либо еще, богатством.  Все это богатство создают не алмазы Ботсваны и не нефть Залива, хотя это немало чего стоит, но именно те механизмы, о которых я вел речь.

 

Владимир ГИМПЕЛЬСОН:

Спасибо большое.

 

Аркадий ЛИПКИН (профессор РГГУ):

«Чтобы стать развитой страной, сегодня необходимо принадлежать к “договорной” системе»

Я хочу сказать, во-первых, по поводу культуры. Инклюзивные и успешные примеры дает, действительно, только европейская цивилизация. Несколько дальневосточных положительных примеров индуцированы Западом, то есть они эксклюзивны. При этом они очень важны, ибо указывают, что, пусть под внешним влиянием и через авторитарные реформы, возможность создания институтов развитой экономики в незападных цивилизациях существует. Здесь важно различать цивилизационные, определяемые базовыми смыслами, и национальные, этнические, религиозные общности. Подчеркну, что цивилизационная общность не сводится к религиозной, особенно для Европы (и России).

Что же в истории Европы определяет ее особенность? Ответ: уникальные вассально-сеньориальные отношения, предполагающие договор, где права есть у обеих сторон. Уникальна была и система самоуправления городов, которым предшествовала столь же уникальная система городов-государств древней Греции – полисов. Эти особенности относятся к светской сфере.

В отличие от Европы с ее «договорным» принципом и главенством права, в «незападном» мире господствовал (и господствует) «приказной» принцип, где права есть лишь у одной стороны. Отсюда вытекает связь власти и собственности, о которой говорит Леонид Сергеевич Васильев. Важно понимать, что «приказной» принцип держится на поддержке масс снизу, а не на власти элиты. Поэтому если снести (разрушить) такую власть сверху, это совсем не обязательно приведет к установлению современных демократических институтов. Разрушить можно, создать – нет.

Другой вывод – «воспитывать» надо, в первую очередь, массы, а не элиту. Я хочу напомнить сказку о двух жадных медвежатах (деливших поровну головку сыра при посредничестве лисы). Из этой сказки видно, что воспитание надо начинать не с лисы, а с медвежат. Но игра стоит свеч, так как похоже, что, чтобы стать развитой страной, сегодня необходимо принадлежать к «договорной» системе.

Спасибо.

 

Владимир ГИМПЕЛЬСОН:

Спасибо. Георгий Александрович, вам слово.

 

Георгий САТАРОВ:

«Теория существует только тогда, когда она осознаёт свои границы»

Прореагирую на два тезиса, которые были здесь высказаны. Первый – про средний класс и формирование спроса на развитие. У нас нет данных на этот счет, потому что нынешняя наша социология их не предоставляет. Она не приспособлена, мягко говоря, под то состояние общественного мнения, которое сама изучает. Эта социология использует методы, которые работают, когда существует нормальное, здоровое общественное мнение. Поэтому не получается адекватных результатов.

Второе – про частную собственность как эксклюзивный институт. Наверное, я в этом мало разбираюсь, но я представляю себе инклюзивность как недискриминационную возможность обладания собственностью, а не то обстоятельство, что собственность является частной. В таких условиях я другую частную собственность не могу «захапать». Вот это обстоятельство, что мне дадут по рукам с помощью закона, и определяет инклюзивность. Мы прекрасно знаем в рамках европейской культуры, что это не является таким уж универсальным историческим явлением. Были и другие, особенно в нашей стране, обстоятельства. Поэтому у меня сегодня порой было ощущение какой-то игры словами.

Теперь по поводу спора о том, насколько универсальна предложенная авторами книги теория. Напомню, что более ста лет назад в физике тоже шли споры о том, какая теория является истинной. Спорили, в частности, вот о чем: фотон – это частица или волна? Потом оказалось, и это была трагедия мировоззренческая, что и то, и другое. И что вообще теория существует только тогда, когда она осознаёт свои границы. А пока теория не осознаёт свои границы, это еще и не очень теория, так мне кажется. И с этим был связан мой вопрос Леониду Иосифовичу Бородкину.

Мне кажется, что экономические теории еще не очень дозрели до такого понимания о самоограничении. И поэтому в критике экономистов по отношению друг к другу мы постоянно встречаем обоснованные фактические опровержения любой, подчеркиваю, теории. Нет ни одной экономической теории, на которую бы это не распространялось. В этом ряду, естественно, и концепция авторов книги. И это качество ее нисколько не умаляет по сравнению с другими теориями.

Вот почему мне кажется, что когда мы обсуждаем новые книги и экономические концепции, надо думать не о том, является ли авторский подход окончательным словом в экономике и всё ли он объясняет. Нет, не будет таких теорий в природе. С этим надо смириться. Как и не было, естественно. А думать надо о том, предлагает ли та либо иная теория в этом фантастически сложном экономическом мире некий новый взгляд на происходящее и как это соотносится с другими теориями. То, что я успел пролистать, то, что я здесь услышал, убеждает меня, что данная теория это дает. Предложен новый взгляд на развитие, который в чем-то близок и каким-то моим соображениям. И я обязательно буду читать эту книгу.

 

Реплика:

То, что сделали ее уважаемые авторы, можно понимать как робкую попытку применения системного подхода к реальности. Наверное, к ним можно предъявить много претензий, но важно, что не бывает политических институтов, не бывает экономических институтов, не бывает правовых институтов, а бывают институты, которые имеют политические, экономические, правовые и так далее аспекты. И эти аспекты могут выпячиваться, акцентироваться просто в зависимости от контекста, в котором мы эти институты используем. И не нужно отрывать институты от идей, тогда все станет гораздо понятнее. К сожалению, такое понимание институтов противоречит принципу методологического индивидуализма, который господствует в экономической науке. И здесь надо как-то менять парадигмы. Что касается истории, то, перефразируя Иммануила Канта,  можно было бы сказать, что без истории концептуальные схемы пусты, а без концептуальных схем история слепа.

 

Владимир ГИМПЕЛЬСОН:

Спасибо. Есть ли у наших основных докладчиков желание выступить в заключение?

 

Леонид БОРОДКИН:

Я хотел бы сказать несколько слов в развитие вопроса, заданного Георгием Сатаровым. Да, у любой теории есть границы, есть рамки. Не бывает универсальных теорий в социальных науках, и часть критики, которую здесь мы слышали, это подтверждает. Мы выходим в обсуждении на определенные ограничители теории, и это нормально.

Что касается роли экономической истории в предложенных теоретических конструкциях, то ее трудно переоценить, хотя историк-традиционалист скажет: «А вот в этой стране было не по теории», «А вот в этой стране в такой-то период было совсем не так» и так далее. Строить конструкции типа «Почему Россия не Америка» или «Почему Греция не Швеция» совсем не трудно. Легко найти  различия. Труднее найти общее. Мне кажется, роль любой теории – выявить какие-то общие тенденции, общие черты процесса эволюции и на них сосредоточиться. Аджемоглу и Робинсон решили найти то общее в эволюции различных стран, что делает эти страны успешными, основываясь на введенных концепциях инклюзивности и экстрактивности.

И последнее. Могла ли такая книга возникнуть без основательного изучения авторами всех рассмотренных исторических кейсов? Нет, она строится на них. Я не думаю, что они умозрительно, из общих соображений экономического характера, придумали теорию, а потом стали под нее подыскивать исторические примеры, иллюстрации. Построение теорий такого рода – двухсторонний процесс, индуктивно-дедуктивный, от эмпирического материала к теоретическим гипотезам и обратно. И мы видим, что предложенные концепции имеют содержательный смысл, способны объяснять траектории развития многих стран (притом что исключения можно найти практически для любой теории). И, мне кажется, в этом и есть главное достижение обсуждаемой нами книги.

 

Андрей МЕЛЬВИЛЬ:

У меня две ремарки. Одна о среднем классе. То, что неправильно изучают то, чего нет, не снимает проблему. А проблему я сформулировал. И второе, относительно культуры. Роль идей, роль восприятия идеалов, ценностей, действительно интереснейший вопрос. Институты вырастают из ценностей или наоборот? Так вот, не то, не другое, но и то и другое вместе. И мы знаем ситуации, примеры, когда институты влияют на ценности и меняют эти ценности. И то, как определенные ценности влияют на порождаемые новые институты. Спасибо.

 

Леонид БОРОДКИН:

Я с вашего разрешения два слова добавлю, поскольку речь об экономической истории заходила неоднократно. К сожалению, мы наблюдаем, как постепенно сворачивается сегмент историко-экономического знания в образовании экономиста. Между тем, не пройдя через изучение того, что и как было во время Великой депрессии, как строился нэп, как проводились реформы в Японии и так далее, будущий экономист не овладеет важным запасом знаний. Нельзя допустить, чтобы это сворачивалось на экономических факультетах почти до нуля.

 

Леонид ПОЛИЩУК:

Я полагаю, что авторы книги, будучи блестящими учеными, достаточно ясно и трезво отдают себе отчет в том, что картина мира, которую они нарисовали, не универсальна. У них достаточно здравого смысла, чтобы не пытаться создать экономическую и политическую теорию всего. Просто в своих теоретических исследованиях, в эмпирическом анализе, в обсуждении большого количества исторических кейсов они обнаружили устойчивую закономерность. И эти закономерности они в книге и представили. Иметь в виду эти закономерности, мне кажется, полезно при попытках понять происходящее в сегодняшнем мире.

Я бы хотел внести ясность в три вопроса, относительно которых, по-моему, у части аудитории есть неправильное восприятие. Первый – границы авторитарного роста. Книга утверждает, что авторитарный рост ограничен во времени и не может быть устойчивым, не может стать залогом прогресса стран, не потому, что он приближается к технологической границе, не потому, что он исчерпывает простые решения, а просто потому, что в какой-то момент рост становится несовместим с интересами элит. И элиты этот рост начинают тормозить, поскольку видят в нем свою угрозу. И это, мне кажется, в значительной степени то, что мы наблюдаем в Китае. Китай давно приблизился к технологической границе, китайские продукты вполне на уровне мировых стандартов. И такая ситуация сохранялась длительное время, но простая авторитарная модель роста с простыми неприхотливыми стимулами региональной бюрократии без универсальной защиты прав собственности, без участия общества в процессах роста приближается к своим естественным пределам.

Второе, главная особенность инклюзивных институтов, я не стал бы спорить о терминологии, – в том, что они общедоступны. Я бы, если угодно, в полемике с Сатаровым и Капелюшниковым взял бы сторону Сатарова. Институт прав собственности – это, безусловно, инклюзивный институт. Хотя он ограничивает доступ к тому, что находится в моей собственности и в собственности всех остальных, он называется инклюзивным, потому что защита находящихся в собственности активов обеспечена всем и каждому.

 

Реплика:

Потому что все инклюзивное – все хорошее.

 

Леонид ПОЛИЩУК:

Нет, потому что права собственности, когда они защищены законом, исключают ситуацию «Друзьям всё, врагам – закон». Нет, закон для всех одинаков. Права собственности защищены в равной степени. Вот это главное.

И, наконец, последнее. Когда общество способно разорвать шаблоны экстрактивных институтов? В каких случаях это происходит? Мне кажется важным еще раз подчеркнуть, что это происходит тогда, когда в обществе возникают широкие коалиции в пользу перемен. И здесь даже не так важно, включают ли в себя эти коалиции средний класс. Есть примеры возникновения таких широких коалиций. Они возникли в Англии во времена Промышленной революции. Они возникли на американском Юге в 50-е – 60-е годы прошлого века, когда либералы, чернокожие, центральное правительство оказались объединенными в стремлении ликвидировать дискриминацию чернокожих граждан. Они, вне всякого сомнения, возникли в Бразилии, этот кейс хорошо рассмотрен в книге, когда там был положен конец авторитарному режиму. Все началось с профсоюзов, но к профсоюзам быстро присоединились широкие общественные силы. Они сложились в Польше во времена «Солидарности». Всё это примеры того, что, когда общество становится плюралистичным и оказывается вовлеченным в процесс перемен, у него появляется шанс перейти от экстрактивных институтов к инклюзивным.

 

Владимир ГИМПЕЛЬСОН:

«Идеи авторов книги уже сами по себе стали определенным фактором влияния при формировании и эволюции институтов»

Мне кажется, у нас был интересный разговор. Конечно, многие вопросы, которые разрабатывали Аджемоглу и Робинсон, мы не затронули. Но и обсуждать их теорию на основе этой книги не самый лучший способ, хотя бы потому что это научно-популярное изложение. Но, как я сказал в начале, мы воспользовались этим поводом, чтобы начать более общий разговор. Тем, кто хотел бы узнать больше об их теории, можно посоветовать обратиться к их научным статьям. Есть также их большая глава в одном из выпусков «HandbookofEconomicGrowth», где эта теория изложена более строго, чем в обсуждаемой книге, но проще, чем в академических статьях.

Важно, что набор идей, который эти авторы запустили, сам по себе становится определенным фактором, и, возможно, он будет влиять на формирование и эволюцию институтов. Эти идеи получили широкое распространение, и тот факт, что книга вышла на многих языках, стала бестселлером, не случаен и говорит о многом.

Когда мы рассуждаем об экономическом росте и об отсталости, мы часто оперируем кейсами, отдельными примерами. Есть пример, который мне кажется очень интересным, но о нем в книге не упомянуто. Это история страны, которая в начале ХХ  века была одной из беднейших в Европе. Сегодня она одна из самых богатых в Европе. Богаче ее, по показателям душевого ВВП, только Швейцария и Норвегия. Даже Германия, Франция и Великобритания позади. Какая это страна? Ирландия! Это удивительный пример очень успешного развития. Хотя последний экономический кризис 2008–2009 годов ее потрепал, в прошлом году экономический рост в Ирландии составил более 7 процентов. И в этом году ожидается свыше 6. Такой пример дает повод обсуждать вклад хороших институтов. И рассматривать институты соответствующего качества как, так сказать, притягательный магнит экономических успехов. На этом я хотел бы завершить. Всем еще раз большое спасибо.

 





комментарии (1)

alisa 22 октября 2016 22:36:21 #
Налоговый кодекс статья 220 имущественные налоговые вычеты 2016 nalogovyy-kodeks.ru/statya-220.html

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика