Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Назад в будущее. 2014-2016. Институты и практики авторитарной консолидации

12.12.2016
В каком направлении развивается российский политический режим после Крыма? Почему внешнеполитическая стратегия государства стала элементом внутренней политики, оттеснив экономические задачи? Можно ли ждать сюрпризов от Государственной Думы нового созыва? И насколько велика сегодня вероятность применения со стороны власти репрессий по отношению к политическим оппонентам? Об этом шла речь на Круглом столе, посвященном выходу в свет доклада «Политическое развитие России. 2014–2016. Институты и практики авторитарной консолидации». Исследование было выполнено при поддержке Фонда «Либеральная миссия» коллективом экспертов под редакцией политолога Кирилла Рогова. На Круглом столе выступили сам Кирилл Рогов и некоторые из авторов доклада – Владимир Фролов, Александр Кынев, Григорий Охотин, Мария Липман. Вели обсуждение президент «Либеральной миссии» Евгений Ясин и Кирилл Рогов.

Евгений ЯСИН:

Дорогие друзья, я предлагаю начать. Народ еще подойдет. Если будут толкаться, не обижайтесь. Итак, Круглый стол проводится в связи с выходом доклада «Политическое развитие России. 2014–2016. Институты и практики авторитарной консолидации». Исследование выполнено и опубликовано при поддержке «Либеральной миссии». Хочу заметить, что это второй такой опыт. Первый доклад охватывал 20122013 годы.

Представляемый сегодня доклад выполнен прежним авторским коллективом под редакцией Кирилла Рогова, который у нас здесь основной докладчик и соведущий. Доклад посвящен «посткрымскому» периоду в политическом развитии России и рассматривает институты и механизмы авторитарной консолидации, ужесточение политического режима в условиях нарастающей экономической и внешнеполитической нестабильности. Авторы доклада отмечают «успехи» Кремля в конструировании жестких авторитарных институтов, однако выражают сомнения в том, что эти институты обеспечат  стабильность в условиях стагнации экономики и накопленных политических дисбалансов. Это вкратце, а подробнее свои соображения они сами изложат.

Перечислю экспертов, готовивших доклад, в алфавитном порядке. Это авторитетные политологи, правоведы, социологи, журналисты: Григорий Голосов, Анна Качкаева, Александр Кынев, Мария Липман, Григорий Охотин, Элла Панеях, Николай Петров, Флориана Фоссата, Владимир Фролов. И, конечно, Кирилл Рогов. С текстом доклада можно ознакомиться на сайте Фонда «Либеральная миссия». Теперь передаю слово Кириллу Юрьевичу. Прошу вас, дорогой друг. Сколько времени вам надо?

Кирилл РОГОВ:

Думаю, что мы, авторы, будем выступать по десять минут и потом ответим на какие-то вопросы.

Евгений ЯСИН:

Хорошо.

Кирилл РОГОВ:

«Поворот, ознаменованный операцией по присоединению Крыма, стал одним из ключевых институциональных элементов, который позволил власти перейти к новой фазе политической реакции»

Здравствуйте. Спасибо большое, что пришли. Действительно, доклад выполнен этим коллективом при поддержке Фонда «Либеральная миссия». Это второй наш доклад. Первый вышел в начале 2014 года и был посвящен периоду от момента очередного прихода Владимира Путина к власти до того, как после операции по присоединению Крыма наступила новая эпоха. Второй доклад, таким образом, обнимает следующий период – с весны 2014 года до, примерно, лета 2016 года.

Мы закончили свой доклад в предвыборный период, а презентуем его уже после парламентских выборов. В этом я не вижу ничего страшного. Во-первых, большинство наших прогнозов относительно ситуации на выборах совершенно сбылись. Во-вторых, мне вообще казалось, что выборы и то, что последует за ними, это начало некоего нового цикла. Это выборный цикл, который мы будем переживать с осени 2016 года до президентских выборов, и он будет иметь специфические черты, которые мы надеемся в следующем докладе тоже описать и объяснить.

Это не публицистический проект. Нам действительно было интересно отслеживать эволюцию авторитарного режима в моменты очень серьезных изменений. У всего есть история, и у авторитарных режимов тоже есть история, некоторое развитие. И это то, что нам интересно.

Общая рамка наших представлений заключается в том, что российский авторитаризм имел несколько этапов развития. В конце второй половины 2000-х годов мы тоже имели дело с полуавторитарной или, скорее, уже авторитарной системой, но это было то, что можно назвать мягким или конкурентным авторитаризмом.

Такой режим характеризуется набором специфических черт. Он располагает довольно значительной поддержкой населения. Он при этом авторитарен в том смысле, что контролирует медиа, устраивает махинации с выборами, чтобы на них продемонстрировать большую поддержку, чем та, которой он в реальности обладает. Он ограничивает возможности для оппозиции. То есть это вполне авторитарный режим. Но, что характеризует этот режим, он в очень ограниченной степени использует насилие и репрессии, потому что действительно обладает поддержкой в обществе.

Да, очень часто такой режим тесно связан с экономической динамикой. И обычно хорошая экономическая динамика в периоды бурного экономического подъема, а они отмечаются именно в странах, где не было устойчивой демократической системы, вызывает рост такого конкурентного авторитаризма. Но когда экономическая динамика ухудшается, такой режим оказывается перед дилеммой, потому что он оказывается перед угрозой потери поддержки.

И вот, на наш взгляд, в 2011 – 2012 годах эта угроза начала реализовываться, когда мы увидели и очень слабые результаты партии власти на выборах, и фальсификацию этих выборов, и потом протесты против этих фальсификаций. Добавьте возникновение новой оппозиции, которая начала формулировать свою повестку, сильно отличающуюся от той повестки, с которой выступала традиционная оппозиция. И это был момент кризиса, когда режим начал искать новые формы.

Первый этап реакции на этот кризис политического режима – период с 2012-го по 2014 год, и его итоги были очень двусмысленны. Потому что, с одной стороны, довольно эффективно были подавлены протесты и организационные инфраструктуры этих протестов. С другой стороны, популярность режима не восстановилась на прежних уровнях. И более того, в 2013 году стало очевидно, что оппозиция способна добиваться довольно существенных успехов на региональных выборах. Как вы помните, в конце 2013 года в Екатеринбурге, одном из крупнейших городов страны, оппозиционный кандидат победил на выборах мэра; в Петрозаводске произошла такая же история. А в Москве оппозиционный кандидат набрал почти 30 процентов голосов, заняв второе место, что тоже достаточно демонстрировало неустойчивость режима. Потому что такому режиму нужно сохранять иллюзию поддержки сверхбольшинства.

Соответственно, еще одним важнейшим событием этого момента стало то, что в момент возвращения Владимира Путина в Кремль произошло резкое изменение в экономической динамике. Со второй половины 2012 года Россия начала погружаться в состояние стагнации, резко замедлились темпы  экономического роста, и это тоже подсказывало, что возвращение к прежней модели конкурентного авторитаризма невозможно. И, на наш взгляд, вот здесь начался второй период политической реакции. Первый период политической реакции был с 2012-го по начало 2014 года. А с начала 2014 года наступает второй период политической реакции на кризис конкурентного авторитаризма и делается попытка выстраивания более жесткого консолидированного авторитарного режима.

Нам было интересно проследить, как именно в этот период старые институты трансформируются в новые институты, в такие институты, которые должны обслуживать жесткий авторитаризм. И мы прослеживаем это на всем спектре тем и направлений. Это внешняя политика, это выборное законодательство, переформатирование политической системы на федеральном и региональном уровнях, которое постепенно происходило в 2012-м, 2013-м, 2014-м, 2015-м годах. Но в основном мы здесь рассматриваем 2013-й, 2014-й, 2015-й годы. Это изменение баланса сил исполнительной власти. Владимир Фролов, который написал раздел, посвященный внешней политике, будет рассказывать о ней сам. Про выборное законодательство и переформатирование политической системы расскажет Александр Кынев. Там две главы, Александра Кынева и Григория Голосова, но Голосова мы не могли пригласить, он в Петербурге.

Главу «Исполнительная власть и силовые корпорации»  написали мы с Николаем Петровым. Я сейчас чуть подробней про нее скажу, пропустив первые две главы, про которые авторы сами скажут. Мы увидели, анализируя, что происходило в этот период с исполнительной властью. Мы обратили внимание, что, и это отражено в докладе, внешнеполитический поворот, произошедший в начале 2014 года, ознаменованный операцией по присоединению Крыма, является одним из ключевых институциональных элементов, который позволил перейти к следующей фазе политической реакции. Мы рассматриваем эти изменения и внешнеполитическую стратегию как элемент внутриполитической стратегии.

Операция по присоединению Крыма позволила, с одной стороны, добиться нового качества политической консолидации внутри страны, а с другой стороны – задавала сюжет конфронтации с Западом как принципиальную рамку политического бытия российской государственности на неопределенную перспективу. И это позволяло совершенно по-другому, по-новому, выстраивать внутриполитические институты, позволяло идеологизировать режим. Поэтому роль внешней политики оказалась ключевая. Это запуск всего процесса.

Возвращаясь к исполнительной власти, скажу, что наши выводы состоят примерно в следующем: операция по присоединению Крыма и начавшаяся внешнеполитическая конфронтация резко изменили баланс сил в элитах. Это, в некотором смысле выглядело как такой внутриэлитный переворот. Все элиты, которые были связаны с Западом, в одну ночь оказались необратимо и очень существенно ослаблены, в то время как элиты, которые были связаны с активами внутри страны, получили конкурентное преимущество. Вся экономическая повестка оказалась после этого вторична. И правительство со своей экономической повесткой не смогло увеличить политическое влияние даже несмотря на экономический кризис. Потому что вся основная стратегия, основная рамка принятия решений была задана геополитической конфронтацией. Это очень важное изменение баланса сил.

И, если помните, даже когда Алексей Кудрин предпринял попытку  организации новой дискуссии в рамках Экономического совета при президенте и сказал про то, что для восстановления экономики надо снизить геополитическую конфронтацию, Путин ему ответил, что мы Родиной не торгуем, суверенитетом не торгуем, и это момент, когда четко была обозначена система приоритетов. Никакие экономические приоритеты не могут отменить доминирование геополитической повестки.

Также, говоря об исполнительной власти, мы пришли к выводу, что серьезно переформатирована вся система силовых органов. Впервые в истории России роль МВД была практически сведена к минимуму, и такого слабого Министерства внутренних дел, по-моему, история России не знала. Вместе с тем была создана новая система силовых органов из двух автономных составляющих. С одной стороны, есть ФСБ, которое постоянно укрепляло свое влияние, с другой стороны, ФСО со Службой безопасности президента и Национальная гвардия. У нас теперь сосуществуют две спецслужбы при очень слабом МВД. Это новая конфигурация силовых органов, которая, как мы пытаемся показать, тоже обслуживает переход к более жесткому авторитарному режиму.

Еще одна сфера, которая была описана в докладе, – медиасреда. И поскольку авторы этой главы Анна Качкаева и Флориана Фоссата здесь отсутствуют, я позволю себе сказать несколько слов. Это, на мой взгляд, чрезвычайно интересная глава. Очень интересно, что изменилось в медиасфере. У нас медиа и на прежнем этапе не были свободными, но конкурентный авторитаризм, который мало прибегает к насилию и пользуется значительной поддержкой, ограничивает свою задачу в медиасреде. Он следит за тем, чтобы не усиливалась критика действующего режима, чтобы не набирали силу альтернативные повестки и чтобы не набирали авторитет и силу некоторые спикеры, которые были бы неудобны режиму. И при сохранении этих условий он, в общем-то, относится к медиа довольно лояльно.

Мы наблюдали переход от такой ситуации ограниченного контроля к созданию реальной пропагандистской машины. И в этой главе – про создание пропагандистской машины. Это очень интересно прослежено именно в институционально-корпоративном ключе.

Мы обнаружили, что за период с конца 2000-х годов все российское телевидение, все каналы оказались в руках трех организаций. Это Газпром и это Национальная Медиа Группа, которые еще и аффилированы между собой и взаимно владеют акциями друг друга, и ВГТРК. И абсолютно все телевидение принадлежит этим трем группам; это полная олигополия. А внутри этой олигополии происходили очень интересные корпоративные процессы. С одной стороны, происходила консолидация активов, с другой стороны – очень интенсивная техническая модернизация. Это такие очень здоровые, очень хорошо отлаженные холдинги с некоторой коммерческой основой, которая способна доносить контент в разные среды – в цифровую среду, в традиционную среду, очень профессиональными способами, активно взаимодействуя между собой.

И действительно на корпоративном уровне выстроена такая чудесная машина с некоторым рыночным и конкурентным элементом, который в ней содержится. Такая конкурентная пропагандистская машина. И это также то, что отличает жесткий авторитарный режим от конкурентного авторитаризма, которому не нужна пропагандистская машина.

Новая пропаганда тоже имеет свои любопытные свойства, она не настолько, как мы привыкли по нашему прошлому опыту, несет какую-то идеологию, ее идеологическая рамка весьма размыта. Ее главная роль в том, что она стигматизирует «неправильные» идеологии и атакует их, и очень жестко. И она очень агрессивна именно в стигматизации «неправильных» идеологий, при этом внутри себя сохраняет такую подвижность, и ценности демократии признаются. Какие угодно могут быть ценности. И православие, и демократия, всё это очень, очень хорошо, и всего должно быть очень много, и только не должно быть врагов, которые этому мешают. Это очень подвижная, новая в своем механизме пропагандистская машина.

Еще одна сфера – это система репрессий, о которой мы будем говорить; я оставлю это Григорию Охотину. Политические репрессии для такого режима совсем не самое главное, а только одна из форм репрессий в целом наборе инструментов, которыми власть держит общество в напряжении. Ну и, наконец, сфера гражданского общества также стала зоной усиливающегося контроля. Эта сфера описана в главе Марии Липман, и здесь мы видим те же изменения, тот же переход к новой фазе реакции и институты, которые его обеспечивают.

На этом я заканчиваю и предлагаю идти по ходу доклада. То есть первому передаю слово Владимиру Фролову, который описывал внешнюю политику, ее новые свойства и то, как она повлияла на внутриполитические процессы.

 

Владимир ФРОЛОВ:

«Повышение статуса России на внешнеполитической арене теперь становится для Кремля самоцелью, и, соответственно, экономическими издержками новой силовой стратегии он вполне может пренебречь»:

Добрый день. Наверное, можно говорить о том, что российская внешняя политика после 2014 года кардинально отличается от того, что делалось на внешнеполитической арене до этого. И, как правильно сказал Кирилл, можно утверждать, что внешняя политика становится фактором внутриполитическим и инструментом внутриполитического влияния. И, с такой точки зрения, действительно можно сказать, что у России с 2014 года новая внешняя политика.

Но если присмотреться повнимательней, то практически начиная с прихода Владимира Путина на пост президента, особенно с 2001 года, во внешней политике России просматриваются некие стержни, некая цель, которая является приоритетной на протяжении всего этого периода и остается приоритетной после 2014 года. Эта цель – повышение статуса, укрепление и повышение позиций России в международной иерархии, в глобальном политическом контексте, в геополитическом контексте, и завоевание Россией места в ряду нескольких великих держав, которые имеют непосредственно влияние на глобальные события и лидеры которых принимают между собой главные решения. И разница заключается только в методах достижения этой цели.

Мы видим в начале 2000-х годов попытку повысить статус России через встраивание в Запад, вплоть до какого-то союзнического варианта после известных событий 11 сентября 2001 года в США и контртеррористического партнерства между Владимиром Путиным и Джорджем Бушем-младшим. Там же более масштабные инициативы Путина по развитию отношений с Европейским Союзом, стратегическое партнерство. Там же попытки выстроить стратегические отношения с НАТО вплоть до обсуждения, чисто теоретического, членства России в этой организации. Так длится до 2003-го, я бы сказал даже, до 2004 года; слом этой парадигмы происходит после событий в Киеве, после «оранжевой революции» 2004 года в Украине, а перед тем в Грузии, а затем и в Киргизии (в начале 2005 года). И вот это понимание, что можно повысить свою значимость через союзнические отношения с Западом, как бы уходит на второй план и фактически исчезает из дискурса. А возникает новая методология повышения престижа и глобальных позиций России – через попытку установить тоже эксклюзивные отношения с Западом, но в экономической сфере, через концепцию энергетической сверхдержавы, размен активами, выстраивание экономических взаимоувязок с западными странами.

Для этого периода характерно понимание, что Запад не является стратегической угрозой и что те институциональные вещи, которые происходят на Западе, в частности, расширение Европейского Союза, не опасны, а, может быть, даже в каком-то смысле выгодны России. В то же  время расширение НАТО уже начинает восприниматься однозначно негативно, как нечто требующее решительного сдерживания. Такой этап заканчивается в 2008 году войной с Грузией, когда становится понятно, что и выстраивание эксклюзивных отношений через энергетическое партнерство закончилось ничем, и ни Евросоюз, ни Соединенные Штаты не поддержали эту идею в практическом плане.

Расширение НАТО, с одной стороны, было остановлено на Бухарестском саммите НАТО в апреле 2008 года, но, с другой стороны, там была заложена и до сих пор существует формулировка, что Украина и Грузия будут в неопределенном будущем членами альянса. И, естественно, ситуация, связанная с конфликтом между Тбилиси и Цхинвалом (Южная Осетия), была использована для достижения определенной внешнеполитической цели Российской Федерации. То есть цель была – показать Западу, в том числе с использованием вооруженной силы, пределы и возможности расширения НАТО. Это, по сути, первый такой случай применения вооруженной силы для достижения внешнеполитической цели в противостоянии с Западом.

Затем наступает еще один интересный период, который получает название «перезагрузка». Связан он с приходом к власти в Москве президента Медведева и в Вашингтоне Барака Обамы. Но «перезагрузка» понимается сторонами совершенно по-разному. Если для Вашингтона это возможность обеспечивать решение задач по ключевым вопросам, как, например, сдерживание иранской ядерной программы, контроль над ядерными вооружениями, то Россия воспринимает «перезагрузку» как, по сути, признание Западом справедливости и верности российских притязаний на особую зону влияния. Медведев впервые использует термин «привилегированные интересы Российской Федерации», которые подлежат безусловной защите. И в рамках «перезагрузки», с использованием концепции модернизации, снова предпринимается попытка через тесное взаимодействие с Соединенными Штатами и через партнерство ради модернизации с Германией все-таки добиться привилегированного отношения к себе, привилегированных позиций, встать в один ряд с Вашингтоном, Берлином, Брюсселем в решении глобальных проблем. Но из-за того что стороны по-разному видели значение и суть этого процесса и конечную цель, всё это благополучно развалилось.

Плюс там еще накладывался чисто политический российский контекст, и частью российского руководства «перезагрузка» явно воспринималась как попытка вмешательства во внутриполитические процессы в России, в том числе для того, чтобы помешать возвращению Владимира Путина на пост президента и обеспечить второй срок президента Медведева. Вспомните визит Байдена в Москву в 2011 году.

После возвращения Владимира Путина в Кремль мы имеем ситуацию, при которой в российском внешнеполитическом дискурсе нарастает, я бы сказал, конспирологическое мышление. То есть появляется конспирологический дискурс, который раньше присутствовал только у маргинальных идеологов. Он связан с определенной идеологизацией оценки угроз, с которыми сталкивается Российская Федерация на внешней арене. За этим стоит реинтерпретация мягкой силы Запада в части расширения границ западных  политических институтов и экономического влияния. Оно начинает восприниматься как угроза нашей безопасности, как военная угроза, которая требует сдерживания с использованием военной силы. Что мы и видим в событиях 2014 года с присоединением Крыма. Это решение, которое открывает новый этап в российской внешней политике, когда делается ставка уже на открытую конфронтацию с Западом для достижения той же самой цели – повышения статуса, занятия более привилегированного геополитического положения. И эта внешняя политика отличается рядом особенностей, которые мы не видели раньше.

Первая и главная, в общем-то, новация российской внешней политики после 2014 года – это понимание полезности применения военной силы. Ранее это имело место, но в сугубо единичных случаях, в изолированных ситуациях, то есть это не становилось стратегическим инструментом воздействия на страны Запада. И понятно почему. Потому что к 2014 году произошла серьезная модернизация российских вооруженных сил, появились инструменты, которые можно задействовать на внешнеполитической арене. В каком-то смысле эта политика, с точки зрения российского руководства, оказалась успешной. То есть в смысле достижения цели отбрасывания Запада подальше от границ России с помощью применения военной силы в Крыму и на востоке Украины. Эта стратегия дала, повторяю, определенный результат. Но при этом она вызвала серьезный обратный эффект.

Существенный недостаток этой стратегии заключался в том, что Россия оказалась, в определенной степени, в изоляции. И это, кстати, тоже новый элемент – пренебрежение экономическими издержками такой силовой, резкой политики. Повышение престижа и статуса России на внешнеполитической арене становится самоцелью. Мы отмечаем элементы идеологизации внешней политики, что существовало в советский период, когда целью являлось именно расширение социалистического пространства, защита завоеваний социализма, поддержка дружественных режимов за пределами Советского Союза и блокирование каких-либо попыток Запада влиять на внутриполитическую ситуацию внутри СССР. Теперь эта доктрина применяется по отношению к Российской Федерации.

Начиная с 2012 года активным элементом внешней политики является попытка заблокировать те форматы взаимодействия, которые позволяли Западу так или иначе воздействовать на внутриполитическую ситуацию. В частности, это выразилось в решениях о прекращении в России деятельности Агентства США по международному развитию. Это и сворачивание программы Нанна–Лугара, которая открывала США доступ к работникам атомной и ракетной промышленности в России.

Еще одна новация – инструментальный подход к международному праву. В 90-х и в начале 2000-х, примерно до 2007–2008 годов, Россия занимала позицию исключительно жесткой его интерпретации, четкой приверженности международным нормам, особенно в части, касающейся  неприменения силы, уважения суверенитета, нерушимости границ, невмешательства во внутренние дела. И это тоже являлось инструментом сдерживания Запада, в первую очередь Соединенных Штатов, потому что Москва была напугана односторонними операциями администрации Буша, прежде всего в Ираке и в Афганистане, а в последующем – администрации Обамы в Ливии. А вот начиная с 2014 года, после Крыма и Донбасса, реализуется инструментальный подход к использованию международного права – когда Москва как бы резервирует и оставляет за собой полномочия наряду с Соединенными Штатами иметь привилегию, монополию на нарушение международных норм. Собственно, это тоже рассматривается как элемент повышения статуса. Только у Соединенных Штатов до этого была такая возможность – избирательно подходить к применению международного права. Теперь она появилась у России.

И еще один новый элемент, на котором я бы остановился, хотя и он тоже в какой-то степени заимствован из советской практики. Речь о переходе к силовому противодействию «цветным» революциям, попыткам свержения лояльных России режимов, и обоснование восприятия таких «цветных» революций и попыток свержения режимов в результате массовых народных восстаний в качестве военной угрозы. То есть утверждается подход к этому как к задаче, требующей применения военных методов решения. С одной стороны, это сильно повышает риски, потому что тем самым обосновывается возможность военного вмешательства России в ситуации, которые Запад не воспринимает как военные, а расценивает как чисто гражданское противостояние. С другой стороны, такой подход служит элементом сдерживания и блокировки возможного вмешательства Запада в ситуацию, когда есть явный риск применения Российской Федерацией военных инструментов воздействия. Понятно, что в данный момент такие риски, сохраняются в первую очередь на постсоветском пространстве; но они существуют и на Ближнем Востоке

Ну и в заключение я хотел бы сказать, что с начала 2016 года происходит постепенная деэскалация напряженности с Западом, и понимание необходимости этой деэскалации связано с тем, что нужно как-то конвертировать эти впечатляющие результаты силовой политики. Именно конвертировать в признание российского геополитического статуса. И мы видим это на примере российско-американских переговоров по Сирии, формирования совершенно новой повестки дня в отношениях с Соединенными Штатами. Но параллельно мы видим деэскалацию, необходимость конвертации статуса и применительно к Минским соглашениям в Донбассе, где Москва более или менее соблюдает статус-кво,  воздерживается от каких-либо серьезных провокаций, пытается обеспечить давление Запада на Украину, чтобы Киев максимально точно и с устраивающими Российскую Федерацию интерпретациями выполнил Минские соглашения и таким образом дал Москве возможность продолжать влиять и контролировать политические процессы и внешнюю политику Украины.

Сейчас мы подошли к уникальной ситуации, когда эта деэскалация, а она прерывалась в октябре в результате российско-американских трений по Сирии и возмущения на Западе действиями России применительно к Алеппо, это пока, я бы сказал, относительно краткосрочный эпизод. Установка на деэскалацию – элемент все-таки выхода из достаточно сложной экономической ситуации и сложной внешнеполитической ситуации. Она сохраняется, и избрание Соединенными Штатами Дональда Трампа, на мой взгляд, конечно, сильно облегчает  для Москвы эту задачу достойно выйти из ситуации, которую мы во многом создали сами.

Итак, я бы сказал, что основной чертой российской внешней политики начиная с 2014 года является то, что она подчинена имиджевым вещам, приоритетам геополитического паритета с Соединенными Штатами, в то время как остальные интересы, внешнеполитические и экономические, являются инструментальными. Качественное отличие от того, что мы имели в начале 2000-х годов, – это, конечно же, разрыв между внешнеполитическими целями и задачами и целями экономического развития. В начале 2000-х годов все-таки внешнеполитические задачи были подчинены задачам внешнеэкономического развития и решались в тесной координации. Сейчас эта связка нарушена. Но посмотрим, что будет дальше. Спасибо.

 

Кирилл РОГОВ:

Спасибо. Действительно, было очень важно проследить внешнеполитическую линию, и я даже составил такую таблицу, она есть в печатной версии доклада на странице 57, где представлены этапы, которые наметил Владимир, с начала 2000-х годов. Разным внешнеполитическим стратегиям соответствуют изменения в балансе элит внутри страны, во внутриполитической системе и в экономической динамике. И, таким образом, явление приобретает объем. И в самом деле, внешняя конфронтация оказалась прекрасным, как мы понимаем, способом  перейти к ужесточению во внутренней политике. В главе Маши Липман это раскрыто как легитимное поведение власти. Всегда, когда легитимность возникает из задач конфронтации, противостояния угрозам, ужесточить режим намного проще.

А я передаю слово Александру Кыневу. И это блок, посвященный изменению внутриполитических институтов и механизмов управления.

 

Александр КЫНЕВ:

«Во внутренней политике наша федеральная власть сначала реагирует на представляющийся ей наиболее опасным сценарий, а затем на негативные эффекты собственных решений, применяя метод кнута и пряника»

Коллеги, всем добрый день! Сразу хочу сказать, что наша часть, связанная с внутренней политикой, наиболее, казалось бы, должна была пострадать из-за того, что текст писался еще в конце прошлого года, а предстояли парламентские выборы. Мы сделали апдейт в июне, но сейчас есть соблазн исправить всё, что там сказано в будущем времени, на время прошедшее. Однако вся прелесть заключается в том, что все прогнозы, которые делались тогда, сбылись на 100 процентов, и, может быть, так и оставить, чтобы показать, что в принципе всё это было заранее предопределено.

Я просто прочитаю один абзац, написанный в конце 2015 года:

«Как представляется, при инерционном сценарии (то есть без резкого ухудшения социально-экономической ситуации и появления значимых расколов в федеральной элите) в значительной степени на федеральных выборах могут быть получены идентичные результаты: сохранение в Госдуме РФ все тех же партий при уменьшении  общей доли так называемых «старых системных партий». Принятая Госдумой РФ нарезка мажоритарных округов еще более снижает шансы оппозиции добиться успеха в мажоритарных округах, в которых части больших городов, где явка традиционно ниже, объединены с обширной периферией, где выше как явка, так и электоральные нарушения». 

Речь идет о том, что мы получим следующую Думу, где «Единой России» будет еще больше, чем в прошлой, те же самые четыре партии, но доли парламентской оппозиции снизятся примерно в два раза. Грубо говоря, мы именно это и получили по итогам выборов 2016 года, как нами задавалось год назад.

Попробую посмотреть в целом, что, собственно, происходило последние четыре года с внутренней политикой, и обозначить ее логику. Если политика внешняя во многом стала жертвой идеологии, то политика внутренняя была сугубо прагматичной, и фактически всё, что с ней происходит, это попытки выбирать постоянно между разными вариантами зла. Федеральная власть смотрит на тот сценарий, который кажется наиболее опасным, реагирует на него, а потом реагирует на побочные эффекты. То есть это стратегия постоянного выбора. И мы видим магистральные решения и потом видим попытки компенсировать побочные эффекты этих решений. И на следующем этапе видим то же самое.

Что мы получили в начале 2012 года? Мы получили попытку сделать в условиях изменившихся общественных настроений некоторые половинчатые уступки, но при этом сохранить контроль над ситуацией. С одной стороны, были возвращены выборы губернаторов, с другой – при этом введен муниципальный фильтр. Заодно  либерализовали регистрацию политических партий, с тем чтобы протестные голоса дробились между большим количеством игроков и чтобы, не дай бог, на этом поле не возникло какой-то новой политической силы. И одновременно почти тут же  вводятся в качестве компенсации дополнительные цензы.

А именно, весной 2012 года вводится антикриминальный фильтр, запрещающий пожизненно баллотироваться на выборах тем, у кого есть судимость за тяжкие и особо тяжкие преступления. Норму потом скорректировали, но все равно запрет остался, по сути, пожизненным для многих. В 2013 году весной вводится антипредпринимательский фильтр – фактический запрет баллотироваться людям, у которых есть счета за рубежом. Ты должен, перед тем как выдвигаться в кандидаты, до старта кампании,  не имея никаких гарантий, что тебя изберут, избавиться от всех этих активов. Но какой крупный бизнес не имеет счет за рубежом? Мы же понимаем, что это невозможно. Таким образом, отсекаются все, кто был осужден, как бы там ни было, по экстремистскому законодательству, по налоговому законодательству и так далее, плюс все те, у кого есть значимые активы и кто не готов рисковать. Что остается? Остаются бюджетники, остаются люди на зарплате. То есть, собственно, все те, кто от власти и так зависит.

Провели эту условную либерализацию, началось быстрое создание новых проектов. Шел 2013 год, об этом как раз Кирилл сказал, – центр увидел, что даже при его страховочных механизмах, с новыми цензами, все равно старая система оказывается не очень эффективной. Старые партии очень инертны, они не привыкли к конкурентной борьбе, они  атрофировались, и на этом фоне новые игроки, Навальный, Ройзман, Ширшина и другие, способны добиваться успеха.

Как только проходят выборы в сентябре 2013 года, начинается следующая волна изменений. Ответом власти становится комплекс мер по ликвидации самих площадок, на которых новые проекты могут, в принципе, добиться успеха. Пускай партии остаются, а мы уничтожим те площадки, на которых вы что-то можете сделать. Это называется «Мы не запретим футбол, мы закроем стадион». В чем это выражается? Это выражается в контрреформе местного самоуправления – оно просто фактически отменяется как институт выборов мэра; то есть раз вы там побеждаете, мы это упраздним.

Это первое событие. Второе: раз ваша партия популярна и имеет шансы пройти по партспискам, хорошо, нам статистика показывает, что по мажоритарным округам мы получаем процентов 80–90, хорошо, будем сокращать партийные списки. И принимается тут же «закон Клишаса», который полностью отменяет требования по партспискам для муниципалитетов и снижается их минимальная доля для региональных парламентов – с 50 процентов до 25. Для Москвы и Питера вводится отдельная поправка, согласно которой партсписки можно вообще отменить, что Москва тут же и делает, полностью отменяя партийные списки. Потому что если бы была старая схема, сегодня в Мосгордуме были бы представлены и «Парнас», и «Яблоко», а в условиях мажоритарной системы мы имеем в Московской городской думе только «Единую Россию» и КПРФ, и больше никого. Дело в том, что это курс на департизацию, а от него страдала в том числе и старая системная оппозиция. Так действовала власть, поскольку ей нужно было как-то защитить себя от новых неуправляемых проектов.

Второе, им нужно было обезопасить себя от тех, кто фрондировал.  От тех же коммунистов, «Справедливой России», ЛДПР – всех, у кого был соблазн как-то что-то поймать в мутной воде. Ставка на департизацию, на уменьшение доли политических партий в системе, конечно,  снижала политический капитал всех партий, и старых системных тоже. Но, кроме того, по ним был нанесен персональный удар, и этот удар касался в том числе их ресурсов.

Итак, была использована классическая схема кнута и пряника. Пряником было, во-первых, личное коррумпирование, то есть раздача определенных преференций и должностей. Это посты губернаторов и посты в Совете Федерации в ходе губернаторских выборов последних нескольких лет. Ряд сильных кандидатов, например, от «Справедливой России», не стали баллотироваться, а получили в качестве компенсации места в Совете Федерации. Стали сенаторами Горячева, Антон Беляков, Мизулина (от Омской области) и так далее. Кроме того, деньги. С 2011 года партии, преодолевшие 3-процентный барьер, ежегодно получали из бюджета средства, равные количеству отданных за них голосов, умноженному на 20 рублей. После выборов эту сумму увеличивают до 50 рублей, а потом и до 110 рублей. За три года госфинансирование партий вырастает более чем в пять раз. То есть партии должны получать настолько много, чтобы никакие частные спонсоры им не были нужны. «Не дай вам бог ходить куда-нибудь налево, ходите к нам», – сказала власть. И все это примерно с 2013 года.  После этого происходит Крым. Это февраль 2014-го.

Я не сказал про кнут. Что использовали в качестве кнута? Личное давление. Вспомните дело Гудкова, дело Пономарева. Были лишены неприкосновенности три депутата от КПРФ – Николай Паршин, Константин Ширшов, Владимир Бессонов. И на региональном уровне пошли случаи изгнания неправильных депутатов из парламентов. Был лишен полномочий депутат Законодательного собрания Вологодской области активист Евгений Доможиров.  И так далее.

Таким образом, стали чистить системную оппозицию от неправильных фигур. Мол, правильных мы оставляем, и они получают пряники, а неправильные у нас идут по статьям. Думская оппозиция фактически и так к концу 2013 года была сломлена. На мой взгляд, символической точкой перелома можно считать голосование по «закону Димы Яковлева». Если до этого были еще попытки что-то саботировать, то после «закона Димы Яковлева»все фракции голосуют как одна, независимо от того, какие законопроекты вносятся. Более того, основные законопроекты, самые скандальные, вносятся той же думской оппозицией. Смысл понятен: избирателю нужно четко показать, что все партии одинаковы, даже не пытайтесь голосовать за кого-то другого, они будут точно такие же, как мы, а вдруг и еще хуже.

И укрепляется все это посткрымским консенсусом, поскольку вся думская  оппозиция официально, традиционно, была патриотической. Она, конечно, не могла не поддержать горячо реализацию  своей  собственной предвыборной программы, у нее не было никакого выхода. Поэтому они были спаяны одной цепью. Это весна 2014 года. Очевидно, что в таких условиях множество спойлеров, которых размножили к концу 2013-го, оказались уже просто не нужны, и новый альянс системных партий окончательно к тому времени закрепляется.

Власть понимает, что проблема нелояльности уже решена и новые проекты опасны. И в мае 2014 года проходит очередная волна изменений. Я имею в виду изменение порядка регистрации кандидатов. У новых партий, почти у всех, отменяют льготы и вводят самую жесткую систему регистрации  по подписям за всю новейшую историю страны. От них требуют подписи 3 процентов от числа всех избирателей округа, что является абсолютно запретительным порогом, его можно преодолеть только в режиме ручной регистрации. При этом «закон Клишаса» остается. Формально его не отменяют, однако в ручном режиме приостанавливают дальнейшую ликвидацию партсписков на уровне региональных парламентов и на уровне советов крупных городов. Например, такие города, как Новосибирск или Краснодар, успели уже на выборах в горсоветы отменить партсписки, но так как концепция поменялась, то срочно их вернули.

В регионах за год два раза меняли избирательную систему, не успев ее применить, поскольку там колебались вместе с генеральной линией. Но на уровне ниже региональных парламентов, ниже крупных городов отмена партийных списков продолжилась, и почти везде на уровне ниже центров регионов они теперь отменены. После того как система регистрации оказалась недостаточно жесткой, процесс создания новых партий притормаживается. Фактически начиная с весны 2014 года новые партии перестают создаваться. Возникают несколько партий за два года, да и те абсолютно неизвестные. 

Конец 2015 года показал, что по выборам в региональные парламенты «Единая Россия» получала по «мажоритарке» 90 процентов мест, а  в госсоветы крупных городов – 90–92 процента. Кстати, на выборах в Государственную Думу «Единая Россия» выиграла 92 процента округов. Процент совершенно такой же. Тут то же, что было в 2015 году, один к одному. Просто до процента. Оставшиеся мандаты смотрите по регионам и по Госдуме; кстати, это тоже заранее согласованные округа, где идут сами единороссы, которые не могут выдвигаться от партии, либо места, заведомо отданные лояльной части оппозиции, которую просто нужно уважить и как-то компенсировать уменьшение общей доли мест по партийным спискам.

Иными словами, мы получили систему. Центр как бы демонтировал основные элементы политики «нулевых» годов. Что было в «нулевые» годы? Партизация. В жизнь регионов силовым путем вводилась партийная составляющая, через которую центр получал дополнительный канал влияния на региональные элиты. Отчасти этот элемент был демонтирован, потому что роль партий в регионах ослабла. При этом само количество партий увеличилось. То есть если на пике принудительной партизации «нулевых» годов количество партий сократилось до 7, то в новой системе само влияние партий сокращено, а количество их увеличено. На думских выборах их было представлено 14. Сочли, что 7 партий маловато, и есть риск, а именно, возможность концентрации вокруг тех, кого допустили; значит, нужно партий побольше. Получается, что мы наблюдаем возврат к управляемой партийности «нулевых», несколько модифицированной.

Что стало этому ценой? Решали задачу управляемости, решали задачу недопуска новых проектов, чтобы «мышь не проскочила». Что получили взамен? Взамен получили дисбаланс в управлении регионами. Потому что каждая из реформ по отдельности привела к тому, что резко усилились политические возможности губернатора. И здесь неважно, какой у региона бюджет. Здесь важна политика как ресурс. Воровать можно и от убытков. От бюджетов, от подрядов, от должностей и так далее. Разгром местного самоуправления – это усиление губернаторов, изменение избирательной системы на выборах в Госдуму; появление мажоритарных округов – также усиление губернаторов. Они получают возможность влиять на депутатский корпус намного  больше, чем раньше. Но система регистрации кандидатов на региональных парламентах – тоже усиление губернаторов. То есть балансы нарушились.

Что должен делать центр в таких условиях? Он должен как-то компенсировать нарушение баланса. Он не может пойти по классической конституциональной модели сдержек и противовесов. Это очень по-европейски, очень цивилизованно. Ответ простой. Во-первых, это «воспитательные беседы». Мы видим, в частности, что начинаются  бесконечные совещания вокруг того, что известный человек, ныне спикер, велел повысить политическую конкуренцию.

И, что интересно, периодически происходят «сливы» в федеральную прессу – мол, дано такое-то указание, но, как мы видим, все эти установки не соблюдаются. Например, в 2014 году газета «Известия» писала, что в регионах рекомендовано избирать губернаторов большинством в 60 процентов, не больше, чем набирал Путин, больше нехорошо.  Результат – из 30 регионов только в двух губернаторы балансировали на показателе около 50 процентов, а в 15 регионах за них было отдано более 80 процентов голосов. Вот взяли и демонстративно не выполнили установку, которая была озвучена. В 2015 году в той же газете  было сказано, что губернаторам не рекомендовано возглавлять списки на выборах в региональные парламенты. Результат – в 10 из 11 регионов списки возглавили именно губернаторы.

То же самое повторилось на выборах 2016 года. Тоже весной была кампания, губернаторам опять не рекомендовали, но они опять же возглавили. Было еще написано, что не рекомендовано использовать образ Путина. А мониторинг, который мы проводили в Комитете гражданских инициатив, показывает, что образ Путина активно использовался. То есть ни одна из публично данных специальных рекомендаций в регионах демонстративно не была выполнена. И все живы и здоровы, и никого за это ниоткуда не сняли, и победителей, как известно, не судят.

Вторым после «воспитательных бесед» ресурсом, помогающим соблюсти баланс, чтобы региональные элиты не набрали мощь, стали силовики. В 2000-е годы силовики делали карьеру, в первую очередь, за счет несчастных муниципалов, и у нас есть города, в которых ни один из бывших мэров не имел впоследствии счастливую судьбу. То есть все они так или иначе были осуждены. Посмотрите Смоленск. Найдите хоть одного бывшего мэра, у которого жизнь затем сложилась. Теперь ситуация радикально меняется. Чтобы в 2000-е арестовать заместителя губернатора, нужна была неформальная санкция. Таких случаев были единицы. Это автоматически означало подкоп под губернатора. В новой системе дела против чиновников региональной администрации уже не подкоп, это уже неизбежность. Потому что если вы резко усиливаетесь, значит вы должны висеть на крючке. Сегодня почти в каждом регионе есть или вице-губернатор, или министр, или целая плеяда чиновников, которые проходят по каким-то статьям. Иногда они даже под арестом продолжают исполнять свои обязанности, их никто не увольняет. Просто губернаторы стараются, потому что своих не сдают.

Это радикально отличается от того, что было раньше. Если  раньше даже проблемы губернатора кончались тем, что он уходил по-хорошему, по-тихому, в Совет Федерации, в министерство, советником в Администрацию президента, то увольнение в новую эпоху проходит демонстративно жестким образом. Вспомните дело Гайзера, дело Хорошавина, дело Белых... По-хорошему не получается, нужны образцово-показательные процессы. Недавняя ситуация с Кузбассом (арест заместителей губернатора) – это сдержки и противовесы по-новому. Просто сдержки и противовесы в нормальных странах – это взаимоотношения президента, парламента, судебной системы. А в наших условиях сдержки и противовесы – это исключительно взаимоотношения силовиков друг с другом. То есть у нас не президент (губернатор), местное самоуправление, суды и парламент, а ФСБ, Нацгвардция (усиленное ФСО), СКР, МВД. Вот такие получаются российские сдержки и противовесы.

К чему все это ведет и может вести дальше? Во-первых, конечно, сам факт силового ресурса, он все равно очень ограничен. Потому что невозможно увольнять и арестовывать всех каждый день. Вы не напугаете, вы заморитесь.  Система вообще перестанет функционировать. Тогда самая разумная стратегия – вообще ничего не делать. Но тогда не на что жаловаться, тогда вообще власть перестает быть властью. Получается, что вы рождаете хаос.

Второе, пытаясь деформировать оппозицию, пытаясь защитить себя от новых протестов и получить контроль любой ценой, власть изменила правила игры. Да, в новой Государственной Думе три четверти – члены одной и той же политической фракции. Но изменился сам принцип отбора кандидатов. Если до этого мы наблюдали во многом волюнтаризм и в списки отбирали по принципу личной лояльности, просто потому что кто-то кому-то понравился, хорошо выступил, меня похвалил и так далее, и мы имели множество странных депутатов, то новая система вынуждена искать избираемых кандидатов. За прошлый год под выборы Государственной Думы, что интересно, «Единая Россия» сработала как пылесос среди рядов политической оппозиции. Целый ряд депутатов Государственной Думы этого созыва от «Единой России» – бывшие видные местные оппозиционеры, люди, которые боролись у себя в регионах против губернаторов, против системы выборов мэров и так далее. Посмотрите, например, Пермский край. Посмотрите Свердловскую область. Посмотрите Приморский край. Таких людей в новых региональных парламентах и в Думе достаточно много.

Качественный состав депутатского корпуса стал намного более сильным и более ярким, чем мы наблюдали в Думе прошлого созыва. Около тридцати бывших мэров, человек семьдесят представляют довольно крупный региональный строительный и торговый бизнес. То есть это люди, практически не заинтересованные ни в каком ВПК, ни в какой конфронтации с Европой, это люди, которые страдают от кризиса, которые хотели бы прекращения всего этого кошмара. Мы наблюдаем Думу с гораздо более сильным внутренним потенциалом. Но для того чтобы этот потенциал был реализован, должна измениться некая сковывающая внешняя оболочка, которая мешает депутатам полностью выявить свои политические позиции.

Это Дума спящего, скрытого потенциала. Он может оказаться спящим навсегда, если внешний контур не изменится. Но если вдруг, по каким-то причинам, внешняя среда начнет меняться, то Дума может нас еще удивить. Хочу напомнить, и буду на этом заканчивать, что в 1989 году на Съезде народных депутатов Советского Союза 86 процентов депутатов были членами КПСС. Те же самые мистические 86 процентов. Парадокс в том, что система пытается добиваться абсолютного контроля, решать проблемы силовым влиянием, но при этом постоянно находится на грани перегиба. А вместе с тем она вынуждена, борясь с одними, открывать дорогу другим. В этом смысле надежда как будто есть, но она зависит от множества обстоятельств. Всё, спасибо.

 

Кирилл РОГОВ:

Спасибо. Мы сейчас плавно перейдем к другой теме – репрессивной составляющей нового режима. Отмечу только, что вот эта история изменения выборного законодательства в 2000-м–2010-м годах, она, по-моему, во всемирной истории шулерства должна занять какую-то отдельную главу.  Потому что это невероятно увлекательная история.

Я хотел наметить некоторые, на мой взгляд, поворотные точки, чтобы опять вернуться к условной  макропериодизации. Примерно с 2004 года у нас возникает институциональный поворот в политическом развитии, а именно, большое значение придается партизации и организации такой руководящей, главной, доминирующей партии. Вообще, с легкой руки американского политолога Барбары Геддес, считается, что режим при доминирующей партии – это самый устойчивый, долгосрочный авторитарный режим, поэтому все мечтают обзавестись устойчивой доминирующей партией. У нас партизация совпадает с дефедерализацией, отменяются губернаторские выборы. Вместо этого одним из инструментов дефедерализации становится доминирующая партия. Эта система приходит к кризису в 2011 году, когда, как неоднократно и очень проницательно отмечал в своих статьях Александр Кынев, оказалось, что в результате отмены губернаторских выборов губернаторы не заинтересованы в поддержании на региональном уровне электоральных машин в рабочем состоянии.

И отсюда возникает кризис 2011 года, когда доминирующая партия получает очень низкий процент и фактически проваливается в этой роли. Тогда возникает обратное движение – вернуться к избираемому губернаторству. Но это должно быть абсолютно подконтрольное, под колпаком находящееся губернаторство. И начинается решение не решаемой задачи абсолютно контролируемых губернаторов, с приставленной к ним мощной силовой вертикалью, которая их контролирует как бы через голову всех политических структур управления. И которая может в любой момент любого губернатора арестовать. Вот такая макроистория, которую я хотел бы здесь отметить, перед тем как мы перейдем к «репрессивной» части нашего доклада. Слово Григорию Охотину.

 

Григорий ОХОТИН:

«Власть всё чаще использует судебные и внесудебные репрессии для борьбы с политическими оппонентами, причем этот процесс стал инерционным и, по сути, перешел под контроль силовых ведомств»

Добрый вечер! В контексте ареста Алексея Улюкаева название нашего доклада обретает некую новую актуальность, поэтому я сразу начну с формальных вещей. Что такое, собственно, политические репрессии? Ведь здесь как с футболом и экономикой. Все про это знают, и поэтому никому не интересно: все думают, будто очень хорошо понимают, что это такое. Но в действительности это очень сложная тема, и при ее анализе вскрываются довольно значимые для понимания общей институциональной картины России вещи. 

Политические репрессии – это исключительно репрессии государства против физических лиц в случае наличия у преследования политического мотива и в случае наличия нарушения правовых норм. Поэтому будет ли признан Алексей Улюкаев политическим заключенным или политическим домашним заключенным, мы пока не знаем. Понятно, что такие вещи, как арест Никиты Белых, арест некоторых мэров, арест Улюкаева, это тоже часть репрессий. Я предпочитаю говорить о репрессивной политической культуре. Но ядро этой культуры – собственно политические репрессии, которые можно фиксировать.

Источник моих данных – ОВД-Инфо, в котором я работаю. Это независимый аналитико-информационный проект, участники которого уже пять лет каждый день собирают всевозможную информацию о различных арестах и исследуют ее на предмет наличия там политического мотива. На этом я и буду базироваться.

В целом я согласен с Владимиром Фроловым, что сложновато говорить  про четкую периодизацию и про первый, второй, третий уровень безумия, –политическая реакция разворачивается постепенно. И политические репрессии Путин начал применять уже в первый свой, «либеральный», срок, с арестом Эдуарда Лимонова и Михаила Ходорковского, в 2001-м, 2003-м годах, соответственно. Но, действительно, определенная периодизации у этого развития все же есть. Прежде всего, была реакция на протесты внутри страны, то есть на протесты 2011–2012 годов. И затем реакция на украинские протесты, то есть 2013–2014 годы. Речь не столько про Крым, сам Крым тоже является реакцией, сколько про конспирологическую боязнь повторения киевского сценария в Москве.

Я не буду много говорить про кейсы и масштабы. Скажу про то, как ситуация менялась. Мы делим все преследования на уголовные, административные и внесудебные. Уголовные при раннем Путине носили сугубо точечный характер. Ходорковский, Лебедев, Лимонов... За десять лет таких случаев не более 20.  С 2011 года ситуация быстро набирает обороты. В 2011 году уже было 65 уголовных дел. В 2012-м – 140. В следующие годы, соответственно, – 192, 230, 300. И вот в этом – 287, а год еще не закончился.

Когда вы читаете в прессе ссылки, например, на нас же или на «Мемориал», или еще на кого-то, что количество репрессий, по мнению правозащитников, за год удвоилось, это не обман, потому что репрессии имеют накопительный потенциал. Когда человека посадили, он сидит не один день, он сидит три года, пять лет. Пичугин сидит до сих пор, а он тоже признан политзаключенным. Поэтому график посадок, если учитывать подвергшихся преследованиям людей, реально растет по экспоненте, но если смотреть новые дела, которые заводятся, речь идет всего лишь  (мы еще поговорим, много это или мало) о 100 уголовных делах в год. Такая ситуация наблюдается начиная примерно с крымских событий, с 2013 года. Раньше новых дел возбуждалось около 50. То есть «удвоение ВВП» произошло, но оно началось чуть раньше, чем год назад.

Говоря о масштабах: все-таки несмотря на то, что по отношению к 140 миллионам 100 человек это не очень много, мне крайне не нравится, когда говорят про точечные репрессии. Потому что точечные репрессии – это когда власть, центральная или региональная, борется с конкретным своим оппонентом. С Михаилом Ходорковским, с Алексеем Навальным и так далее. Теперь это уже не так. У нас какие-то другие репрессии. Часть медийного спектра говорит о возвращении в тридцать седьмой год, к массовым репрессиям. Мы с вами сейчас находимся в помещении «Мемориала» и хорошо понимаем, что это тоже не так. Тем не менее, это не 100 человек, потому что есть еще  административные репрессии, и, например, за время нашего анализа за пять лет только по одной статье, митингово-уличной (20.2 КоАП), когда людей задерживают на митингах, возбуждены 18 434 административных дела. Это тоже репрессии, и довольно неприятные.

В нашем докладе и в моей части его мы анализируем эти масштабы, говорим, что правильно называть это не точечными и не массовыми, а тотальными или институциональными репрессиями. И, переходя уже к анализу качественному, объясню, почему это называется институциональными репрессиями.

В предыдущие периоды репрессии носили хаотиченый характер; например, Ходорковского посадили за мошенничество, Лимонову подкинули патроны или нашли их у него, а какого-то мэра арестовали за взятку. Сложно сказать, когда это изменилось. Думаю, Маша Липман предложит свое видение,  но это очень усилилось с предыдущей Думой, то есть с 2012 года, когда началось введение репрессий в правовое поле. То есть началось создание новых репрессивных законов, которые нацелены именно на применение репрессий против политических оппонентов. И многие из этих законов в придачу в прямом смысле слова нарушают конституционные права и различные гарантированные политические права. Введена статья против «реабилитации нацизма», например. Против сепаратизма, как абсолютная реакция на Крым, и уже есть посадки. И это знаменитая статья 212.1, по которой сидит известный вам Ильдар Дадин, за одиночные пикеты. Если ты прошел больше трех раз по административной статье, то на четвертый раз тебя сажают в тюрьму. Таких законов гораздо больше, они в докладе все описаны.

Вторая важная характеристика института – то, что, в общем-то, преследуют не людей, а наказывают за действие. Все эти законы карают за то или иное политическое действие. Выход на улицу, свобода слова в Интернете. Власти перешли именно к контролю над определенными важными для них типами действий.

И, наконец, если говорить про российский институциональный ландшафт: какие у нас самые сильные институты? У нас вроде бы дефицит институтов, но не совсем так. Есть очень укорененные институты, родные, мы их давно создавали. Это силовые ведомства, которым посвящена отдельная часть доклада. В принципе, это репрессивные органы как таковые, они знаменуют собой применение государством монополии на насилие и так далее. Политические репрессии, погружаясь в контекст этих институтов, обретают, к сожалению, ведомственный интерес. Не Володин, не Сурков и не Владимир Путин сажают людей. Сажает Следственный комитет, который получает за это погоны. Сажает специальное ведомство, Центр по противодействию экстремизму (ЦПЭ), занятый только экстремистами, которые, например, постят ВКонтакте какие-нибудь смешные фоточки. И, в общем, это их, таких ведомств, каждодневная работа. Они за это получают деньги, и никто не знает реального содержания их службы. Когда Путину докладывают, что экстремизм растет, – а это 5 тысяч дел в год, а в следующем году это уже 7,5 тысяч в год,  – ему не объясняют, что это за экстремизм. Это такие совершенно палочные штучки, которые искусственным образом наращивают для получения финансирования. И это, в общем, самое страшное, потому что, по моему мнению, по моему анализу, репрессии вышли в обозначенный период из-под контроля Кремля и перешли под контроль ведомств. И даже больше, о чем я скажу дальше.

Следующее, что происходит в этой сфере, – довольно быстрое расширение поля применения репрессий. Да, это политические репрессии, но политика – всё, что мы делаем. И они начинают применяться к людям, которые защищают парк «Торфянка» в Москве, к дальнобойщикам, к фермерам, и вообще не к участникам политических акций, например к уличным музыкантам, которые выходят на Арбат. Их арестовывают, судят, присуждают им штрафы по 30 тысяч рублей по политической статье об ограничении свободы собраний.

Сложно прослеживать, что происходит дальше, потому что репрессии – это не только законодательство, не только судебное преследование, но и внесудебное. Такие факты сложно собирать и фиксировать, но, конечно, они рапространяются на вузы, на работу, на бюджетные организации, когда человека, замеченного в той или иной гражданской деятельности, вызывают, например, к проректору по учебной работе, предлагают ему перестать этим заниматься, а потом отчисляют. Подобных случаев много, пусть мы и не можем фиксировать это в количественном выражении.

И третья важная вещь про новое качество политических репрессий – то, что я называю репрессивной политической культурой. Государство, создавая, с одной стороны, законодательство и инструменты преследования, а с другой стороны, задавая дискурс на телевидении и не только на телевидении, к сожалению, но и в речах Путина, Володина, Пескова и кого угодно еще, Мизулиной какой-нибудь замечательной, закладывает предпосылки того, чтобы люди, обладающие какой-либо властью, понимали, что это разрешено. Или люди, которые не обладают никакой властью, но хотят с кем-то побороться, апеллировали к власти. И это насилие как таковое, насилие с применением государственных органов, и не только с применением государственных органов, становится нормальной распространенной практикой,  в том числе в театральной среде, в киносреде, в сфере образования, на улице. Пикируют «Мемориал», кого-то закидывают, простите, какашками, и так далее. И это тоже часть политических репрессий, потому что государство на это не реагирует, уголовных дел не заводит.

Это самая тревожная часть, которая еще пока не столь страшна, как пугал Кирилл Юрьевич, когда просил меня специально про это написать. Это еще не Южная Америка, потому что все это более или менее под контролем государства и это можно как-то купировать.

Тем не менее, я уже сказал, что репрессии становятся децентрализованными и в некотором смысле не подконтрольными Кремлю. Кремль играет роль их правового обеспечения. Он создает соответствующие законы. И он выступает арбитром. Кремль может освободить одного конкретного человека или посадить одного конкретного человека, но, в принципе, не в Кремле совершаются эти репрессии. Соответственно, приход к власти Кириенко, точнее, не к власти, а в администрацию, не может принципиально изменить ситуацию. Кириенко может что-то приостановить, чуть-чуть менять дискурс, но репрессии носят инерционный характер. Люди, которые сидят, уже сидят, статьи уже есть, и есть ведомственный интерес. Это будет продолжаться, даже если президентом станет сам Кириенко или Медведев, или Кудрин, или Алексей Навальный. По межстрановой практике мы знаем, что в очень репрессивных режимах, когда приходит с помощью революции или квазиреволюции новая власть, репрессии не прекращаются. Они просто меняют адрес, грубо говоря: сейчас чуть-чуть репрессируют нас, потом придут навальнисты, будем чуть-чуть репрессировать других, так что всё продолжится.

Что делать, как их, собственно, останавливать? Удивительным образом, в мировой практике вообще-то нет или я не нашел, хотя уже пять лет этим занимаюсь, какого-то достаточно внятного анализа того, как останавливаются репрессии. Но вполне видно, что для того чтобы они остановились, нужна не смена власти и даже не смена политики, нужно максимальное развитие гражданского общества и коренная реформа институтов. Прежде всего, наших главных институтов – КГБ-ФСБ, ЦПЭ, МВД и судебной системы, но и не только. У нас ректор может отчислить студента за участие в уличной акции... А это тоже некоторые наши институты, которые надо каким-то образом реформировать.

И, наконец, про эффективность. Да, как показал Александр Кынев, репрессии очень эффективны, и на региональном, и на федеральном уровне. Во власть пройти невозможно. Но что важно, почему мы еще здесь, почему мы всё еще живы? Потому что, как показывает весь наш доклад, репрессия – это реакция, то есть это ответ. Ответ на очень быстрое развитие гражданского общества в 2010-е годы. И эти репрессии чуть-чуть остановили ход естественных событий, определяющихся экономикой, культурой, связями с Западом и так далее. Гражданское общество стало развиваться не так быстро. Но оно по-прежнему развивается. Спасибо.

 

 

Кирилл РОГОВ:

Спасибо большое. Я тоже, прежде чем перейти к очередному разделу, хотел сказать, что в целом мы говорим о репрессивности системы и о росте этой репрессивности. Это означает фактически, что механизмы управления через репрессии играют всё большую и большую роль для политического режима, для его стабильности, для его системы управления. При этом мы выделяем четыре уровня роста репрессивности системы. 

Первый – это тенденция к общему ужесточению по степени репрессивности правоприменения. Дело в том, что в конце 2000-х  годов – начале 2010-х годов  была тенденция на смягчение, на снижение уровня репрессивности правоприменения. Количество возбуждаемых дел, количество приговоров с реальными сроками и количество заключений под стражу – все эти показатели имели устойчивый нисходящий тренд примерно до 2011 года. Даже до 2012 года. По разным параметрам этот тренд в разных местах колеблется, но к 2014–2015 году он уже по всем параметрам меняет свою траекторию на восходящую. То есть увеличивается количество возбуждаемых дел, притом что уровень преступности не растет; уровень преступности всегда считается по числу убийств. Так вот, число убийств не растет, при этом возрастает число возбуждаемых дел, количество реальных приговоров и количество заключений под стражу.

Это что такое? Это наиболее массовое проявление роста репрессивности системы. Она, система, сигнализирует гражданам о повышающихся издержках любого сопротивления, о повышающейся силе государства, и она увеличивает, в принципе, политический вес правоохранительных и правоприменяющих органов. Чем больше они сажают, тем больше их политический вес в обществе в целом. Так что это такой сигнал всему обществу, без различий. Это первый уровень.

Второй уровень – то, что мы называем хозяйственно-политическими репрессиями. То, что мы наблюдали в день ареста Улюкаева, что обсуждали в новостях. Это репрессии против губернаторов, против региональных администраций. Это они с 2012 года просто разливаются по всей системе. Мы можем вспоминать дело Роснано, дело ФСИН, дело Министерства культуры.

Как это работает? Как и в региональных администрациях. Возбуждается некое уголовное дело, которое потом живет в течение многих лет. Оно порой затухает,  но подозреваемые всё время оказываются под колпаком, всё время на крючке. И эти постоянные дела – такой общий фон существования бюрократической среды, а также крупнейшего бизнеса. Мы проанализировали статистику дел, возбуждаемых ФСБ, в частности, дел по экономическим преступлениям, потому что это, как правило, дела, связанные с элитами. И там открывается прекрасная картина, показывающая резкий рост с 2013 года количества возбуждаемых дел. По сравнению с 2012 годом их число вырастает в 2014 году в полтора раза. Затем в два раза. И за первую половину 2016 года достигает показателя всего 2014 года. Это второй уровень репрессивности системы.

Если первый уровень наиболее массовый, он касается большего количества людей, то второй более политически значимый для режима. Это его инструмент управления. Потому что для режима наиболее значимым является предотвращение раскола элит и сохранение уровня лояльности в условиях сужающейся ресурсной  базы и еще авантюристической внешней политики.

Третий уровень – то, о чем говорил Григорий. Это собственно политические репрессии, то есть приучение граждан к тому, что их права –конституционные, гражданские права могут быть ограничены и что издержки протеста против этого велики. И это более значимые в воспитательном смысле репрессии. Они не такие массовые, но очень значимы для активного гражданского общества.

Ну, и четвертый уровень репрессивности – это репрессии против гражданского общества и гражданской активности. Прежде всего, систематическое осложнение жизни для НКО. Это как раз относится к той главе, которую сейчас представит Маша Липман.

 

Мария ЛИПМАН:

«При новом авторитаризме среди форм давления на гражданское общество стали преобладать запугивание, а также клевета в эфире»

Большое спасибо Евгению Григорьевичу и «Либеральной миссии», за то, что книжку удалось издать. И Кириллу Рогову, конечно, большое спасибо, за то что эту работу он довел до конца. Наш проект посвящен тому, что происходило в последние два года, но, в общем, все участники, так или иначе, отталкиваются от прошлого. И я тоже сначала отступлю назад.

Гражданское общество – это совокупность гражданских активистов и разных организаций. Но это и свойство самого общества, то, в какой мере оно является гражданским. И то и другое важно, одно без другого не существует. С гражданскими активистами у нас неплохо – и я рада, что Гриша в этой связи сказал про вторую половину 2000-х годов. А вот с уровнем гражданственности куда хуже. И это очень существенный фактор. 

Первый прорыв гражданской активности произошел в перестройку, когда общество откликнулось на те инициативы, которые выдвигал Михаил Сергеевич Горбачев, и главным образом на политику гласности. К тому времени относится термин «неформалы», который, вероятно, некоторые уже не помнят, а те, кто помоложе, возможно никогда и не слышали. «Неформалы» – это ранний феномен гражданского общества, гражданской активности, когда появились люди, которые хотели делать что-то общественно важное – самостийно, автономным образом. Такого рода деятельность при советской власти была совершенно исключена.

Очень скоро на этом фоне в Советском Союзе появились представители разнообразных западных фондов. А также профессионалы неправительственного, некоммерческого сектора, которые хотели помочь в деле демократизации через развитие гражданских организаций, главным образом НКО. Эта организационная форма – НКО, НПО – стала основной, на ней было сосредоточено внимание иностранцев, которые приезжали помогать, используя деньги своих фондов.

Постепенно происходила профессионализация третьего сектора. Довольно значительное количество людей освоили эту культуру, научились работать по соответствующим правилам: писать проекты, составлять бюджет, подавать заявку на грант, представлять отчеты. Некоторые добивались при этом существенных результатов, особенно те, кто с самого начала точно знали, чем и зачем они хотят заниматься. Я, разумеется, не могу не назвать «Мемориал», но, чтобы не говорить только о «Мемориале», приведу еще один яркий пример из того раннего времени: это, конечно, «Солдатские матери».

Возникновение «Солдатских матерей» было очень естественным для российского общества, потому что дедовщина и другие проблемы, связанные с призывной армией, затрагивали огромное количество семей. Помощь западных фондов – и не только в форме грантов – имела большое значение, но дело, конечно, не только в грантах, а в целеустремленности и ясности задач. Организация  «Солдатские матери» смогла сделать очень много. Она не только оказывала содействие тем, чьи сыновья попали в беду, но и, взаимодействуя с властью, способствовала гуманизации общественных и юридических норм в том, что касается службы в армии, в частности, «Солдатские матери» добились принятия закона «Об альтернативной гражданской службе».

С приходом Путина гражданская активность, в разных формах проявлявшаяся на тот момент, оказалась в сфере недоброжелательного внимания власти. С начала 2000-х годов политика стала быстро сдвигаться к привычной для России подозрительности по отношению к автономной деятельности общественных сил. Речь еще не шла о репрессиях, но уже принимались меры, чтобы каким-то образом все это гражданское общество собрать в кучку и установить над ним контроль.

В 2001 году была предпринята первая такая попытка взять под контроль самые разные формы гражданской деятельности – был организован Гражданский форум, целью которого было собрать вместе гражданских активистов, гражданские организации и накрыть их таким зонтиком, чтобы они там, под этим зонтиком, существовали. Тогда активистам удалось от этого отбиться. А уже от Общественной палаты, которая была создана довольно скоро, отбиться не удалось. И тенденция обозначилась вполне определенно: власть стремилась, с одной стороны, контролировать деятельность гражданских организаций, а с другой – вытеснять из страны иностранные фонды с их грантами. И действовали не нахрапом – не выгоняли сразу всех, но неуклонно продолжали теснить. Слова Путина о грантополучателях, которые «не кусают руку, которая их кормит», относятся к первой половине 2000-х годов; затем эта формула трансформировалась в другую: «Кто платит, тот заказывает музыку». Мы этот довод затем слышали неоднократно. Таким образом, те методы давления на гражданский сектор, которые в последние годы применяются особенно интенсивно, были опробованы именно в тот, ранний период. Тогда же началась и дискредитация неправительственных организаций в телеэфире – Аркадий Мамонтов впервые проявил себя в роли «разоблачителя» совсем не после протестов, а существенно раньше, в фильме о «шпионском камне».

Шло планомерное вытеснение западных грантодателей, пусть пока еще относительно аккуратное. Первый законопроект, ограничивающий деятельность получателей иностранных грантов, возник как реакция на украинскую «оранжевую революцию». С появлением этого законопроекта те, кто получал западные деньги, оказывались под подозрением. Тогда законопроект удалось смягчить, и в окончательном виде закон вышел не такой жесткий, как изначально был сформулирован, но установка на ограничение, давление на НКО, возникла уже тогда.

При этом я не считаю, что был изначально разработан некий план на этот счет и что когда Путин пришел к власти в 2000 году, он уже знал: впоследствии будет принят закон об «иностранных агентах», с помощью которого начнется планомерное удушение гражданского общества. Нет, это развивалось как реакция, так же как это происходило во внешней политике, о чем говорил Владимир Фролов. У власти существуют определенные  инстинкты, определенные установки, которые проявляют себя, когда она реагирует на какие-то события, происходящие во внешней политике, во внутренней политике, в ближнем зарубежье, в дальнем зарубежье. И главнейшей установкой является необходимость контроля и его постоянного усовершенствования и расширения.

Во второй половине 2000-х годов в результате ряда обстоятельств, в частности повышения материального благосостояния образованного городского населения, быстрого распространения Интернета и социальных сетей, происходит рост гражданской активности. Можно вспомнить разные инициативы – «Синие ведерки», движение в защиту Химкинского леса, кампанию против строительства башни Газпрома в Питере. Каждый, думаю, без труда приведет и другие примеры. Это был весьма заметный процесс.

В тот период мы с Николаем Петровым провели Круглый стол в Центре Карнеги, где мы тогда работали, и пригласили туда активистов, «старых» и новых. И все они в один голос говорили, что им стало легче работать и добиваться поставленных целей. Одним из главных факторов был Интернет, что позволило гораздо более эффективно налаживать контакты с партнерами, которые не обязательно тут у тебя под боком. Кроме того, поскольку организованные структуры, действовавшие при поддержке западных фондов, оказались под подозрением, возникло такое креативное направление: зачем нам вообще регистрироваться, зачем нам вообще организация?

Были и еще какие-то факторы, но, главное, в этот момент стали бурно развиваться разнообразные гражданские инициативы. К 2011 году в этой среде стала заметна определенная политизации. Я бы не преувеличивала ее уровень, но она, несомненно, имела место. Социальная модернизация части образованных горожан к концу 2011 года стала важной предпосылкой  вспышки массовых протестов. Во время парламентской кампании 2011 года резко увеличилось число добровольных наблюдателей, которые работали на выборах и непосредственно столкнулись и с фальсификациями, и с грубыми действиями полиции.

И вот тут заявила о себе репрессивная политическая культура, о которой говорил Григорий. Методы были уже отработаны, вопрос состоял только в том, насколько сильно «открутить кран», или, может быть, лучше сказать наоборот, насколько сильно его закрутить. Начался антимодернизационный разворот, и после 6 мая 2012 года наступил конец мирного сосуществования гражданских активистов, гражданского общества, если хотите, и государства. Тогда Дума принимается потоком штамповать репрессивные законы, про которые Гриша упомянул, Начинаются преследования активистов и внедрение в общество элементов социального консерватизма как эффективной борьбы с теми согражданами, кто чрезмерно модернизировался. Чуть раньше эта же тенденция дала о себе знать применительно к делу «Пусси Райот».

С этого времени было поставлено на поток производство телевизионных пасквилей Аркадия Мамонтова, замаскированных под «документальные фильмы», – клеветнические программы стали появляться на экране буквально каждые две-три недели. Кампания дискредитации получателей иностранных грантов, гражданских активистов, излишне модернизированных сограждан становится чрезвычайно интенсивной. При этом нужно отметить, что такое давление и преследование гражданских активистов и гражданских организаций – не война на уничтожение, а борьба на измор, на износ.

Этот политический разворот, начавшийся в 2012 году, продолжается по сей день. Кирилл говорил, что это не точечные репрессии. Но это и не массовые репрессии. Подобную политическую модель называют новым авторитаризмом, главными инструментами которого являются не массовые репрессии, а запугивание и интенсивное использование информационного ресурса. Государство посылает той части общества, которая готова идти на определенный риск, занимаясь автономной гражданской деятельностью, следующий сигнал: то, что вы делаете, во-первых, опасно, а во-вторых – бесполезно. У нас –  у государства – такое огромное преимущество перед вами в самых разнообразных ресурсах, включая среди прочего и общественную поддержку, которой вы не имеете, так зачем же вы с этим связываетесь?! Что же вы, хотите себе неприятностей, притом что никаких результатов все равно не достигнете? Государство настойчиво предлагает: подумайте хорошенько и не ходите никуда, сидите дома. И этот сигнал, конечно, прочитывается. Что там говорить, после 6 мая реакция в активной среде была в целом именно такая, какой власть добивается.

Мы, таким образом, уже дошли до 2014 года – отсюда начинается этап, которому посвящен наш проект. Две важнейшие вещи, которыми характеризуется этот последний этап, все знают.  Первая – убийство Бориса Немцова. Вторая – страна находится в состоянии войны, которая ведется за ее пределами. Это колоссальное отличие от всего предшествующего постсоветского периода.

К тому времени западные деньги как источник финансирования гражданских инициатив и неправительственных организаций уже практически полностью вытеснены. А частные средства большого бизнеса вытеснены из этой сферы очень давно, с арестом Ходорковского. То есть власть имеет возможность заказывать собственную музыку и активно это делает. Выделяются государственные гранты, как будто призванные заменить иностранные, и поначалу какую-то поддержку получают даже те организации, которые власть считает неугодными. Но по мере того как денег в стране становится меньше, поддержка «неблагонадежных» резко сокращается. Власть поддерживает «социально ориентированные» объединения и те, которые считает «патриотическими», своими партнерами; именно они становятся главными получателями бюджетных средств. Среди них те, на кого опирается Антимайдан, –   «Ночные волки» и «Боевое братство».

Важная примета нового периода – участившиеся эпизоды, так сказать, неформального насилия. Мы не всегда можем понять, когда за нападающими стоят какие-то политические силы (и все равно мы не угадаем, какие именно), а когда это проявление частной инициативы – то есть акция людей, которые либо хотят таким образом кому-то услужить, либо следуют собственным убеждениям, созвучным социальному консерватизму, пропагандируемому властью. Среди эпизодов неформального насилия последнего периода – нападение на победителей Всероссийского конкурса исторических работ старшеклассников,который много лет проводит сотрудник «Мемориала» Ирина Щербакова, избиение Льва Шлосберга, нападения на оппозиционера Игоря Каляпина, на Михаила Касьянова. К сожалению, подобных случаев слишком много.

К этому периоду возможность политизированной гражданской активности уже почти полностью закрыта. Внесистемной политикой, в общем, почти никто не занимается, и, собственно, о чем сказал Александр Кынев, ее как таковой уже практически нет.

Тем не менее, поскольку государство ведет войну с гражданским обществом, с гражданскими активистами все-таки не на уничтожение, а на измор, гражданская активность продолжается. Свидетельством тому – «Мемориал», где мы сейчас находимся. Но, конечно, не только «Мемориал»; те организации, которые подпали под действие закона об «иностранных агентах», не сдаются, подают в суды и так далее. Они не прекращают свою деятельность, пока только могут. У кого-то действительно не хватает сил или совсем истощаются денежные ресурсы, однако сам факт, что та или иная организация признаётся «иностранным агентом», не означает, что она поджимает хвост и смиряется, и это чрезвычайно важно. Разумеется, у государства достаточно ресурсов для гораздо более жесткого давления, но пока оно проявляет все-таки относительную терпимость, и это позволяет НКО работать.

Кроме того, есть коллективы, инициативы, проекты, которые действуют нестандартно, на особицу. Например, «Диссернет» не имеет ни регистрации, ни счета в банке, и его организаторы утверждают: «Нас и ухватить-то не за что. Мы в разных странах сидим, читаем диссертации, и нас – как организации – не существует». В какой-то степени это справедливо в отношении «Последнего адреса», родственной «Мемориалу» инициативы,  которая активно развивается. Число табличек, установленных в память о жертвах сталинского террора, расстрелянных, замученных, множится, и растет число городов, где уже есть такие знаки.

Необходимо упомянуть об интересном феномене, важном для всех нас, –  подъеме просветительской деятельности, образовательной и, конечно, благотворительной. Безусловно, заслуживает внимания и относительно недавняя тенденция: гражданские организации начинают выполнять функцию СМИ. Это касается  «Диссернета». Это касается сайта «Такие дела», который вырос из фонда «Нужна помощь». Такая тенденция – свидетельство того, что организации и активисты не просто выживают из последних сил, пока их окончательно не уничтожили. Гражданская сфера продолжает развиваться; в ней много инициатив и большое желание работать.

Как представляется (хотя у меня нет точных данных), растет масштаб краудсорсинга, несмотря на неблагоприятную экономическую ситуацию. Судя по всему, есть и поддержка бизнеса, хотя это не всегда афишируется. Некоторые предприниматели склонны немножко рискнуть и поддержать гражданские инициативы – понятно, трудно рассчитывать, что о подобных пожертвованиях никому не известно, но вроде пока сходит с рук. Так что гражданская активность продолжается. А процесс социальной модернизации властям удалось притормозить.

Разумеется, гражданская среда чрезвычайно уязвима и полностью зависима от политики властей, которые могут проявлять относительное попустительство, а могут закручивать гайки еще жестче. И приходится жить, постоянно присматриваясь к каким-то сигналам, – ну, например, вот Кириенко назначен в Администрацию; что бы Гриша ни говорил, многие слегка приободрились, подумали, ну, может, станет полегче.

Или, например, история с Константином Райкиным – вроде власти его поддержали. Даже сам Песков выступил прямо против самого Кадырова. И те, кто пытается ловить какие-то сигналы, вроде начинает  чувствовать себя уверенней. И Кудрин маячит на горизонте, и, может быть, какую-то роль он сыграет в управлении российской экономикой. И вдруг проходит несколько дней, и вместо облегчения, которое кто-то испытал в  связи с назначением Кириенко, возникают совсем другие сигналы и совсем другие предчувствия. Я имею в виду разгон «Торфянки» – хотя очень долго ее защитники протестовали, стояли насмерть, зимой, круглые сутки, и никто их не трогал. И внезапно вот такая история. Я бы сюда же, к тревожным сигналам, отнесла сообщение ФСБ о том, что они предотвращают какие-то страшные теракты с какими-то бомбами.

Вывод, который можно сделать, на основании анализа событий последних двух лет: если смотреть  на гражданское общество как на совокупность активистов, организаций, инициатив, на качество среды, то можно утверждать, что есть желание работать и понимание того, как можно работать в нынешних условиях. Есть навыки, опыт, смелость, креативность – всё это есть и всё это развивается. Социальная модернизация, повторю, не остановилась полностью, хотя из-за нынешней политики властей испытывает большие затруднения. А вот гражданское общество в смысле наличия гражданской идентичности, ощущения себя гражданами (представление о том, что значит «Мы – граждане России»), остается размытым, смутным, неопределенным.  И это делает активистов и организации еще более уязвимыми.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо.

 

Кирилл РОГОВ:

Я скажу всего несколько слов в завершение выступлений моих коллег. По-моему, у нас получилась довольно многогранная картина, и не всегда предсказуемая. Потому что, как мы видели часто, для самого режима этот процесс перехода к жесткому авторитаризму – это такой, если хотите, акт творчества. Это хорошо видно на примере корректировки выборного законодательстве. И мы это творчество как-то оценили и уловили.

Мне кажется, мы видим достаточно сложную комбинацию факторов, и в этом смысле историческое будущее не предрешено. С одной стороны, действительно режим, с экономической точки зрения, находится в ситуации очень непростой. Мы находимся в долгосрочной стагнации, у нас в стране уже восемь лет нулевой рост. Мы не выросли к ВВП 2008 года. И конца этому не видно. В принципе, падение цен на нефть и долгосрочная стагнация – тяжелое для нашей страны и для ее режима испытание, и здесь еще не проявились те последствия, которые можно ожидать. В частности, я все время повторяю, что парадоксальным образом последствия кризиса 2008-го – начала 2009 годов в виде политической реакции на это населения, уловленной социологией, проявились в конце 2010-го – начале 2011 года, с двухлетним лагом. Вот мы сейчас прошли еще один двухлетний лаг и будем наблюдать, какой окажется динамика.

Укрепление авторитарных институтов дало большой эффект, и мы видим, что массовая гражданская активность и политизированность снизились, и по опросам отмечается резкий консервативный сдвиг. Авторитарные институты работают, и они работают на поддержание стабильности режима. Вместе с тем модернизационный спрос, который наблюдался в обществе еще недавно, был весьма значителен. Он наблюдался в разных плоскостях и отчасти продолжает ощущаться. И международная изоляция является очень дискомфортным для режима модусом, что тоже будет иметь свои последствия. И прозападные элиты имеют в России крепкие корни и достаточно сильны. Таким образом, перед нами довольно противоречивая картина, за развитием которой мы будем следить, готовя наш  очередной доклад. Спасибо.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо. Ну, дорогие друзья, как мы построим обсуждение? У меня предложение – совместить вопросы и выступления. Доклад фундаментальный, спрашивать авторов можно о многом, но лучше прочитайте внимательно текст. Кто желает выступить? Пожалуйста, три минуты.

 

Игорь ЧУБАЙС:

«Чтобы понять логику развития авторитарного режима, надо дополнять системный анализ внесистемным, не используя язык самой власти с его ярлыками и штампами»

Во-первых, большое спасибо докладчикам. Много людей собралось на эту дискуссию, и никто не уходит. Это, на мой взгляд, объясняется тем, что проблема очень актуальна – политические перспективы России, а точнее,  вероятность в нашей стране политических трансформаций. Есть ли  у нее перспективы вообще? Вопрос этот всех нас волнует.

Во-вторых: здесь было сказано много интересного, и кое-что я записал. Но подробнее скажу о том, чего мне не хватило. Мне кажется, что политический прогноз у каждого из нас может быть очень разный, вплоть до суждения, что по отношению к тоталитарным государствам прогноз вообще невозможен, поскольку здесь вся система искусственна. Вчера никто не знал, что сегодня Улюкаев сядет, а может, завтра за ним последует его начальник – Медведев. Кто может что-то прогнозировать? Что-то предугадать? Но если все-таки попытаться подходить конструктивно, я бы дал докладчикам один совет.

Ваш анализ – он делается как бы изнутри системы. Тот язык, который вы используете, является абсолютно официальным. Здесь даже прозвучали слова «цветная революция». Слава богу, не было сказано про «фашистский путч», потому что такое трудно было бы стерпеть. «Выборы», «партии»... Какие, к чертовой матери, выборы? Это же всё мистификация. Я только одну цифру назову. Андрей Илларионов подсчитал: у нас не поддержали «Единую Россию» 86 процентов избирателей. Ведь большинство – две трети вообще не голосовали. А из оставшейся трети – половина не за ЕдРо!

И, если вы будете готовить следующий доклад, я бы предложил простую вещь. Параллельно с внутрисистемным анализом делать анализ внесистемный. Находясь внутри системы вы ничего не можете предсказать, сам ее  язык это исключает. И пока система еще жива. Когда она рухнет, вы скажете: да, она рухнула, вот бы нам заранее это знать и просчитать! Но вы этого не делаете. В СССР партпропагандисты тоже рассказывали про успехи 25-го и даже 28-го съездов КПСС, но потом просто не стало ни СССР, ни КПСС. Правда, пропагандисты остались!

И еще. Отмечу одно противоречие. Докладчик говорил, что военные акции направлены на повышение статуса государства, его роли в международных отношениях. Не согласен; никто столько не сделал для потери статуса, уважения, рейтинга и авторитета нашей страны за рубежом, сколько сама эта власть. Она потеряла всё. Поэтому подлинная ее цель, если рассуждать не внутри системы, а вне системы, ее подлинная цель не рейтинг, а самосохранение. Никакой другой цели у них нет.

Если так анализировать, то и выводы будут другие. Всё, спасибо.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо. Пожалуйста, следующий.

 

Олег ОРЛОВ (член совета Правозащитного центра «Мемориал»):

Говоря о репрессивной практике, нельзя упускать из виду Северный Кавказ и влияние этого региона на всю российскую политику»)

Спасибо за очень интересный, разносторонний доклад. Но опять же «но». Каждый будет вас критиковать со своей кочки. Я вот со своей. Понимаете, чего мне не хватает в ваших рассуждениях и в анализе? Такое впечатление, что большой, очень важный регион для России вообще отсутствует в вашем понимании. А между тем там на протяжении многих лет идет война. Между тем в этом регионе осуществляется не точечное, а массовое широкомасштабное политическое насилие – страшное, жестокое. Это единственный регион, где в рамках силовых российских структур реально, серьезно, системно действуют эскадроны смерти.

Вот вы говорили о репрессивной культуре, о возрастании политического насилия со стороны наших силовых структур и так далее. Да, у Гриши это звучало. Но мне кажется, что, по крайней мере, влияние Северного Кавказа на всю ситуацию в России – это тоже важная вещь. Или вы считаете, что этот регион изолирован от остальной России и есть влияние только в одном направлении? Из Москвы на Северный Кавказ? А обратного влияния нет? Я бы с этим не согласился. На мой взгляд, это очень важный аспект , который остался вне ваших сегодняшних рассуждений. По-моему, жаль.

 

Кирилл РОГОВ:

Спасибо.

 

Владимир ЛУКОВ:                                                                          

По-моему, наш частный сектор уже на 70 процентов государственный. Неправительственные организации, малое предпринимательство – эти сферы росли в 90-х – начале 2000-х за счет бурного развития частного сектора. Если Путин найдет общий язык с Трампом, на первый план может выйти вопрос о потенциальных бизнес-партнерах американцев. Начнется острая конкуренция среди наших автократов. Отреагируют и силовики. Это должно будет повлиять на всю парадигму развития страны, и хотелось бы, чтобы в следующем докладе вы осветили такой аспект.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо.

 

Василий БАНК:

Большое спасибо за доклад. Таких исследований у нас пока еще маловато. Судя по всему, его, надо бы дополнить данными об экономическом положении  большинства населения страны, которое значительно ухудшилось в последние годы. Ведь, по данным Росстата,  если ориентироваться на определение приемлемой (по опросам) зарплате «среднего россиянина» (65,7 тыс. рублей на семью из трех человек, или по 33 тысяч рублей на каждого из родителей), то за чертой бедности живут примерно 85 процентов жителей. 

И второе. Вот включаешь телевизор, и всё чаще показывают, что какой-то министр, губернатор или другой высокопоставленный чиновник в очередной раз пойман при получении взятки. Вот уже и федеральный министр Улюкаев, как утверждают в СМИ, взят с поличным. В докладе по поводу коррупции в высших эшелонах власти ничего не сказано, хотя, может быть, я что-то упустил. Но, когда большинство населения страны, которое часто еле-еле сводит концы с концами, особенно пенсионеры в провинции, убеждаются в сложившейся безнаказанности коррумпированных чиновников, это  возмущает и  раздражает. Поэтому,  на мой взгляд,  на этом тоже надо акцентировать внимание. Ведь реальных посадок за коррупцию для госслужащих высшего ранга у  нас  нет: Сердюкова освободили, Васильеву освободили, сердюковского зятя Пузикова освободили и т.д.

 

Евгений ЯСИН:

А Улюкаева, по-вашему, тоже освободят?

 

 Василий БАНК:

Не знаю. Думаю, если свои его не сдадут, то освободят. И хотелось бы узнать ваше мнение: дамоклов меч репрессий за взятки висит над чиновниками взяточниками в качестве постоянного контроля за их лояльностью власти?  Или  здесь что-то другое? Спасибо.

 

Игорь ДАВЫДОВ:

«Будущее режима во многом зависит от того, какой политической силе удастся перетянуть на свою сторону электорат ЛДПР»

Огромное спасибо докладчикам за работу. У меня несколько комментариев. Насчет конспирологии. Напомню, что наша власть начала конспирологизировать, условно говоря, пропаганду еще с 2000-го, когда Доренко обвинял Примакова и Лужкова в том, что они шпионы Америки, потому что смеют говорить о коррупции. Потом была мюнхенская речь Путина и прочее. То есть конспирология включалась спорадически все последние 16 лет. Это имманентное свойство  нашей власти.

Что касается парламентских выборов, то на них, на мой взгляд, победила ЛДПР. За счет лояльного, злого, голодного условного обывателя, который лоялистски мыслит и хочет, чтобы его при этом кормили. Так как КПРФ слишком «нафталиновая», никакая, соответственно, электорат пошел за ЛДПР. Вопрос: кто в будущем сможет перетянуть эту часть избирателей на свою сторону?

Теперь что касается гражданского общества. Власти выгодно снимать с себя часть социальных забот и все переводить на краудфандинг, краудсорсинг. Так что здесь как раз они дружат с теми, кто готов быть своими, как та же Чулпан Хаматова и некоторые другие. И, с другой стороны, пинают тех, кто не слишком лоялен и начинает еще о политике говорить. То же самое в культуре.

Я могу сказать, что нам объявили войну де-факто, когда разогнали, в шесть утра, пришедших защитников «Торфянки», а перед тем дальнобойщиков, стоявших у «Меги». До того еще не действовали столь жестко по отношению к этим протестующим. Либо победа Трампа их так развеселила, либо дана команда зачищать всё, что можно, либо еще что-то. Но факт, что мы вступили в качественно новую эпоху. Что будет дальше, это опять же вопрос и собственно говоря, это вопрос репрессий.

Социально-экономическая структура деградирует, гражданская активность снижается. В докладе это отражено, но меня интересуют темпы набирающих силу процессов. То есть можно ли представить, сколько лет еще наша страна выдержит при сочетании разных негативных факторов? Спасибо.

 

Реплика:

Мы сталкивались с политическими репрессиями еще в 90-е годы. Думаю, некоторые помнят о деле Станкевича, о деле Собчака. Это носил, действительно, точечный, единичный характер и было связано с определенными силами, которые стремились вывести из политики некоторых известных демократов первой волны. И цель была достигнута.

Сегодня такая практика стала довольно обычной. Взять хотя бы случай Урлашова. Действительно, как только представитель оппозиции побеждает на выборах, он оказывается коррупционером. Хорошо бы сделать какой-то сравнительный анализ, проследив динамику политически ангажированных уголовных дел.

 

Анатолий ГОЛУБОВСКИЙ:

«После Крыма была официально утверждена базовая пропагандистская идея государства-цивилизации, что проявилось во всей культурной политике»

Пропускаю комплиментарную часть в адрес этого замечательного доклада и остановлюсь на том, чего мне в нем не хватило. А не хватило мне того, о чем здесь зашла уже речь, а именно, упоминания о той авторитарной консолидации, которая происходила в культурной сфере в течение периода, обозначенного на обложке книги, – 2014-2016 годы.

Я в данном случае имею в виду совершенно невероятную активизацию, связанную с так называемой культурной политикой государства. Поскольку сфера культуры, с точки зрения институциональной, была практически самой не реформированной сферой из всех, которые подверглись каким-то преобразованиям с начала 90-х годов, то до 2012 года работа государства с этой так называемой отраслью, в сущности, заключалась в том, что нужно эту отрасль сохранить. То есть ничего не менять, менять только людей. Не менять никакие отношения, которые существуют в этой сфере. И главным своим достижением, главным успехом лидеры этого консервативного тренда, связанного с культурным развитием, министры Швыдкой, Авдеев, считали то, что сохранили отрасль.

Выяснилось, однако, что в действительности они сохранили совершенно советскую инфраструктуру, которая позволяет включать пропагандистский потенциал культуры; собственно, он и был включен с 2012  года, с третьего президентского срока Путина, когда лично президент проявил прямо такой сталинский интерес к культуре и покровительствовал культуре, и начал появляться буквально на каждом заседании Совета по культуре и искусству и выступать там с программными заявлениями.

И с 2012 года, с назначения Мединского министром культуры, началась работа по созданию некой идеологической рамки, которая называется «Основы государственной культурной политики». Они были приняты, напоминаю присутствующим, в декабре 2014  года, и вся жизнь отрасли разделилась на два периода – до принятия «Основ государственной культурной политики» (а дискуссии по разным проектам этого документа велись в 2012–2014 годах) и после.

Документ этот, на первый взгляд, вполне себе декларативный и вроде как ни о чем, но на самом деле он стал абсолютно универсальным инструментом для попыток управления отраслью. Буквально через три месяца после принятия «Основ государственной культурной политики», где была утверждена главная базовая идея государства-цивилизации, – практически в одно слово, то есть отдельной российской цивилизации, государственной цивилизации, что важно, – был «Тангейзер», и было сказано, что «Тангейзер» неправильный, потому что постановка не соответствует «Основам государственной культурной политики». Дальше уже никто не объяснял, что именно не соответствует, важно главное заключение.

Именно в течение последних двух лет возник конфликт между неолиберальными попытками разгрузить госбюджет и заставить культуру воспроизводиться самостоятельно при минимальном использовании бюджетных средств и пропагандистской, идеологической нагрузкой, артикулированной «Основами государственной культурной политики», исключающей неолиберальный подход. Конфликт этот привел к известным событиям последнего времени. И тут вдруг возникла некоторая солидарность в профессиональной среде, поскольку деятели культуры поняли, что так они больше существовать не могут. Этот процесс, этот конфликт и наметившаяся солидарность очень, как мне кажется, интересны для дальнейшего исследования.

 

Евгений ЯСИН:

Пожалуйста, следующий.

 

Людмила ВАХНИНА (член совета Правозащитного центра «Мемориал»):

«Для противостояния авторитаризму власти и ответной консолидации гражданскому обществу России необходимо преодолеть свой москвоцентризм»

Несколько слов в связи с тем, что здесь говорилось о гражданском обществе. В конце 90-х я много ездила по России, и моей задачей было как раз знакомство с общественными организациями. Я видела столько прекрасного, столько интересного, оригинального! И когда я пыталась обо всем этом рассказать выдающимся нашим общественникам в Москве, то обычно слышала в ответ: «Этого не может быть». Один собеседник, помню, сказал, что всё это «надо рассматривать под микроскопом». Это был некий такой москвоцентризм.

Сейчас, наверное, этого поменьше, и все же становится известно об инициативах на местах, например, о «монстрациях» в Новосибирске. Тем не менее, меня очень огорчило новое проявление такого подхода в связи со случаем Валентины Череватенко – лидера организации «Женщины Дона». Это прецедент, когда возбуждено уголовное дело по статье закона «Об иностранных агентах», и на него такая слабая реакция! И в прессе об этом было буквально какие-то две строки. И в сообществе либеральном  мало кого это взволновало.

Конечно, в сообществе НКО Валентину Череватенко знают. Ее пытались как-то поддержать в Фейсбуке. Но что такое Фейсбук? Замечательно, что Валентину Ивановну наградили премией имени Анны Политковской, но и об этом мало кто знает. К сожалению, определенный москвоцентризм в нашем сознании остался, и его необходимо признать и преодолеть. Может быть, у вас в докладе и не такой подход, но как явление это надо учитывать.

Вероятно, я сейчас преследую и практическую цель, поскольку хочу обратить внимание на Валентину Череватенко. Ведь мало кто знает, что она инициатор нескольких международных конференций «Женщины за жизнь без войн и насилия», начиная с чеченских, а потом грузинских событий. И вот сейчас она попыталась что-то сказать про украинскую ситуацию и тут же попала в самый, как говорится, эпицентр реакции. В Новочеркасске, других городах Ростовской области «Женщины Дона» сосредоточились на решении социальных проблем: дети, выплаты детских пособий, интереснейшие образовательные программы. Много лет организация ведет также уникальную работу по психологической помощи пострадавшим в вооруженных конфликтах и в других чрезвычайных ситуациях. И вот никто здесь этого не знает и не помнит, и не понимает, что мы можем потерять, если такую организацию загубят.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо. И последний выступающий.

 

Сергей САЙТАНОВ:

У меня тоже есть небольшие замечания, но я не буду их сейчас перечислять. А сказать хочу о том, что, на мой взгляд, эта книга может быть прекрасным дополнением к учебникам по новейшей российской истории. И вопрос: где ее можно приобрести? Спасибо.

 

Евгений ЯСИН:

Спасибо всем выступившим. На этом подведем черту. Кирилл, вам заключительное слово. Пожалуйста.

 

Кирилл РОГОВ:

«Я согласен с тем, что описывать гибридный режим, наверное, лучше неким гибридным языком»

Спасибо большое. Текст доклада можно найти в Интернете. Кроме того, как уже говорилось, он издан «Либеральной миссией».

Кратко отвечу на три прозвучавших замечания. О Кавказе. Это, правда, очень важный российский регион, в том числе для развития силовых органов и системы репрессий. У нас в докладе, к сожалению, этому уделено мало внимания. Сказано, конечно, об убийстве Немцова и о некоторых «новациях», исходящих не из центра, а как раз от Кадырова, из Чечни. Но тема гораздо глубже, серьезнее, и я согласен, что ее можно было бы больше осветить. Олег Петрович Орлов один из экспертов в этой области, мы нет.

Я очень редко согласен с Игорем Чубайсом, но в данном случае в какой-то мере согласился с его мыслью, что почти невозможно описывать наш «гибридный режим» классическим языком политологии. Для этого действительно нужен какой-то гибридный язык. Но в том, что касается репрессий, мы очень четко говорим исключительно языком мирового права и прав человека. Это не язык российского официоза и не язык Кремля.

И последнее. Это я должен был сказать в своей заключительной части, но упустил. А это важно. Прозвучали слова, что люди живут всё хуже и хуже. Далеко не так, довольно много людей живут всё лучше и лучше.Даже с учетом почти 15-процентного падения реальных доходов, которое произошло за последние два года. У нас были невероятные нефтяные доходы и резко увеличилась распределительная экономика. И это имело огромный эффект. В 2011–2013 годах государство делало большие вложения в публичную сферу, то есть в здравоохранение, образование, благоустройство городов. И если вы, например, пойдете в какой-либо торговый центр в Москве, один из этих мегамолов, то окажетесь в таком мире, в котором российские люди не бывали никогда в своей истории. Там все прекрасно, это праздник жизни, и этот праздник еще продолжается. И это нужно иметь в виду. Это реальные завоевания, они еще здесь, они, так сказать, на столе, и очень впечатляющие и убедительные. Но это завоевания не политического режима; это завоевания нефтяного бума.

 

Реплика:

Предлагаю последнюю часть записи отправить в администрацию президента.

 

Реплика:

Не надо беспокоиться, там уже всё есть.

 

Мария ЛИПМАН:

Я скажу буквально пару слов, чтобы ответить Анатолию Голубовскому. В докладе говорится о культурной политике, но, действительно, этому уделено совсем немного места. Страницы две с половиной.

 

Евгений ЯСИН:

«Если регулярно случаются такие эпизоды, как с Улюкаевым, власти потребуется тратить всё больше средств на поддержание стабильности»

Дорогие друзья, я, во-первых, тоже хочу поблагодарить авторов, потому что их доклад, по-моему, на редкость интересный и глубокий. Честно  могу сказать, что, если бы он был не такой хороший, мы бы его не поддержали и не издали. Эта работа действительно заслуживает широкого внимания. На мой взгляд, это один из лучших проектов «Либеральной миссии» за последнее время. Я, правда, испытываю некоторое беспокойство в связи с тем, как будет воспринято данное исследование, – не в этой аудитории, конечно. Но надеюсь на лучшее.

Как экономист хотел бы сказать следующее. Вы справедливо отмечаете, что нефтяной бум определенным образом повлиял на всю ситуацию в стране, и это ощущается до сих пор. Но что впереди? Вы скажете, что для оживления экономики тоже принимаются какие-то меры. По крайней мере, об этом постоянно ведутся разговоры,  чтобы у людей не пропадала надежда. Но, с моей точки зрения, если раз в три месяца случается такой эпизод, как с Улюкаевым, этого достаточно, чтобы власти потом пришлось тратить гораздо больше средств на поддержание экономической стабильности. То есть это приводит в целом к негативным результатам.

Ситуация в стране действительно сложная, поскольку происходят разнонаправленные процессы, движение и в худшую сторону, и в противоположную, так сказать. Я бы сказал, что мы переживаем сейчас третий этап развития постсоветской России. Не знаю, что будет дальше, но, с моей точки зрения, продолжение политики, которая была до сих пор, не выведет экономику из стагнации. Что же делать? Я считаю, что в поисках ответа на этот вопрос, надо выбирать линию, которая не грозит нам потрясениями и революциями. Но все-таки без серьезной трансформации нынешнего режима тоже не обойтись.

Всё. Большое вам спасибо. И спасибо большое «Мемориалу», который нас приютил в этот вечер и организовал эту встречу.

 





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика