Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Явное и скрытое. Долгосрочные институциональные предпочтения россиян как фактор политической динамики

12.07.2017
В докладе политолога Кирилла Рогова, представленном на Круглом столе в «Либеральной миссии», анализируются количественные параметры и динамика протопартийных групп в российском обществе (условно «советская», «западная», «особый путь»). Что кроется за цифрами и процентами? Как менялось отношение людей к некоторым фундаментальным характеристикам институциональных моделей –рынок, права и свободы человека, политическая конкуренция? Каким образом выявленные предпочтения могут влиять на долгосрочные траектории политического развития? В обсуждении гипотез докладчика приняли участие Владимир Магун, Екатерина Шульман, Борис Макаренко, Григорий Юдин, Валентин Гефтер, Леонид Гозман, Анатолий Голубовский и другие. Вел Круглый стол вице-президент Фонда «Либеральная миссия» Игорь Клямкин.

Игорь КЛЯМКИН:

Добрый вечер, коллеги. Сегодня, как вы знаете, будем обсуждать сообщение Кирилла Юрьевича Рогова. Он давно и очень интересно, с моей точки зрения, работает с социологическими данными Левада-Центра и обнаруживает в них обычно гораздо больше, чем видно при поверхностном взгляде на них. Поэтому не буду задерживать ваше внимание и сразу предоставлю ему слово. Пожалуйста, Кирилл Юрьевич.

 

Кирилл РОГОВ:

«В России нет политической конкуренции, но “партий”, представленных в общественном мнении, больше, чем принято думать, и в разных ситуациях они образуют разные коалиции»

Большое спасибо всем, кто пришел. Речь пойдет о попытке понять, какие в российском общественном мнении представлены «партийные группы», как это просматривается, кто, грубо говоря, за что. Кто за «белых», кто за «красных». К этому вопросу я обращаюсь не первый, уже были различные и много дающие опыты. Можно подходить к нему разными путями, например, выделять какие-то группы, объединенные с точки зрения ценностной системы. И делать это, например, в сравнительной перспективе ценностной ориентации, как, в частности, представлено в работах Владимира Магуна. Можно искать какие-то другие основания, можно пытаться анализировать это по всей базе  Левада-Центра, который работает с российским обществом уже 30 лет.

Пафос моего доклада и его основное зерно связаны, прежде всего, с методикой. С тем, как именно я использую и анализирую данные. У нас существуют несколько принципиальных сложностей при определении партийных ориентаций, партийных предпочтений россиян. Прежде всего, есть искажения на стороне предложения. Мы не можем доверять тому, что говорят россияне о существующих партиях, поскольку знаем, что в стране нет реальной политической конкуренции, искажен элитный дискурс, действует цензура и тому подобное. У большинства людей нет четких идеологических и политических установок, они, скорее, реагируют на то, что слышат в элитном дискурсе и как определяют свою позицию по отношению к этому.

Есть и ряд других сложностей, которые вынуждают меня прибегнуть к специфической операции. В принципе, я всегда стараюсь работать с рядами данных. Если мы видим какой-то опрос, где людей спрашивают «Вы за это или за это?» и они что-то отвечают, то на это трудно полагаться, потому что существуют самые разные интерпретационные механизмы. В докладе я остановлюсь на некоторых парадоксах. Если посмотреть на базу данных Левада-Центра за 1990–2010 годы, то вы увидите массу вопросов, и ответы на них могут вас поставить в тупик. Возникнут совершенно противоположные по сути картинки, совершенно разные распределения мнений, противоречащие друг другу и создающие впечатление шизофрении. Однако это не шизофрения, это просто сложности интерпретации.

Так вот, моей задачей было найти некий основательный корпус данных, на котором можно строить какие-то предположения. Предстояло выявить партийные макрогруппы, преодолеть проблемы устойчивости данных, учесть искажения со стороны предложения. Я нашел в базе данных Левада-Центра 7 подходящих вопросов. В их числе «Какой партии, политической силе вы симпатизируете?»; «Какая политическая система кажется вам лучше?»; «По какому историческому пути должна идти Россия?». И так далее. Мы к ним еще вернемся.

Почему я их выбрал, эти 7 вопросов? Потому что в вариантах ответов каждый раз фигурируют три модели. Эти ответы-подсказки по-разному формулируются, но, по сути, они однотипные. В первом варианте ответа присутствует слово «западный», а иногда «демократический». Во втором варианте – «социалистический». В третьем – наш, «особый», российский путь развития. И так три эти вещи упоминаются как варианты ответа на разные вопросы. И моя гипотеза, мое допущение строится на том, что люди хорошо опознают это. Когда они  слышат слова  «западное», «демократическое», то у них складывается определенный институциональный образец. Точно так же когда они слышат слова «социалистический», «советский», «СССР». На этот счету них тоже есть представление о некотором институциональном образце. «Ага, это вот этот вот!».

И есть еще российский, «особый», путь. Нынешний путь, имеется в виду, который пролегает между первыми двумя. Или интегрирующий эти два, или лучше их. В общем, есть еще какой-то третий вариант. И мое предположение заключается в том, что люди хорошо опознают три эти институциональные модели и поэтому вне зависимости от того, какой задан вопрос, реагируют на такие подсказки. Они хорошо определяются именно в этих координатах: советская, западная или наша особая, российская?

По каждому вопросу, из тех, которые здесь упомянуты, у Левада-Центра есть длинный временной ряд, поскольку социологи периодически задают этот вопрос. И есть ряды ответов. Я их суммирую, и у меня получается довольно солидная база; это в общей сложности 68 вариантов распределений. Но  главные для меня 53 – 67 распределений. 53 распределения участвуют во всех моих построениях, и еще 14 я использую в качестве дополнительных, потому некоторые особенности этих вариантов ответов заставляют меня выводить их из основного массива данных. Итак, я пытаюсь на этом материале, на этих 53 – 67 распределениях проанализировать, что все-таки люди говорят, какое «советское», «западное» или «особое российское» им нужно. Нужно уточнить, что дальше пойдет речь о технических моментах. То есть я буду ограничиваться только тем, что есть в этих 67 распределениях, то, что здесь очевидно, не пытаясь подключить свои представления, интуицию и знание большого корпуса данных по общественному мнению.

Итак, первое, что мы можем увидеть, если возьмем отобранные пять вопросов (тип демократии, исторический путь, политическая система, тип государства и тип государства-2, так как там действительно два вопроса про тип государства) и посмотрим, какие распределения по этим вопросам между тремя обозначенными группами. Да, все данные, которые я здесь использовал, были получены в периоде с 1999-го по  2016 год. Лишь одно вхождение есть 2017 года. Важно было узнать «среднее» за весь период опросов мнение по каждому из вопросов.

«Какая политическая система вам кажется более правильной?». Этот вопрос за указанный период задавался 17 раз. И средний итоговый показатель такой: 37 процентов опрошенных выступают за советскую систему, 23 – за особую российскую и 20 – за систему западную. Вопрос про исторический путь: соответственно 18 процентов, 53 процента и 21 процент. Вот такие распределения при вопросах о типе демократии и типе государства. Что бросается в глаза? Что цифры заметно расходятся. И это сразу смущает, и, кажется, о чем вообще мы тут можем говорить.

То, что цифры разные, важно и понятно. Действительно, в зависимости от формулировки вопроса, фокуса вопроса распределение меняется. Но есть еще одна особенность, на которую сразу надо указать: мы видим, что число определившихся, тех людей, которые выбрали одну, вторую или третью систему, подвижно в разных опросах. Где-то это (в «тип государства 2») 60 процентов, где-то («исторический путь») – это 90 процентов. То есть когда спрашивают про исторический путь, в силу особенностей некоторых, 90 процентов отвечали, и получалось, что из них 53 процента за особый путь. А вот когда спрашивали про тип государства, там были дополнительные вопросы и дополнительные возможности ответа, и в результате по тем же трем моделям определились только 60 процентов.

Разложим теперь ответы на все вопросы по четырем периодам. Первый период – с 1999-го по 2003 год. В среднем здесь отмечено такое распределение: 27 процентов – «демократы», 29 – «особисты», 26 – «советские». Второй период – конец 2000-х годов. Третий период – после кризиса и до Крыма. И последний, четвертый, период – посткрымский. Что мы видим? Что группа, выбирающая нынешнюю систему, «особый российский путь», самая большая, но при этом волатильная: два раза она то расширяется, то сжимается. Заметны два момента общественной консолидации, и они имеют разную характеристику. В первом случае, а это 2004–2008 годы, время «просперити», налицо расширившаяся поддержка особой российской системы. Показатель увеличился до 38 процентов, но это произошло в основном за счет коммунистов. В свою очередь, коммунисты («советский» вариант) сжались с 26 до 17 процентов. Через некоторое время, в 2009–2013 годах, сжалась группа поддержки «особого пути», зато расширилась поддержка демократов-западников.

Вторая консолидация, посткрымская, другая по своему характеру, потому что она произошла не за счет условных коммунистов, а  за счет демократов. Видите, демократы сжались, и за счет этого расширилась группа «особистов». Две разные консолидации. И это видно по данным опросов, и, значит, подобный анализ имеет смысл, помогая понять, почему так получается.

Вот, например, как выглядят графики для каждого вопроса. Какая политическая система кажется вам лучшей? Или, в другом варианте, более правильной? Смысл вопроса не меняется. Мы видим, что неожиданно в ответах на этот вопрос заметно увеличилась доля советского выбора. Больше  нигде такая значительная доля советского не встречается. По всему посткрымскому периоду она велика. На мой взгляд, это связано с формулировкой вопроса. Это лишь гипотеза, я не могу ее проверить, но мне кажется, что срабатывает элемент нормативности, ретроспективно нормативный момент. Что хорошее? Хорошее – советское. Про российскую «особость» понятно; ее поддержка к концу 2000-х расширяется, затем, в 2011–2012 годах, сжимается, при этом растет поддержка демократов-западников. Не очень резко, но заметно. И здесь проявляется то, что за сильным эффектом Крыма следует сильный провал. Правда, последние данные, это январь 2017 года, показывают, что позиции группы демократов-западников в общественном мнении восстанавливаются. По крайней мере, есть явные сигналы этого.

По какому историческому пути должна идти Россия? Как только у вас появляется слово «путь», сразу возникает прилагательное «особый», да? Мы видим, что в ответах на этот вопрос поддержка особого российского пути явно доминирует. По разным временным периодам эта тенденция сохраняется. Отмечу, что, в принципе, группа сторонников демократии довольно устойчива: она составляет примерно 20 процентов, такой показатель выводится и в первом, и во втором вопросе. При этом в первом вопросе отмечалась большая поддержка коммунистов, во втором – особого исторического пути. А у демократов, повторю, доля общественной поддержки стабильная. И это важно.

Какая демократия нужна России?  Здесь картина примерно такая же, как в вопросе о пути. России нужна особая демократия, это мнение доминирует. Демократы примерно так же набирают здесь 20 процентов. Еще вопрос: «Государством какого типа вы хотели бы видеть Россию в будущем?» Отмечу, что в формулировке вопроса это будущее то присутствует (то есть предлагаются какие-либо варианты ответа), то отсутствует. Характерно, что в ответах на этот вопрос – про тип государства доля демократов больше, чем в других опросах. Она здесь довольно устойчивая и удерживается уже не на 20 процентах, а на 30. Может быть, играет роль наличие подсказок. В предлагаемых ответах фигурируют такие как «государством, подобным странам Запада с демократическим устройством», а также «подобным странам Запада с демократическим устройством, но со своими особенностями». Может быть, эта оговорка прибавляет сюда сторонников?

Вопрос о типе государства, то есть о том, какой хотят видеть люди Россию в будущем, – мой любимый и, можно сказать, главный в этой презентации. К счастью, Левада-Центр время от времени задает его, но с разными наборами подсказок. Так, в вариантах ответа появляются две дополнительные опции. Можно выбрать ответ «империя, или монархия». И еще один вариант: «Мне все равно, каким по типу государством будет Россия, лишь бы моей семье и мне было хорошо». Вот такой прагматичный выбор.

И при включении этих опций происходит изменение, которое для нас чрезвычайно любопытно. Что здесь самое замечательное? Что группа демократов-западников осталась такой же, как в прошлом вопросе. Она остается равна 30 процентам или чуть больше. Все 29 процентов, которые составляют прагматики, перешли из групп поддержки «коммунистов» и «особого пути».

Это очень важный замер, который дает нам общий ключ к анализу. Мы вводим понятие  ядерной группы и периферии. Ядерная группа – те, кто твердо выбирают конкретную институциональную модель, уверенно отдают ей предпочтение. Периферия – те, кто предпочитают по возможности не отвечать, не выбирать между этими тремя вариантами, у них слабые партийно-идеологические предпочтения. Ситуация, возникающая при появлении двух дополнительных вопросов, дает нам, как я сказал уже, ключ к пониманию предыдущих результатов анализа. А именно, динамике ответов на вопросы про политическую систему и про «особый путь». Помните, тогда то вдруг резко росла доля «коммунистов-социалистов», то становилось много «особистов». Теперь мы понимаем, что увеличение происходило за счет периферии, в зависимости от формулировки вопроса. Периферия волатильна, часть ее переходит то в группу «социалистов», то в группу «особистов». Зато демократы в этих вопросах, как я обращал ваше внимание, довольно устойчивы.

Здесь, как всегда, две новости – хорошая и плохая. С одной стороны, если мы посмотрим на вопрос, где присутствует вариант «А мне всё равно» и где ушла периферия, то увидим, что группа демократов-западников остается самой устойчивой и крупной группой среди политически и идеологически ангажированных 60 процентов населения. Если остальные 35 процентов куда-то уйдут, то группа демократов-западников остается самой крупной ядерной группой. Это хорошая новость.

Плохая новость заключается в том, что когда периферия приходит голосовать, то она присоединяется либо к «коммунистам», либо к «особистам», но никогда не к демократам. Почему так происходит, нас, конечно, всех занимает. Здесь можно опять-таки вернуться к проблеме искажения элитного дискурса и политического предложения. Как мы видели по всему этому периоду, группа «коммунистов» не больше, чем группа демократов. Она, в принципе, такая же или чуть меньше, если ее посчитать аккуратно. Но при этом, мы знаем, в последние пятнадцать лет у нас в парламенте всегда есть фракция коммунистов, но нет фракции демократов- западников, которые противопоставляют себя текущему режиму с этой позиции. И это искажение в элитном дискурсе, безусловно, сказывается на массовом общественном мнении, потому что общественное мнение может реагировать только на этот дискурс. Массовому сознанию очень трудно самому что-то формулировать, это не производит большой эффект.

Однако есть, видимо, и другие причины сложившейся ситуации, о которых я и поговорю в оставшееся у меня время. Вот эта картинка, собственно говоря, про группы с более сильной и более слабой партийными идентичностями. Так распределяются голоса при ответах на вопрос о типе государства, когда нет варианта «Мне всё равно». Видите, синенькие – это западники, их доля осталась прежней. А две другие группы отдали в эту периферию по значительной части сторонников  – примерно по 40 процентов.

Таким образом, у нас есть два фактора, которые меняют соотношение предпочтений. Во-первых, тот, что  разные формулировки влекут разные консолидации. И, во-вторых, наличие ядра и периферии. Если периферия ушла – одно распределение, если периферия пришла – сразу другое распределение. И так мы объясняем тот разнобой данных, который был на первом слайде, когда я впервые показал результаты по всем вопросам. Итак, что же все-таки дальше?

Гипотезы такие. Вот обобщающий слайд. На нем я попытался собрать все данные, которые у меня были в этих 68 распределениях. Как я поступаю? Мы обращаем внимание, что некоторые группы меняют величину в зависимости от момента, когда задается вопрос, от временного периода, от того как вопрос сформулирован. Вот нижние значения для западников. Вот нижние значения для «коммунистов», вот нижние значения для «особистов». Я собираю такой кластер низких значений и говорю, что это определение ядерной группы поддержки данной модели. То есть ниже поддержка ее не падает, и это обеспечивают люди, которые всегда более или менее твердо выражают свою позицию. Это у меня ядро.

Вместе с тем у каждой группы есть возможность расширения. В определенных контекстах, в определенные моменты, при определенной фокусировке вопроса или в зависимости от того, кто вовлечен в опрос, эти группы получают свои максимальные значения. Это демонстрирует их возможность привлекать периферию. И каждая группа характеризуется по этим двум параметрам. Нижний кластер значений характеризует ее ядро, а верхний кластер характеризует пределы ее расширения в том объеме, массиве данных, которым мы располагаем.

Это также разложено по периодам. Мы видим, что в начале 2000-х годов  средние значения для демократов-западников – 29 процентов. Диапазон остается довольно устойчивым и в посткрымский период: от 20 до 33 процентов. 20 процентов – их нижний кластер, 31–33 – верхний кластер значений. Группа «особого российского пути», то есть фактически сторонники нынешней системы, самая волатильная. Здесь большой разрыв между ядром и возможностью расширения. Диапазон – от 16 до 42 процентов. Так можно определить ее потенциал. И «советская» группа, что в этой таблице видно, в принципе, всегда меньше, чем, например, группа демократов-западников.

Теперь несколько гипотез.  Мы увидели, что при сравнении ядерных частей, то есть людей с более определенными идеологическими предпочтениями, демократы-западники оказываются самой устойчивой группой. Но периферия при выборе присоединяется либо к «коммунистам», либо к «особистам», но никогда не к демократам. Да, еще про западников. Когда у нас есть сильный акцент на проспективности, то демократы-западники оказываются вне конкуренции. Вот диаграмма с итогами распределений ответов на вопрос, какой в идеале вы хотели бы видеть Россию в будущем. Здесь мы видим падение, кстати, довольно существенное, от 46 процентов до 36 процентов, доли опрошенных, которые высказываются за западную демократическую модель. Но она все равно не имеет никаких значительных конкурентов. Ни «советская» модель, ни нынешняя особая российская не может с ней соперничать, не является проспективным ценностным образцом, на который надо ориентироваться в будущем.

Теперь вернемся к плохому. Несколько предположений, какие могут быть  ограничения популярности этой самой западной модели. Об искажении элитного дискурса я уже сказал: Россия – не Европа, особый путь, великая держава. Эту тему я не буду здесь разбирать. Хочу лишь сделать одно замечание: то, что Россия не Европа, это, в общем, предмет консенсуса. Россия – что-то отличное от Европы. Но при этом люди активно выбирают вариант, согласно которому хорошо бы у нас было как на Западе, однако со своими отличиями. Присутствие этого дополнения «со своими отличиями» сразу дает подъем таких предпочтений. То есть если скажешь просто «как на Западе», не хотят, а с отличиями – хорошо.

Я не склонен преувеличивать значение великодержавного дискурса и не буду развивать эту тему; обращу внимание только на одну ее грань. В исследованиях Левада-Центра встречается вопрос: «А что такое особый российский путь?». И предлагаются варианты ответов. Вот они перечислены здесь. Респонденты отмечают специфику экономического развития страны, утверждают, что у нас больше заботы о людях, что в политике учитывается духовная, моральная сторона, говорят о готовности граждан к самопожертвованию ради величия государства и так далее. Я эти варианты как бы «кластеризовал», собрав их в три пучка. Это ценностные отличия, несоответствие ценностей, учет в политике духовной, моральной стороны. Это готовность следовать идеологии осажденной крепости, готовность к самопожертвованию, необходимость постоянно учитывать враждебное окружение. Отличие российского пути в том, что развитие страны сочетается с большей, чем на Западе, заботой о людях.

Вот как выглядит это распределение в ответах, какие здесь образуются группы, кластеры. Отличие экономической модели – это выделено зеленым цветом. Идеология осажденной крепости – красный цвет, таких около 20 процентов. 25–30 процентов опрошенных указывают на ценностное отличие; это синие столбики. А вот эта фиолетовая линия – доля упоминаний экономики в ответах. Эта доля нормирована, потому что в каждом столбике, как видите, разное количество ответов, так что цифры не совсем сопоставимые. Если принять общее количество данных за 100 процентов, а потом сравнить, какова доля упоминаний экономики, мы увидим, что эта доля составляет от 30 до 40 процентов.

То есть когда мы читаем вопрос, что такое особый российский путь, и когда мы слышим упоминание об особом пути, нам с вами представляется наша собственная дискуссионная практика и мы сразу подумаем о ценностных отличиях. Но мы видим, что у респондентов другая точка зрения; в их понимании особого пути экономика имеет большой вес. С ней они связывают представление о социальном государстве, считают, что рынок в стране должен быть какой-то смягченный, более комфортный для граждан. Вы видите по ответам, что рынок существенно присутствует в предпочтениях идее особого пути. Это важно отметить, чтобы не преувеличивать постоянную сконцентрированность на особых российских ценностях и скрепах.

Второе предположение, которое довольно распространено: что россияне авторитарны и у нас авторитарная политическая культура. Это предположение резонно, у него есть основания. Мы вместе с Максимом Ананьевым провели по этому параметру сопоставление по разным странам, и выяснилось, что в России пристрастие к авторитарным моделям управления отмечается на среднем для развивающихся стран уровне. Зато у нас на более высоком уровне привязанность к персоналистской модели. Это отчасти такой статистическо-культурный эффект, он связан с тем, что в России совершенно не популярны в отличие от некоторых развивающихся стран идеи военного правительства. Таким образом, привязанность к авторитарным моделям у нас средняя для развивающихся стран, и особенность в том, что мы  не военных выбираем, а какую-то персону.

Так вот, про сильного лидера и про авторитарную модель, насколько она популярна и является ли это препятствием для расширения группы приверженцев демократической модели. Что мы здесь видим? Мы видим опять довольно сложную картину. Чтобы показать ее сложность, я перейду к еще одной диаграмме. Здесь ответы на три вопроса, данные в 2015 – 2016 годах. Первый вопрос: «России нужен сильный лидер, который сможет навести порядок, пусть даже ценой временной отмены выборов и ограничения свободы слова. Согласны?». 72 процента согласны. Не согласны только 22 процента. Вопрос второй: «Как вы считаете, лучше чтобы вся власть в стране была сосредоточена в одних руках или распределена между разными структурами?». Здесь ответы распределяются поровну, по 45 процентов.

Третий вопрос: «С каким утверждением вы согласны? Вся власть должна быть сосредоточена в одних сильных руках, а выборы и демократические свободы не нужны, или свободные выборы и демократические свободы должны быть основой устройства общества; нельзя, чтобы власть была сосредоточена в одних руках». Это 2016 год, между прочим. 52 процента за то, чтобы власть не была сосредоточена в одних руках, а проводились выборы. Взглянув на эти три вопроса и на ответы, мы могли бы сказать, что это какая-то шизофрения. 75 процентов говорят, что надо, чтобы власть была в одних руках. Но 50 процентов говорят, что главное выборы и власть не должна быть в одних руках. И по третьему вопросу соотношение 45 на 45. То есть пополам.

На самом деле, это не шизофрения, и я попробую это показать, вернувшись к предыдущим слайдам. Здесь три варианта ответа: «Нашему народу постоянно нужна сильная рука»; «Бывают такие ситуации, когда нужно сосредоточить всю полноту власти в одних руках»; и «Ни в коем случае нельзя допускать, чтобы вся власть была отдана в одни руки». Но мы видим, что настроение «Нужна сильная рука» страшно взлетело в 2000-е годы. 45 процентов говорили, что нужна сильная рука. 30 процентов в 2000-е годы говорили, что нужна сильная рука в определенных ситуациях, иногда она бывает эффективна, а бывает она вроде как не нужна. И только 20 процентов говорили, что ни в коем случае сильной руки не надо.

В 2010-е годы общий тренд меняется. Доля последовательных авторитаристов (они отмечены синим) снижается, их пик был в 2000-х. Зато растет доля конвенциональных авторитаристов, как я их назвал. Они представлены на следующем слайде. Конвенциональные авторитаристы – те, кто считают, что в определенных ситуациях сильная рука нужна и дает эффект. И есть еще антиавторитаристы. У них устойчивые 20 процентов, то есть столько же, сколько у нас последовательных приверженцев демократической западной модели государственного устройства. И теперь мы понимаем, что в этих странных распределениях нет никакой шизофрении. Просто в зависимости от ситуации и фокусировки вопроса образуются разные коалиции. Если конвенциональные авторитаристы соединяются с авторитаристами, у них получаются 70 процентов. Если конвенциональные авторитаристы соединяются с антиавторитаристами, то в сумме они дают те самые 50 процентов, которые мы видим в третьем вопросе.

Это разные коалиции, которые складываются из существования условных трех партий. И это объясняет, почему всегда очень трудно и опасно конструировать интерпретации, взяв отдельный вопрос и ответы на него и заявив: «Вот посмотрите налево, совершенно авторитарная страна!». А посмотрите направо? Ну нормальная такая страна, не то чтобы очень демократическая, но, в принципе, ничего. За этим стоит тот факт, что партий больше, чем принято думать, и в разных ситуациях они образуют разные коалиции. Иногда такая итоговая коалиция складывается из промежуточных.

Второе. Влияние авторитаризма, пристрастие к авторитарным моделям в России, как мне представляется, действительно находится на среднем уровне. Поддержка таких моделей у нас гораздо больше, чем в развитых странах; но это не запредельный уровень, никакого авторитарного консенсуса в обществе нет. Напротив, есть очень динамичная ситуация, в которой могут образовываться коалиции в поддержку авторитаризма и антиавторитаризма. И это, мне кажется, важно.

Есть такой вопрос: «Какие права и свободы, на ваш взгляд, наиболее важны?». Это подходящий тест для нашей гипотезы, согласно которой поддержка западной демократической модели в России  низка и не растет из-за патерналистских настроений. В этом вопросе перечислены права и гражданские свободы, всего их здесь 11; и респонденту предлагается  выбрать из них несколько самых важных лично для него. Здесь и право на жизнь, и право на бесплатное образование, и другие. Я их тоже кластеризовал по нескольким группам. Есть базовые гарантии – право на жизнь, неприкосновенность личной жизни. Есть социальные гарантии – право на бесплатное образование, право на хорошо оплачиваемую работу, право на гарантированный прожиточный минимум. Есть базовые свободы –право владеть собственностью, право уехать в другую страну, свобода вероисповедания. И активные права – свобода слова, право на получение информации, право избирать своих представителей в органы власти.

Я проследил динамику мнений на этот счет в таком кластеризованном виде. И обнаружилось, что на протяжении всего периода 2000-х – 2010-х годов патерналистские ожидания последовательно снижаются: от 45 процентов на рубеже 1990-х – 2000-х до 35 процентов к середине 2010-х. При это последовательно растет спрос на базовые свободы и на активные права. Пусть рост не феноменальный, но он устойчивый. Можно утверждать, что общий уровень патернализма на последних полутора десятилетий уменьшался. Однако есть здесь и ложка дегтя. Так, право избирать своих представителей в органы власти фигурирует по важности последним в ряду прав и свобод, которые предлагается оценить.

Таким образом, в принципе, представление о значимости прав и свобод в обществе есть. Наблюдается и снижение спроса на социальное государство  и патерналистских ожиданий. В то же самое время избирательный блок, некоторые активные политические права еще мало востребованы. Есть вопрос, который демонстрирует снижение патерналистских ожиданий. На него предлагаются три варианта ответа, а именно: «Государство должно заботиться обо всех своих гражданах, обеспечивая им достойный образ жизни»; «Государство должно устанавливать единые правила игры для всех»; и «Государство не должно вмешиваться». Доля двух последних ответов выросла; в совокупности это 25 процентов в 2001 году и больше чем 40 процентов в 2015–2016 годах. То есть, повторяю, подтверждается тренд на снижение патерналистских ожиданий.

И, наконец, последняя из гипотез. Что мешает популярности западно- демократической модели институционального порядка? Обратимся к вопросу «Какая экономическая система кажется вам правильной?». Здесь, как мы видим, с конца 1990-х годов довольно устойчивый тренд и устойчивая ситуация с начала 2000-х: больше 50 процентов респондентов говорят, что советская плановая экономика лучше. Надо оговориться, что есть другой вопрос Левада-Центра, который задавали трижды в разное время. Он звучит так: «Согласны ли вы, что России необходима рыночная экономика?». И при ответе на этот вопрос существует полный консенсус. 66 процентов согласны, что России рыночная экономика необходима.

Опять-таки я бы не сказал, что это шизофрения. Я бы сформулировал эту коллизию так: россияне понимают, что рынок необходим, но он не обладает для них ценностью. Нельзя сказать, что это, то есть рынок, хорошо или плохо. С этим нужно мириться, с этим нужно жить, но это не то, чем можно гордиться, что можно любить, что можно ценить. И эта коллизия, мне кажется, очень серьезная. Она, на мой взгляд, в значительной мере объясняет высокий спрос на участие и присутствие государства, который мы наблюдаем в ряде данных. Для многих людей характерны страх рынка и ощущение того, что необходимо присутствие государства как некоего гаранта против рыночной стихии. Это настроение, которое влечет за собой довольно массовое желание видеть присутствие государства в экономике, а, следовательно, и в политике. Потому что государство должно ограждать от этой стихии рынка, стихии каких-то олигархических сил. И здесь очень вырастает ценность государства, и это чувствуется как определенный  порог.

На этом я  хочу закончить, добавив только, что пафос моего выступления заключается в следующем. Существует определенное представления, согласно которому в обществе есть какой-то консенсус насчет особого российского пути. Это неправда. Данные опросов никак не показывают такого консенсуса. Не свидетельствуют реальные данные и о том, что россияне очень склонны к авторитарной политической модели и что в этом отношении в обществе тоже есть консенсус. Нет такого.

А что же есть? Есть довольно сложная конфигурация, которая неоднозначна. В разных ситуациях, в разных контекстах могут возникать разные констелляции, разные коалиции, – как в пользу западной демократической модели, так и в пользу каких-то альтернатив. Эти коалиции возникают ситуативно, под воздействием разных факторов, но некоторые элементы динамики достаточно устойчивые и не зависят даже от таких ситуаций, как с Крымом, или каких-то других. Я имею в виду уже отмеченное снижение спроса на патернализм, снижение спроса на социальное государство. Такая тенденция наблюдается в контексте растущего спроса на личные, индивидуальные права. И это довольно ровная линия. Она не зависит от того, как менялись в разные периоды распределения по партиям. Хочу это подчеркнуть. Спасибо за внимание.

 

Игорь КЛЯМКИН:

Спасибо, Кирилл Юрьевич. Присутствующие могут задать докладчику вопросы. Я сразу хочу спросить вот о чем. Вы выделяете на основании опросов долговременно существующую группу, которую называете западниками и численность которой никогда не опускается ниже 20 процентов от общего количества респондентов. Но если мы посмотрим на электоральную динамику, то есть на политическое поведение этих самых западников, то увидим несколько иную картину. В 1993-м, на первых выборах в Думу, таковых было среди голосовавших больше четверти, потом  совокупный электорат «Яблока» и СПС уменьшился до 10–12 процентов, но в Думу они обе или одна из них проходили; а в 2003 году при несколько снизившемся совокупном показателе не прошла ни одна. Ну, а в последующие годы совокупный электорат этот количественно начал падать еще быстрее, достигнув отметки близкой к нулевой (около 3 процентов на прошлогодних думских выборах). Как вы объясняете несовпадение приводимых вами данных с динамикой голосований?

 

Кирилл РОГОВ:

Всё здесь сочетается прекрасно. У нас нет конкурентной политической системы, у нас нет реальных партий. У нас элиты не могут передать ресурсы тем партиям, которые они хотят поддержать. Эти партии не представлены в телевизоре, и мы не можем ориентироваться на голосование как на то, что отражает истинное положение. И как раз приведенные и систематизированные здесь данные еще раз показывают, что итоги голосований, псевдо-выборов не отражают распределения предпочтений.

Что касается всех последних российских выборов, там ни разу не присутствовала реальная партия, которая представляла бы западно–демократическую альтернативу существующему порядку. На наших выборах эта западно-демократическая модель и ее некоторые институциональные аспекты интегрируются центристской партией. В середине 2000-х годов этот аспект вообще был довольно силен. Избиратели, голосовавшие в 1999 году за СПС, в 2003 году голосовали за «Единую Россию»; это реальный социологический и политический феномен. Тогда партия власти как бы интегрировала спрос на модернизацию и в значительной степени перетащила этого избирателя.

 

Игорь КЛЯМКИН:

Хорошо, спасибо. Еще вопросы?

 

Артем ЗЕМЦОВ (стажер-исследователь лаборатории сравнительных исследований массового сознания НИУ ВШЭ):

Спасибо большое за доклад. И у меня несколько замечаний и реплика.

 

Игорь КЛЯМКИН:

Пока только вопросы, реплики потом.

 

Артем ЗЕМЦОВ:

Использовали ли вы в своем исследовании методы математической статистики? Пока за общими процентами мы не видим реальные социально-демографические характеристики тех групп, о которых вы говорите. То есть этих так называемых «особистов», «социалистов», «демократов». Каковы их социально-демографические характеристики и как это можно зафиксировать? На мой взгляд, это очень важно. Я сам сталкивался с этой проблемой.

 

Кирилл РОГОВ:

Спасибо большое за вопрос. Безусловно, сделать это нужно. Но для меня в данном случае важны были не социально-демографические характеристики. Пока мне важно было установить макрогруппы, выделить их, как бы сломав данные каждого отдельного опроса. Какую модель построить по социально-демографическим характеристикам? Очень трудно установить пересечения этих групп в разных вопросах и проследить то, как они реально движутся. Это сложно технически, потому что редко бывает, чтобы вопросы повторялись в рамках одного исследования. Мы имеем дело с довольно фрагментарными данными.

 

Валентин ГЕФТЕР (директор Института прав человека):

Кирилл, у меня вопрос, скорее, не к докладу, а к вашему последнему ответу. Как я понимаю, исходная гипотеза состояла в том, что можно сделать некие выводы, проанализировав весь массив опросов с точки зрения трех основных политико-партийных групп, или, шире, культур. А если исследовать тот же массив под другим углом, ориентируясь на другой принцип, о чем только что говорили, – социально-демографического разделения общества или ментального, макрокультурного, то есть по иным ценностям или параметрам? Не может ли результат оказаться более интересным и более показательным, чем тот анализ, очень полезный, конечно, который вы представили? И, возможно, по тому же самому массиву данных откроется совсем другой «разрез» общественного мнения?

 

Кирилл РОГОВ:

Возможно, я с удовольствием пойду на такой доклад.

 

Игорь КЛЯМКИН:

Еще вопросы? Нет вопросов. Тогда мы сейчас послушаем содокладчиков, которые могут оказаться и оппонентами.  Их у нас четверо сегодня. Начнет   Владимир Самуилович Магун.

 

Владимир МАГУН (заведующий сектором исследований личности Института социологии РАН, заведующий лабораторией сравнительных исследований массового сознания НИУ ВШЭ):

«Текучесть и неоднозначность массового сознания дают надежду на то, что эпидемия выученной беспомощности может быть преодолена»

Мне кажется, в докладе прозвучали две интересные и новаторские идеи. Первая – та, которую сам Кирилл Юрьевич называет технической. Между тем она помогает совершенно по-новому увидеть содержание анализируемых процессов. Докладчик предположил, что среди сторонников каждой политической позиции есть люди более ей приверженные («принципиальные», или ядро) и есть просто примкнувшие («болото», или периферия). И это простое деление оказывается очень продуктивным. А осуществить такое деление эмпирически помог остроумный прием, который использовали левадовцы при формулировании вопроса о политических предпочтениях россиян.

Социологи придумали замечательный ход: добавили к трем основным вариантам политического устройства страны («по-советски», «по-нынешнему / по-особому» и «по-западному») еще четвертый вариант ответа, как бы перпендикулярный: «Мне всё равно, какой тип государства будет в России … важно лишь, насколько хорошо буду жить я и моя семья». И вот в этот вариант ответа ушли все «пофигисты» – те, кому относительно безразлично, какое в стране будет социально-политическое устройство.

Кирилл Юрьевич показал, что когда этот четвертый вариант отсутствует, то респонденты считают своим долгом выбрать какую-либо определенную политическую позицию, и затрудняющихся ответить остаются просто крохи, 5–7 процентов. Когда же включают вариант для «пофигистов», то его выбирают от 20 до 30 процентов опрошенных. То есть эти безразличные к политическому устройству люди не говорят «Не знаю», а предпочитают содержательный ответ, образуя вокруг каждой из политических позиций облако «мягких» сторонников, которых по большому счету ничего, кроме лично-семейного благополучия, не волнует. И поскольку их взгляды подвижны и меняются в зависимости от формулировки или времени опроса, то создается довольно запутанная картина партийно-политических пристрастий россиян в их динамике.

Кирилл Юрьевич показал, что, как только это «болото» убираешь, оголяется структура предпочтений, в которой доля людей, твердо ориентированных на западное, либеральное, с демократическими ценностями, государственное устройство, очень заметна и составляет в среднем примерно                                30 процентов. То есть она выше, чем мы все ожидали, и устойчива во времени. Он также показал, как ведут себя ядро и периферия групп с другими политическими пристрастиями, какова динамика их численности за 17 лет.

Вторая идея, которая тоже прозвучала сегодня и которая для Кирилла Юрьевича вообще одна из стержневых, – это идея гибкости, подвижности, непредопределенности социальных процессов. Всё «делаемо», всё решается в значительной мере сегодня или в каком-то обозримом временном диапазоне. Не идет с позапрошлого века или с каких-то еще более древних времен. Эта мысль противостоит экстремистски трактуемому принципу «колеи» (pathdependence) вкупе с представлениями об архетипах, неизменном антропологическом типе русского человека и тому подобном.

Вот пример, как эта общая идея по-иному поворачивает привычные результаты массовых опросов. На одном из последних слайдов показано, что активные права – избирать своих представителей в органы власти, получать информацию, право на свободу слова – отмечаются в числе важных небольшим числом россиян. Доля этих людей растет, но пока их еще сравнительно мало. Однако, друзья, по всему пафосу того, что представил докладчик, и того, что мы можем мобилизовать из наших знаний, очевидно: это выученная беспомощность! Да, люди вроде бы ничего не хотят; усталый народ, усталая страна, пассивное население… Есть много синонимов, чтобы продолжить этот ряд… Тем не менее, принципиально важно, что это выученная беспомощность. Вот ключевое словосочетание! Это не то, что идет от природы, даже не то, что идет от культуры (архетипов). А то, что идет от повседневных призывов к смирению, к принятию социальных обстоятельств такими, как есть.

Активизировавшуюся в последнее время молодежь наставляют: «Учиться на ошибках не поздно никогда! Раз сердце хочет перемен, то начинай с себя». (Так поет в сделанном по соцзаказу музыкальном клипе популярная исполнительница). Ошибаться можешь только ты сам, вот и меняй себя, пожалуйста! Тут огромный простор. Тело меняй, душу – меняй, сверху, снизу, как хочешь. И этими вот песнями и плясками заполнен наш социальный эфир, успешно формирующий ощущение того, что от тебя ничего не зависит, ты ничего не можешь добиться…  Но раз такому можно научиться, то можно и переучить. Вот в этом та самая неоднозначность, текучесть. Анализ Кирилла Юрьевича подтверждает: то, что напоют людям медиа, зыбко и текуче, можно чуть-чуть подтолкнуть, и настроение изменится. Но без подталкивания не обойтись.

Поэтому очень важно, что есть противоположные по смыслу сигналы, есть другие ролевые модели. Хочу упомянуть скончавшегося недавно Даниила Борисовича Дондурея. Мне кажется, это весьма уместно на дискуссии Фонда «Либеральная миссия», с которым он сотрудничал. Он был человеком, который в трудных обстоятельствах делал всё, что от него зависит, и даже то, что не зависит. Когда было прощание с Даниилом Борисовичем, об этом многие говорили. Руководитель столичного департамента культуры даже сказал, что уходит последний Дон Кихот. Он даже, может быть, сам не понял до конца, что сказал… Можно это воспринять как опасение, но можно воспринять и как надежду консерваторов: наконец кончатся эти дон кихоты! Хочу ответственно заявить, что таких людей довольно много в нашем обществе и что они не кончаются. А идея текучести, неоднозначности, пластичности массового сознания дает надежду на то, что эпидемия выученной беспомощности может быть преодолена.

Екатерина ШУЛЬМАН (доцент Института общественных наук РАНХиГС):

«Эмпирические данные опросов опровергают сразу несколько популярных в российском публичном пространстве пропагандистских легенд»

Спасибо, дорогие коллеги, за возможность высказаться и за удовольствие видеть такое замечательное исследование. Оно действительно просто маслом по сердцу любому политологу, поскольку подтверждает на эмпирических данных то, что известно нам в качестве теоретических положений. Я вижу в этих результатах опровержение сразу нескольких популярных легенд, причем популярных как в публичном пространстве, так и, к сожалению, во многом среди научного сообщества, среди тех, кто занимается науками об обществе.

Во-первых, Кирилл Рогов опровергает популярный пропагандистский тезис, а именно то, что на языке националистического сообщества называется «народ-Гитлер». Есть такой мем – он подразумевает представление о кровожадном  большинстве, которое мечтает исключительно воскресить Сталина, вернуть смертную казнь и дальше весело заниматься массовыми репрессиями. Мы не видим никаких подобных картин, несмотря на, обращаю внимание, целенаправленные усилия пропаганды. Примерно о том же свидетельствуют результаты других опросов, например, где спрашивают, при каком политическом лидере лучше всего было бы жить. Несмотря на то что с середины 1990-х эпоха Брежнева подается в официальном дискурсе как идеал, а с середины 2000-х идет уже и прямая пропаганда Сталина, тем не менее эффект в общественном сознании от этих усилий, чрезвычайно последовательных и чрезвычайно дорогостоящих, совсем не таков, как можно было бы ожидать.

Мы также видим действительно сжимающееся поле патернализма. И довольно здравый в целом и реалистичный взгляд на должное устройство, экономическое и политическое. Мы видим тот социум, который наша коллега Элла Панеях характеризует следующим образом: ценности европейские, но слабенькие. Мы действительно видим людей, которым очень плохо жилось. И которым сейчас живется тоже не очень хорошо. Следы того, что Владимир Самуилович назвал выученной беспомощностью, – да, они очевидным образом присутствуют, однако присутствует и такой, я бы сказала, неубиваемый здравый смысл.

Второй тезис, теоретический, который подтверждается приведенными данными, это тезис о трагической нерепрезентативности нашей политической системы. Никакого соответствия нашей партийной и тем более парламентской палитры и реального распределения общественных запросов, общественных мнений, не существует. То есть вообще. Это к вопросу о популярных, еще раз скажу, тезисах: дайте народу избирательные права, и они выберут фашистов, либо второй вариант – они всё равно любят президента и «Единую Россию», поэтому неважно, что у нас выборы сфальсифицированы. Вы что, мол, думаете, если бы выборы были свободны, они бы за кого-нибудь другого проголосовали? Вот это всё, судя по всему, сказки. Приятно видеть, еще раз повторю, подтверждение этого в цифрах.

На что я бы обратила внимание, что мне кажется любопытно? Эффект 2014 года. То, что называется крымским или посткрымским консенсусом, действительно было сильным, но кратковременным. Один интересный момент я хочу отметить и задать вопрос, по которому у меня нет особой ясности. Можно предпоследний слайд, на котором сопоставляется ценность разных прав и свобод? Посмотрим его крайнюю правую часть. Вот 2011 год и следующий столбик – 2015 год. Всегда самое востребованное право, то, что наверху, это право владеть собственностью. При этом его значимость  почему-то резко падает после 2014 года. Почему-то люди начинают в собственности разочаровываться. И посмотрите, что на втором месте. Причем соревнуясь с первым и в каком-то участке перекрывая его. Это право на свободу слова. И как раз в той же временной точке, когда право собственности вдруг перестает быть интересным и показывает довольно резкое падение, отмечен почти такой же резкий подъем запроса на свободу слова.

И посмотрите на прямую линию болотного цвета: ценность права на получение информации тоже резко пошла вверх. Это к вопросу об удивительном эффекте посткрымского консенсуса. Он совсем не такой, как нам пытаются внушить. То есть он, видимо, не сводится к единению в агрессивном патриотизме, вовсе даже наоборот. Потому что люди вдруг осознали, что свобода слова, право на получение информации является ценностью и что раньше они эту ценность, возможно,  недооценивали.

И что еще случилось после 2014 года? В докладе фигурировали ответы на вопрос, когда в России была самая хорошая жизнь. Так вот, после 2014 года резко упала популярность модели «до 1917 года». Как выражаются в определенных кругах, «добезцаря». Знаете, есть такое понятие, в одно слово пишется. Вот это самое «добезцаря», мифологизированное монархическое  прошлое до 1917 года, после 2014 года вдруг сильно потеряло свою привлекательность. Интересно задаться вопросом, что именно в этот момент происходило в общественном сознании. Возможно, еще раз повторю, через какое-то время, и, может быть, очень короткое время, мы увидим, что эффект рокового 2014 года вообще был совсем не тот, как нам рассказывают. А, может быть, полностью противоположный.

Вообще одно из свойств пропаганды состоит в том, что нам не просто говорят неправду, к этому мы привыкли. Пропаганда говорит нечто противоположное правде и даже, может быть, наводит нас на некие верные  мысли, являясь определенного рода проводником в сторону того, как надо думать. Спасибо.

 

Борис МАКАРЕНКО (председатель правления Центра политических технологий):

«То, что немалая часть наших сограждан по-прежнему хотят жить при демократии, обнадеживает»

Спасибо. Позвольте, я не буду повторять все похвалы Кириллу Юрьевичу, а присоединюсь к тому, что здесь уже было сказано коллегами. Выступавшие отметили многие достоинства его работы, добавлю еще три. Во-первых, никто так тщательно не собрал данные Левада-Центра и ВЦИОМ по этому вопросу за все годы и не обобщил их. Во-вторых, в докладе упомянуто об искусственности так называемой консервативной волны. Из этого напрашивается, на мой взгляд, важное следствие. А именно, что нынешняя политическая система лишена образа будущего. Ее популярность основана на том, что общество перекормили  образами прошлого и страхами перед будущим. Это не цельная доктрина. Это нарратив, очень навязчивый, бурным потоком льющийся из телевизора и других каналов; но образа будущего там нет. И это одна из причин, почему когда людей спрашивают о будущем, они представляют нечто имеющее мало общего с тем, что им навязывается.

Возражу Кириллу по двум пунктам. Во-первых, вы оговариваете, что  употребляете слово «партия» не в прямом смысле. Но это и не партии в переносном смысле слова. Чуть подробнее об этом скажу позднее. Во-вторых, подозреваю, что если копнуть ваших «западников», их окажется намного меньше, чем вы предполагаете. Об этом уже сказал Артем Земцов. Мы в Центре политических технологий в 2013 году делали сходный анализ. У нас было не три, а четыре «желаемых  будущих», причем вопрос был сформулирован так: «Куда мы сейчас должны пойти?». Среди вариантов ответов фигурировали социализм, демократия (как Европа), свой путь (как при Путине), чтобы люди не ошибались, что нынешний путь – это путинский путь. И еще «железная рука». Тогда, в 2013 году, когда еще  не стихло эхо «болотных» протестов, демократия получила относительное большинство, 38 процентов. Оптимисты сказали: «Ура, как хорошо!». Пессимисты сказали: «Но всё остальное – антидемократическое, а это две трети».

Если говорить о кластеризации, попробуйте наложить данные, и вы увидите, что среди избирателей «Единой России» 38 процентов за демократию, как и в среднем по выборке. Вообще демократия не пользуется популярностью только у сторонников КПРФ. Во всех остальных группах ее популярность практически на одном уровне. Приоритетна она у среднего класса, еще у молодежи, у людей с высшим образованием, у жителей крупных городов. То есть всё вполне ожидаемо.

Кто же эти люди в электорате «Единой России» и других партий, которые выбирают демократию? У нас при анализе получились пять кластеров по разным основаниям. Так, среди тех, кто называет себя сторонниками демократии и Запада, масса бюджетников. Это люди с высшим образованием – учителя, врачи. Они, естественно, голосуют за Путина, ходят на Поклонную и на другие акции в День народного единства и так далее. Они и помыслить не готовы о смене власти, они не любят рынок, но они – за демократию. Потому что как абстрактный лозунг даже сейчас, даже после 2014 года и даже после экономического кризиса, сильны настроения типа «А хорошо было бы жить как на Западе». А там что? А там демократия. А еще там рынок. Вот так  абстрактно рассуждают люди.

Один из присутствующих здесь коллег когда-то рассказал мне анекдот про то, как воспитывают детей в США в еврейских и в итальянских семьях. Спрашивают у родителей-евреев: «Какого будущего вы хотели бы для своего сына?». Те отвечают: «Мы хотим, чтобы он закончил Гарвард или Йель, стал выдающимся юристом, получал много денег, был уважаемым человеком». Спрашивают у итальянцев, они дают такой же ответ: Гарвард, Йель, уважаемый человек. Второй вопрос: «Ну а если не получится?». На это еврейская семья отвечает: что значит не получится, в лепешку расшибемся, но дадим мальчику хорошее образование. Спрашивают итальянцев, и они говорят: «Ну, не получится, будет пиццей торговать». Анекдот, кстати, американский. Вот у нас, думаю, самоназванные сторонники демократии рассуждают примерно так, как итальянцы из этого анекдота. Они хотели бы когда-нибудь, через 20 лет, демократии как на Западе. Потому что китайская модель не очень интересна,  мусульманская тоже, остается западная. Но вот вести себя сегодня так, чтобы к этому приблизиться?  Как-то скорее нет, чем да.

Из того что представил нам сегодня Кирилл Рогов, следует: вычлененные им группы – это не партии, не электораты, не «идейные лагеря», в том смысле как их определял Аренд Лейпхарт описывая голландскую политическую культуру. Это не субкультуры, ни по Лейпхарту, ни по Алмонду и Вербе. Это именно такой тренд: «Надо быть за Запад». В Европе и в Северной Америке все партийные размежевания, все субкультуры, о чем мы знаем из литературы, складывались веками, поколениями. А вот что отмечают исследователи современные: такого размежевания пока не получилось не только у нас, но практически нигде в посткоммунистическом мире.

На Западе партии – это рынок покупателя; общество свободно формулирует свой запрос на либералов, консерваторов, социалистов, националистов, кого угодно, а политики подстраиваются. А у нас с вами партии – рынок продавца. Вот появился Жириновский – и возникла ЛДПР. Не было бы Жириновского, дай ему бог здоровья,  было бы что-то националистическое, было бы что-то популистское, оно было бы совсем другое, и не было бы такой партии. А если на этом рынке продавца еще и появляется монопольный  игрок – партия  власти, то вообще ничего не работает.

Кирилл говорил об отсутствии в России партии с демократической программой. Я с ним поспорю. Прочтите программу «Яблока» – это довольно близко к тому, что мы с вами понимаем под демократией и рынком. Да это еще и современная демократия, рынок с социальными гарантиями. Партии приходилось испытывать трудные времена, но разве что-то так уж мешало россиянам на последних выборах проголосовать за «Яблоко»? А она и до 2 процентов голосов не дотянула. Почему? Да потому что мотивация голосования на выборах не имеет к тому, о чем у людей спрашивают в социологических опросах, никакого отношения. Как у нас размежевываются электораты, как формируются повестки, о которых говорил Кирилл, отдельная тема, очень сложная, выходящая за рамки сегодняшней дискуссии.

Я закончу на пессимистической ноте, но затем оговорюсь. Посмотрите, что мы узнали из этого доклада. Запрос на жесткий авторитаризм как будто не увеличивается, но уровень латентного авторитаризма, допущения авторитаризма при определенных условиях, демонстрирует резкий рост. Посмотрев на материал, указанный в одной из ссылок к докладу Кирилла, я нашел, что никогда еще  за постсоветский период при прямом сопоставлении «рынок или социалистическое распределение» доля сторонников рынка  не была так мала, как сегодня. Это последствие кризиса, результат отчаяния. Вы показали снижение патерналистских  настроений, мне это интересно. Но пока я в это не поверю, поскольку это расходится с тем, что я и по жизни вижу, и по темам политической повестки,  и по собственным исследованиям.

И еще одно возражение, последнее. Вы говорите о важности общественной дискуссии между сторонниками этих трех путей: нынешнего, советского и западного. Господи, да если бы такая дискуссия велась! Да, были такого рода дискуссии, но в прошлом десятилетии. Вы можете сегодня представить себе сторонников этих трех вариантов полемизирующими на Центральном телевидении? Нет, потому что если есть какое-то ток-шоу, то там либерал допущен только на роль мальчика для битья. Его специально приглашают, чтобы, так сказать, гнилыми помидорами закидывать. Нет дискуссии, и это одна из самых острых наших проблем.

А в заключение немного обещанного оптимизма. То, что несмотря ни на что хотя бы на уровне мечты о светлом будущем, как показал Кирилл, немалая часть наших сограждан хотят демократии по западному образцу, успокаивает и обнадеживает. Спасибо.

 

Григорий ЮДИН (старший научный сотрудник лаборатории экономико-социологических исследований НИУ ВШЭ):

«Любые результаты опросов в современной России, по большому счету, лишь проверяют действенность господствующей идеологии»

Да, спасибо за приглашение. Я хотел бы сказать спасибо и Кириллу Рогову за интересный доклад и за кучу перелопаченных цифр. Сколько там, 67 рядов? Большая работа! Я бы только обратил внимание на некоторые моменты его сообщения и иначе, чем коллеги, воспринимал то, что сказано.

Нам, конечно, по понятным причинам хочется провести такое интеллектуальное упражнение на тему «Как оно было бы, если бы…». То есть нам предлагается представить себе, что у нас существуют «настоящие» выборы. Завтра Владимир Путин куда-то исчезнет, а у нас появляются выборы образца, скажем, 1993 года. И нам хочется узнать, как в этом случае проголосуют люди. Поскольку понятно, что существующая сегодня партийная система резко искажена, нет никакого способа выяснить это, определяя долю приверженцев условных «либеральных» партий. Всем понятно, почему никто не будет голосовать за Григория Алексеевича Явлинского. Он всё сделал для того, чтобы его никто не поддерживал. Но другие?.. Поэтому мы используем такие прокси-метрики для воображаемых ситуаций.

Однако мне кажется, что таким упражнением не стоит слишком увлекаться, потому что мы находимся в той ситуации, в которой находимся. И завтра ничего не случится. Владимир Путин никуда не исчезнет, 1993 год не вернется. И с этой точки зрения воспринимать приведенные данные как некие «настоящие» рейтинги не имеет смысла. Мы с Кириллом недавно были на мероприятии, где нас в течение двадцати минут пытали, добиваясь ответа, каков же «настоящий» рейтинг Владимира Путина. Это бессмысленный вопрос. И точно так же не нужно воспринимать приведенные в докладе важные и ценные данные в качестве информации о том, а какие «по-настоящему» рейтинги у либеральных демократов и у других политических сил. Сказав это, я хотел бы сделать несколько занудных методических комментариев, а затем перейти к выводам.

Во-первых, нужно понимать, что, как правильно сказал Валентин Гефтер, мы находимся в ситуации, когда все предложенные нам классификации в большой степени предопределены той оптикой, которую выбирает Левада-Центр. Вот трехчленная структура, которая используется во всех анализируемых опросах: «при советской власти», «при Путине – особый путь» и «демократический Запад». Она, эта структура, конечно, мало того что сильно ограничивает пространство, в котором респонденты должны располагаться, но она плоха еще и другим. Я все думал, кто бы мог составить такие вопросы. Пожалуй, например, Владислав Сурков. Потому что разделение общества, которое производится на основе таких опросов, ничем не отличается от того разделения, которое использует администрация президента. Это, безусловно, разделение не нейтральное. Это разделение, которое позволяет той власти, которая сегодня есть, воспроизводиться. И, с этой точки зрения, нужно иметь в виду, что когда людям предлагают как-то соотнести себя с одной из трех групп по таким ответам, то это уже закрытая классификация, которая предполагает воспроизводство существующего дискурса.

У меня еще много претензий к тем вопросам, которые предлагались респондентам. В частности, там есть стандартная детская ошибка, связанная с формулировкой; я имею в виду так называемые «двойные основания». Например, вариант «Вы хотите, чтобы мы жили в социалистическом обществе, как в Советском Союзе?». Но, послушайте, в Советском Союзе не было никакого социалистического общества. Я, может быть, хочу, чтобы мы жили в социалистическом обществе, но ни в коем случае не хочу Советского Союза. Или «Вы хотите демократию как на Западе?» Я очень хочу демократию, но ни в коем случае не как на Западе. И так далее. Это довольно сильно ограничивает пространство выявления позиции. И плюс всякие перегибы, связанные с тем, что нынешняя система и есть какой-то «особый путь». То есть если ты хочешь, чтобы в России было не как на Западе, а чтобы она была самостоятельной, то ты непременно должен быть за Путина. А по-другому в этой классификации никак не получается, нет таких вариантов. Это претензии ни в коем случае не к Кириллу, разумеется. Это просто ограничения, которые нужно иметь в виду.

В итоге получаемые данные, как и любые результаты опросов в современной России, по большому счету, лишь проверяют действенность существующей идеологии. Просто потому что социологи разговаривают с нами на языке этой идеологии, задают нам вопросы на языке этой идеологии, используют те же классификации, которыми пользуется эта идеология. И сами, в общем, никуда за ее пределы не выходят.

При этом, конечно, большое достижение Кирилла, в чем я согласен с Владимиром Магуном, – та красивая манипуляция, которая позволила показать, какова реальная ценность всех этих данных. Эффект заметен, когда мы добавляем туда один-единственный вариант, и смысл этого варианта – «Мне плевать». «Какая вам нравится система?» – «Да мне плевать, какая система». И в эту опцию сразу сваливаются 30 процентов опрошенных. Добавили один вариант, и сразу 30 процентов сместились! То есть мы перестали мучить людей и спрашивать «А вы за западников или за славянофилов?», «Вы за Путина или за страшный Запад?», «Вы за кровавый режим или за иностранных агентов?»... Появляется вариант: «Да мне плевать, в общем, за кого». И респонденты немедленно туда и сваливаются.

И это, мне кажется, наиболее красноречивая информация из всей презентации, потому что такой прием хорошо показывает подоплеку выражаемых предпочтений. И заодно позволяет неплохо оценить состоятельность такого рода опросов. То, что люди сваливаются во «Всё равно», когда им предлагают такую возможность, – просто частный случай. А общая ситуация с опросами состоит в том, что люди просто предпочитают в них не участвовать. У нас очень низкий уровень участия в опросах, и он продолжает снижаться.

Точно так же россияне продолжают избегать любых политических институтов, включая выборы, публичные слушания, какую-либо гражданскую активность и так далее. Поэтому главная правда, которая из этого вытекает и которая в данном случае хорошо иллюстрируется, состоит в том, что людям в России «всё равно» то, что касается политических проблем.

И сказанное подтверждается главным выводом Кирилла: широкое распространение в обществе авторитарных настроений не более чем иллюзия, миф. Потому что в действительности для того, чтобы в стране существовал авторитаризм, совершенно не обязательно, чтобы у людей были авторитарные наклонности. Более того, авторитаризм, в общем, не на этом держится. Авторитаризм в отличие от тоталитаризма держится на безразличии. На том, что людям всё равно. На том, что людей убеждают: они ни на что не могут повлиять, ни в чем не нужно принимать участие, пожалуйста, сидите дома, ни во что не надо включаться, и так далее. Вот на чем держится любая авторитарная система. Это хорошо объясняет существование той системы, которую мы имеем в России.

И точно так же характерен второй миф, на который указал Кирилл. Это миф, согласно которому Россия – патерналистская страна, где все надеются на доброго барина, а он сразу поможет, будет отвечать за все наши ошибки и всё решит. Но исследования, в том числе наши, показывают, что это не так. Опять же, для того чтобы удерживалась та система, которая существует в России, достаточно, чтобы люди полностью полагались на самих себя, не думали, что им кто-то поможет, не проявляли никакую солидарность, не хотели участвовать ни в каких коллективных движениях и, в общем, занимались исключительно своими делами.

И последнее совсем короткое, техническое замечание. В дальнейшем есть смысл попробовать выделять группы с помощью кластерного анализа. Это хорошая техника, которая позволяет увидеть тенденции в их динамике. Спасибо.

 

Игорь КЛЯМКИН:

Благодарю всех содокладчиков за содержательные выступления. Есть ли желающие продолжить обсуждение? Александр Мадатов, прошу вас.

 

Александр МАДАТОВ (доцент РУДН):

«В опросах общественного мнения ответ во многом зависит от постановки и формулировки вопроса»

Спасибо, Игорь Моисеевич. Хотел бы поблагодарить Кирилла Юрьевича и остальных выступавших. Интересный материал, и проделанный докладчиком анализ показал неоднозначные установки респондентов по отношению к политическим институтам, по отношению и к «особому пути», и к Западу. А состав респондентов бывал один и тот же? То есть те же самые люди в ответе на один вопрос говорили, что они антизападники, а в другом случае высказывались за демократию?

 

Кирилл РОГОВ:

Вы имеете в виду  вопрос об авторитаризме, да?

 

Александр МАДАТОВ:

Нет, там, где было 50 процентов против Запада и 50 процентов за демократию.

 

Кирилл РОГОВ:

Сначала 70 процентов выступали за «сильную руку», а потом 50 процентов за демократию. Это разные вопросы. И стандартная выборка, да.

 

Александр МАДАТОВ:

Я хотел напомнить старую истину, азбучную для социологии: в опросах общественного мнения, как правило, что заложишь, то и получишь. То есть как вопрос сформулируешь, таков и будет ответ. Представьте себе, что какой-нибудь настроенный антизападнически интервьюер опрашивает у семидесятилетней бабушки: «Хотите ли вы жить как на Западе?». И для того чтобы получить нужный ответ, уточняет: «Это когда, например, допускаются однополые браки». Ясно, что такой респондент ответит «Нет, боже упаси!».

Сегодня Запад у некоторых россиян ассоциируется с однополыми браками, с массовым наплывом мигрантов из Африки и с Арабского Востока, с террористическими актами и так далее. Конечно, у части населения это вызывает страх и негативный настрой. Если поставить вопрос по-другому: «Хотите ли вы, чтобы у нас в стране соблюдались права человека, как на Западе, чтобы у нас была независимая судебная система, чтобы у нас была политическая конкуренция и честный подсчет голосов на выборах?», думаю, ответ будет другой, независимо от того, «западники» или «особисты» такие респонденты.

Социализм тоже вызывает разные ассоциации. Если спросить «Вы хотите вернуться к пустым прилавкам, которые были в семидесятые годы?»,  ни один здравомыслящий человек не ответит положительно. То же самое относится к вопросу о «сильной руке». О каком типе личности идет речь в такой формулировке? Это тоже надо, по-моему, в дальнейшем как-то расшифровывать. Спасибо за внимание.

 

Кирилл РОГОВ:

Можно я позволю одну маленькую реплику по этому поводу? Чисто методологическую. Вопрос хороший и справедливый. Именно поэтому я пользуюсь только рядами данных. Почему это важно? Потому что мне в данном случае не важно, что именно подразумевается под сильной личностью. А важно, что в 2001 году респонденты относились к этому понятию так, а в 2008 году вот так. И я говорю только об этих трендах, чтобы избежать разговора о наполнении их содержания, потому что это вне, во всяком случае, социологии массовых опросов. Она не может этим оперировать. Мы можем только предлагать людям некоторые клише и отмечать реакцию на эти клише.

И в этом смысле, я тут и Григорию Юдину отчасти возражу, насчет того что левадовский опросник связан с эпохой поздней перестройки. Мне ценнее, что они задают одни и те же вопросы на протяжении десятилетий. Как бы он ни был сформулирован, это часто один и тот же вопрос, и я вижу, как на конкретное слово меняется реакция.

Если социологи будут менять весь словарь каждые пять лет, то через пять лет у меня возникнет вопрос: «А что тогда имелось в виду? А теперь уже люди по-другому к тем же самым словам относятся». Эта проблема снимается, когда мы говорим о рядах, когда смотрим на долгосрочные тренды. Неважно, что имеют в виду под западниками. Слово «западник» условность, важно количество коалиций вокруг него, о чем вы сами сказали. Если мы соберемся одним кругом западников и скажем, что мы поддерживаем однополые браки, это будет одна коалиция западников, и очень маленькая. Если мы заговорим про другую проблематику, то будет другая коалиция, иначе сконфигурированная.

 

Артем ЗЕМЦОВ:

«Приверженность “особому пути” аморфный индикатор, потому что он фиксирует весьма размытые вещи»

Спасибо большое. Я исследую примерно те же явления, что и Кирилл Юрьевич. Условно мою тему можно определить как влияние социально-демографических и социально-психологических характеристик на авторитарные политические представления современных россиян. И, в принципе, я работаю с теми же базами данных, но использую еще индивидуальные анкеты. На этом материале я сформировал 6 типов политических  представлений; условно обозначу их как авторитарные, в том числе «сильная рука», «особый путь» и так далее. Количественные замеры я сочетаю с качественным анализом, а именно практикую глубинные интервью и спрашиваю, что такое «особый путь», например, в восприятии конкретного респондента.

Вообще, думаю, «особый путь» все-таки довольно аморфный индикатор, потому что он фиксирует весьма размытые вещи. Когда спрашиваешь людей, что они вкладывают в понятие «особый путь», часто слышишь в ответ: «У нас особая культура, у нас народ добрый, терпеливый». И так далее. Но при этом практически в каждом интервью встречается рассуждение типа «Россия – это такая же особая страна, как и любая другая страна, как и любая европейская страна. Да, мы особые, но такие же особые, как и американцы. Такие же особые, как Германия или Швейцария». Это очень важно. Все страны по-своему особые, это нормально. У нас такая же особая культура, как и особая культура, допустим, у немцев.

Поэтому мне представляется более корректным делать континуум, условно опять же, «демократы» и «авторитаристы». На мой взгляд, это может быть и более интересно. Я сам, отталкиваясь от тех же замеров Левада-Центра, проводил глубинные интервью, причем и в больших городах регионального масштаба, и в районных центрах, и в сельской местности.

Вы говорили о снижении уровня патернализма. У меня в 2017 году был замер на ту же тему, к сожалению, единичный, так что я не знаю динамики. Но выявился очень высокий уровень патернализма, больше чем в массовых опросах Левада-Центра. Вообще всё это поразительная фрагментация политических взглядов. Так, один и тот же респондент на пятой минуте интервью говорит, что лучшая форма правления – это монархия и что  «сильная рука» замечательно. А через две-три минуты он же утверждает, что лучшая форма правления – это либеральная демократия. Потом рассуждает, что нам не нужны никакие выборы, а заключает тем, что, конечно, выборы нам важны. Это тотальная амбивалентность представлений, уживающихся в сознании наряду с инфантильностью, о чем писали и Юрий Левада, и его ученики.

Повторю, в таких исследованиях для большей надежности результатов лучше сочетать разные методики. Данные Левада-Центра отражают некий декларативный пласт, который сам по себе, безусловно, важен. Но качественный анализ позволяет определить глубину этих установок и ценностей. Спасибо.

 

Дмитрий КАТАЕВ (член политсовета московского движения «Солидарность»):

«Надо понять, почему при сохраняющемся в обществе уровне поддержки демократических ценностей так низка поддержка политических партий с демократической программой»

Спасибо. То, что рассказал Кирилл Юрьевич, конечно, интересно. Каждый основной показатель в диаграммах находится на высоком стабильном пьедестале – 20 процентов, 30 процентов. И когда происходит смещение на 5 процентов в ту или иную сторону, хочется понять причины этих сдвигов. Кирилл Юрьевич убедительно их раскрыл. Но я представил себе такую вещь: а что если бы те же вопросы задали в 1980 году? Тогда тоже были бы очень похожие пьедесталы. Вы согласны с этим или нет?

Так, если бы опрос тогда провели среди советских чиновников, кто из них сказал бы, что он против демократии? Да почти никто и не сказал бы. Я уж не говорю про справедливый суд, про нормальные выборы – одобрение их само собой разумеется. А между тем то, что нас сейчас наиболее интересует, это результаты голосования на выборах. Отбросим такой фактор как искажения при подсчетах, будем предполагать, что они отражают реальность, эти выборы. Так вот, предпочтения здесь колеблются в гораздо большей степени, чем это выявляется опросами.

В сентябре 2016 года мы были свидетелями того, как популярность демократических партий упала практически до нуля. А уровень предпочтений демократических ценностей, думаю, остался тот же. То есть эти вот пьедесталы сохранили устойчивость. В чем же причина провала демократических партий? Только ли в ошибках лидеров, которые, безусловно, имели место? Или все-таки сказались более глубокие факторы? Очень хотелось бы с этой точки зрения посмотреть на результаты опросов. Спасибо.

 

Евгений КОСОВ (профессор Международного университета в Москве):

«Сегодняшний российский социум слишком примитивен, чтобы использовать для его исследования столь сложные методики»

У меня сложилось впечатление, что авторы подобных докладов, так сказать, микроскопом забивают гвозди. У них точнейшие, потрясающие по тщательности методы. Может быть, где-то для сложных объектов они и пригодятся. Но как можно исследовать вашими точными методами совершенно примитивные вещи? Например, все наши политические дискуссии, на мой взгляд, заключается в агрессивном обмене обвинениями: «Ты фашист!» – «Сам фашист!». Вот и всё.

И еще. Левша у Лескова перед смертью говорит, что англичане давно уже ружья кирпичом не чистят, вот, мол, и нам не нужно. Он что, западник? Надо реалистично оценивать массовый уровень политического сознания. А то в ходе таких рассуждений, какие представлены сегодня, мы прибегаем, пользуясь термином Игоря Моисеевича Клямкина, к интеллектуальному насилию над действительностью. А действительность, то есть наш социум, примитивна.

 

Валентин ГЕФТЕР:

«Социологические опросы не тот инструмент, который существенно способствует пониманию реального положения вещей»

Знаете, меня в отличие от некоторых коллег в данном случае совершенно не волнует, как люди голосуют на выборах. Не в смысле как считают голоса или как на самом деле было, а вообще как предмет анализа. Я в данном случае разделяю известное мнение Юрия Владимировича Андропова, который говорил, что мы не знаем общество, в котором живем. Поэтому хочу сказать про два пункта, которые у меня вызывают, скорее, непонимание, а не возражения.

Первый пункт, и это уже проговорено здесь, тот, конечно, что для меня становится всё очевидней: социологические методы, в первую очередь, такого рода опросы, которые проводятся, в том числе, и Левада-Центром, не тот инструмент, который будет работать на понимание реального положения вещей. Ведь если для изучения ситуации нам нужен адекватный «микроскоп», то опросные методики не дают искомой объективной «карты» данных, с помощью которых можно представить, что именно реально происходит в обществе. Помните, когда-то говорили или надеялись на то, что голосования (местные, региональные, федеральные) дают такую картинку, показывают некий срез того, что происходит. Видимо, мы давно в этом разочаровались. Не только потому, что сложилась такая политическая система, но и в этом инструменте как таковом.

Теперь, мне кажется, возник некий перекос в сторону социологии опросов. Потому, может, что другого нет. И было бы очень важно, чтобы специалисты сказали, есть ли другие способы верификации того, что происходит на разных уровнях, в разных частях социума и так далее.

Второй момент. Я уже коснулся этого в вопросе, и, по-моему, некоторые из присутствующих согласились, что деление респондентов на три большие политико-ценностные группы явно недостаточно для отражения объективной картины. Не могу из-за недостатка времени подробно пояснять это на конкретном примере, хочу лишь напомнить Екатерине Михайловне Шульман, как то, что мы на днях с ней слышали, мало соответствует парламентским и прочим выборным предпочтениям. Это было когда в Общественной палате РФ обсуждалась программа московской реновации.

Неважно, в каком месте и даже о чем было в данном случае обсуждение, а важно, что совершенно иной, чем в представленном нам докладе, спектр разных мнений, совершенно не зависел от того разделения, про которое мы сегодня говорим. Не потому, что это разделение неверно, а просто потому, что разность позиций определяется не столько выборами или иной большой политикой, сколько текущей повседневной жизнью. Имеется в виду не то, какой товар в магазине купить, а все-таки более животрепещущие вопросы для большого числа людей. И мнения при этом не делятся по политико-ценностным водоразделам, по такого рода предпочтениям. Жизнь в социуме, видимо, по-другому устроена.

 

Екатерина ШУЛЬМАН:

Вы знаете, я тут с вами, прошу прощения, раз уж вы ко мне апеллируете, не совсем соглашусь. Разделение на патерналистов и не патерналистов при обсуждении реновации, на котором мы с вами присутствовали, очень как раз заметно. Может быть, левые и правые фланги размываются, но те люди, кто за то, чтобы отдать свои права государству, и те, кто против, это разные группы.

 

Валентин ГЕФТЕР:

Понятно. Вы как раз перекинули мостик к моей реплике. Потому что я говорил о разделе по триаде «социалисты, особисты, западники», которую использовал Кирилл Рогов в своем анализе, а не по другим возможным характеристикам.

И теперь последнее мое замечание. Обратите внимание, что все наиболее интересные, с моей точки зрения, выступления здесь касались не первой части доклада, в которой обобщались результаты  деления по этим трем «политическим» категориям ценностно-партийных предпочтений. Реагировали в основном на моменты, когда на диаграммах демонстрировалась связь изменений в ответах с более дифференцированной по группам респондентов и переменной по времени картиной. Деление здесь проходило по приоритетности разных прав, по относимости к патерналистско-авторитарному жизненному выбору и так далее.

Видимо, надо искать какие-то другие и не столь жестко разделяющие людей типы поведения. Именно поведения, а не ответов в духе такого несовершенного вопрошания, представленного в проанализированном массиве данных, массиве ответов, которые явно индуцированы пропагандой и всем прочим. Понятно, что это далеко не всё, о чем люди думают, но отвечают они то, что от них хотели услышать. Таким образом, мой призыв – в том, чтобы искать все-таки другие «мерки» и «измерительные приборы».

 

Леонид ГОЗМАН:

«Социальная типология определяется далеко не одними политическими взглядами людей»

Спасибо. Хочу начать с комплимента, который кому-то, может быть, покажется странным, но он в моей системе ценностей. Я когда-то придумал для своих студентов в МГУ такое завершение курса политической психологии, который там много лет читаю. Я говорю: «Ребята, если вам, после того как мы встречались, кажется, что вы всё понимаете в этой сфере, то значит мы встречались зря. А если вы поняли, что ничего не понимаете, что это сфера какая-то таинственная, значит мы правильно с вами разговаривали».  Так вот, я хочу сделать комплимент докладчику:  мне стало менее понятна сфера, о которой он говорил. Значительно менее, чем раньше.

Господа, мне кажется очевидным, что «типология» людей, к которой Кирилл обращался при анализе, строится не вокруг политических взглядов. В ее основе целостное мироощущение, которое выражается в том числе и в политических взглядах. А вообще это мироощущение включает в себя представления о человеке, о мире, о себе, эстетические пристрастия и так далее. Разные типы часто опознаются без опросов, мы их просто чувствуем, причем, бывает, по какой-то одной детали. Например, по георгиевской или по белой ленточке. При советской власти мы опознавали людей «одной с нами крови» мгновенно, по знаковой мелочи, и редко ошибались. По эстетическим оценкам, например, которые «тянули» за собой всё – и политические взгляды, и отношение к режиму и прочее.

Потом это стало размываться; узнавать друг друга стало тяжелее. Сейчас, спасибо партии и правительству, мы опять очень хорошо опознаём друг друга по параметру «свой – чужой». Но основные типы, принадлежность людей к которым мы так хорошо чувствуем, не те, на мой взгляд, о которых здесь говорилось. Это что-то другое. «Западник» и «особист», а иногда даже и «социалист» могут уживаться в одном человеке. И высказывание разных позиций может вполне сочетаться с сохранением у оппонентов взаимных симпатий. А вот заявление, что тебе симпатичен, например, Рогозин или Мединский, вполне может повлечь за собой прекращение отношений (мое частное мнение – и правильно!).

Человеческое сознание не обязано быть логичным и непротиворечивым. В этом смысле меня совершенно не удивляет, что, как сказал Кирилл, некоторые «западники» стали голосовать за «Единую Россию», потому что Путин в какой-то момент «стягивал» на себя модернизационный запрос. А еще в 1993 году были проведены замечательные исследования – не помню сейчас, кем именно. Респонденты на фокус-группах говорили, что рыночная экономика, конечно, необходима, только спекулянтов надо давить – они же ничего не делают, просто покупают и перепродают.

Или более жесткий пример. В 1993 году за «Демократический выбор России» проголосовали 36 процентов москвичей, за «Яблоко» – 12 процентов. То есть почти половина активных избирателей столицы проголосовали за партии, которые говорили о важности прав человека, выносили это на свое знамя. В то же самое время более 70 процентов москвичей поддержали первые, мягкие, как теперь понятно, этнические зачистки, которые начал Юрий Михайлович Лужков. И на фокус-группах избиратели ДВР и «Яблока» говорили, что права человека – это, конечно, приоритет, но с «черными» надо же что-то делать… Сами носители этих взглядов никаких противоречий в своей картине мира не видели!

Я только что из Костромы, там у них есть уникальный памятник Ленину. Он стоит на постаменте, который был построен для памятника в честь трехсотлетия Дома Романовых. И это фантастической силы символ. Так и взгляды людей вступают в самые странные комбинации. Спасибо.

 

Кирилл РОГОВ:

Вы затронули очень важный вопрос, можно я отвечу сразу?

 

Игорь КЛЯМКИН:

Только коротко. У вас еще будет возможность отреагировать на выступления коллег.

 

Кирилл РОГОВ:

Во-первых, спасибо за комплимент, что стало непонятно. Это была моя цель, потому что мне самому непонятно. Вы говорили о «типах». В докладе нет типов, там есть коалиция. На типы мы все съезжаем, когда начинаем рассуждать о социологии. Это часто у обществоведов провинциальных проскакивает. Они говорят: «Знаете, россияне вот такие». И вот такой образ россиянин представляется: тут у него это, а здесь у него грудь, а здесь у него наоборот рог . И вот мы должны это всё представить вместе.

Опросы массовые дают нам представление не о россиянине, а о коалициях. Каждый вопрос делит общество совершенно случайным образом. И нет людей, которые подходят под «особистов», «коммунистов» и «демократов».  Таких людей нет вообще.

Что на самом деле происходит, когда людям говорят: «Вы за социализм, вы за западников или за особый путь?». Они решают, что им наиболее отвратительно. И говорят: «Ну, если так, тогда уж за этих». Поэтому там так много «социалистов», потому что опрашиваемые решили: «Правильными мы не можем назвать ни тех, ни других, уж лучше мы скажем вот это». И так в каждом опросе.

Как я пытался показать с авторитаризмом, есть группа, которую можно слегка наметить, а в реальности там сложные переходы от одного к другому. Кто-то убежденный авторитарист. Такие считают, что всех надо давить. Кстати, в группе утверждающих, что нашему народу всегда нужен авторитарный лидер, всегда нужна «сильная рука», присутствуют примерно 18 процентов тех, кто говорит, что России надо двигаться по западному пути.

Может, они тем самым говорят, что в принципе демократия хороша, но с нашим народом это не получится? То есть это коалиция.

И то, что я пытаюсь сделать, это подвергнуть каждую группу некой деструкции с помощью результатов других опросов, чтобы увидеть, какие возникают коалиции. Опросы нам дают возможность сделать такие срезы. Когда их несколько, обнаруживается реальная сложность массового сознания. Так, иной демократ, как только вспоминает про экономику, говорит: «Нет, надо государство вернуть».

Это реальные коллизии, которые опять-таки влекут разнообразные коалиции. Поэтому ответ такой: нет чистых «особистов», моя триада – просто предложенная модель, чтобы мы увидели, какая кристаллизация происходит на этих трех категориях предпочтений.

 

Анатолий ГОЛУБОВСКИЙ:

«Основой для групповой классификации, составленной по результатам опросов, может быть просто реакция людей на определенные слова»

Дискуссия об основаниях для первичной классификации и о понимании специфики выявляемых коалиций отражает различие позиций Григория Юдина и Кирилла Рогова относительно общего качества базисного социологического материала. Это, конечно, очень характерная полемика. Она связана с тем, что формулировки вопросов при массовых социологических процедурах не всегда прорабатываются с лингивистических и социопсихолингвистических позиций. Филологический, я бы сказал, подход, который демонстрирует Кирилл Юрьевич при анализе больших массивов социологических данных, развивает, как мне кажется, развивает методологию их интерпретации. Я имею в виду, что основой для классификации в данном случае стала реакции людей на определенные слова. Не на содержание вопросов и не на формулировки, а именно на слова.

Это современный подход, вернее, подход тех лингвистов, которые рассматривают язык как отражение картины мира. Они анализируют языковые картины мира, состоящие из определенных слов, из понятий, за которыми стоит нечто. Какие-то ценности, какая-то история. И, естественно, порой семантика этих слов меняется. И потому мне кажется совершенно оправданным первичное разделение респондентов по их реакциям на слово «демократия», на слово «советское», на понятие «СССР» и так далее.

Такой подход дает возможность работать даже не с субкультурными группами (такое разделение априори более содержательно в современном мире, чем ориентация на социально-демографические характеристики), а  с группами, определяемыми параметрами картин мира. Вообще картина мира – очень сложная структура, и как раз на основе этих сложностей возникают коалиции, о которых говорил Кирилл. Потому что на основе только одного понятия, которое есть часть картины мира, не может складываться вся ее интегральная совокупность. И такой подход, как мне кажется, поскольку он просматривается на длительном отрезке, дает очень многое. Он выявляет не только то, как меняются представления и ценностные ориентации людей, но и то, как меняется содержание понятий.

И еще один момент. Историк Михаил Давыдов одним из первых заговорил о явлении, которое он называет семантической инфляцией. Когда современный историк, публицист или просто обыватель пишет либо читает какой-то исторический текст, где встречается слово «голод», он имеет в виду под этим совершенно не то, что это слово означало, например, в столыпинские времена. В современном сознании образ голода связан с тем опытом, который получен в ходе беспрецедентно травматичного ХХ века, в результате голодомора и так далее.

Семантическая инфляция проявляется и на коротких отрезках времени. Так, совершенно не факт, что то, что люди понимали под словом «демократия» в 1991 году, они понимают и в году 2017-м. И, естественно, та динамика и те коалиции, о которых говорил Кирилл Рогов, свидетельствуют не только о том, каким образом сосуществуют институциональные предпочтения, но еще и о том, каким образом меняется реальность.

 

Игорь КЛЯМКИН:

Спасибо, больше желающих выступать нет. Содокладчики хотели бы что-то сказать в завершение?

 

Григорий ЮДИН:

У меня короткий комментарий. Разумеется, мы должны использовать какие-то слова, для того чтобы задавать вопросы. Это само собой понятно. Мы же не можем спрашивать без слов! Точнее, можем, но это другие методы: в принципе, нормальное глубинное интервью так и построено. Идеальное глубинное интервью, как говорит один мой коллега, проходит следующим образом. Ты садишься перед респондентом и говоришь ему: «Ну, давайте, рассказывайте». И дальше не произносишь ни одного слова.

 

Екатерина ШУЛЬМАН:

Поэтому лучшие психотерапевты так работают.

 

Григорий ЮДИН:

Да. Так это же и есть фактически психотерапия. Но понятно, что в опросе стандартизированном мы должны задавать какие-то вопросы. Всё дело в том, насколько они предзадают наше видение мира. Совершенно очевидно, что Левада-Центр использует стандартную модернизационную сетку. Есть плохой Советский Союз и есть светлое будущее. Например, надо выбрать один из вариантов ответа на вопрос: «Хотите ли вы, чтобы Россия шла по общему для современного мира пути европейской цивилизации, по своему собственному особому пути или вернулась на путь, которым двигался Советский Союз?». Ну, послушайте, здесь всё понятно! Есть хорошая, современная цивилизация, которая идет вперед. Был ретроградный Советский Союз. И есть еще какие-то странные чуваки, которые решились пойти своим путем.

Действительно, если мы смотрим на эти данные в их динамике, то можем увидеть, как меняется реакция людей на подобные словосочетания. Но это не значит, что такая сетка не предопределяет по-своему наш взгляд на мир. В этом смысле политика – всегда искусство строить коалиции. Чем дольше мы будем смотреть на мир через эту сетку, тем дольше будем мешать себе выстраивать коалиции, которые могли бы что-то изменить. Чем дольше мы будем делиться на «ватников» и «либерастов» и еще каких-нибудь «совков», например, тем дольше мы будем воспроизводить существующую систему.

 

Екатерина ШУЛЬМАН:

Хочу сказать буквально пару слов по поводу прозвучавшей здесь реплики, что исследователи какими-то чрезвычайно сложными методами пытаются исследовать что-то очень простое и примитивное. Тут нельзя не сказать, что нет сложнее предмета для исследований, чем российский социум. Нет ничего загадочней, чем российский респондент, ускользающий, лукавый, отказывающийся вообще говорить, говорящий разное, говорящий то, что, как он думает, ожидают от него услышать. Для того чтобы его сначала изловить, а потом допросить, требуется очень большое исследовательское мастерство.

Российское общество сложно, многосоставно, многокомпонентно и «лаяй», как писал Тредиаковский. Оно и меняется, и трансформируется.   Для меня одно из главных достоинств представленного нам исследования – в попытке траектории этой трансформации каким-то образом отследить. И еще раз обращу внимание на важность термина «коалиция», о чем говорил автор исследования и о чем сейчас сказал Григорий Юдин.

Когда у нас динамика режимной трансформации ускорится, деликатно выражаясь, и мы увидим людей из самых разных категорий, которые будут друг другу, не хочется сказать, на баррикадах камни подносить, но, в общем, в коалиции участвовать, все будут страшно удивлены в очередной раз и начнут говорить примерно так. Мол, как же это, нам же казалось, что это непреодолимые мировоззренческие расхождения. А вот как отлично они в общую коалицию входят! И некоторые из этих людей за смертную казнь, а некоторые  против. И это им совершенно не мешает быть членами одной коалиции. Поэтому два ключевых слова: это «трансформация» и это, действительно, «коалиция». Важна не попытка описать устойчивые типы, а попытка увидеть и  описать эти  движущиеся альянсы. Спасибо.

 

Игорь КЛЯМКИН:

Спасибо. Будем завершать. Сначала Кирилл Юрьевич выступит, потом я  несколько слов скажу, и на этом закончим.

 

Кирилл РОГОВ:

Большое всем спасибо. Я еще раз произнесу небольшую речь в защиту социологии массовых методов, имея в виду одну из стержневых тем обсуждения. Конечно, слова, которые используются, есть определенная сетка действительности, и она что-то меняет. Но проблема главная заключается даже не в том, что мы не умеем формулировать вопросы, проблема заключается в том, что у людей вообще нет на них ответов. То есть вообще. Они об этом не думали, и ответа у них в голове нет. Как мы его ни сформулируем.

Это не связано с тем, что российское общество особенное. Это связано с тем, как устроены люди. Они в отличие от нас об этом не думают. И поэтому, когда мы проводим массовый опрос, мы словно опускаем некую штучку в воду и смотрим, произошло  с ней что-то такое или не произошло. На это реакцию мы можем замерить. Мы не можем выяснить, что люди думают. Иногда кажется, что вот мы сейчас перейдем к качественным методам и все станет ясно. Но, как справедливо здесь было сказано, там получается такая каша, с которой вообще неизвестно что делать.

Люди говорят, что они за либеральную демократию, а через три минуты заявляют, что должен быть очень сильный лидер, и в этом нет ничего уникального. Школа массовой социологии, которую я очень люблю, все время утверждает, что такая неконсистентность, непоследовательность, неструктурированность,  – одно из фундаментальных свойств тех типов, с которыми она, социология, имеет дело. Это большинство – то, что нас всегда интересует больше всего, и оно такое и есть.

Американское общество довольно политизировано, оно хорошо информированное, очень ответственно относящееся к выборам. Все нормально с американской демократией. Однако в исследованиях 1990-х годов выявились и его неконсистентность, и непоследовательность. Например, всегда от штата выдвигается тот же сенатор, который был, и 65 процентов готовы к этому. Он, мол, нормальный, он все время за наш штат, он борется, чтобы у нас что-нибудь было. Вот построили больничку или стадион. Словом, он такой позитивный тип. При этом совершенно нормально, что 65 процентов говорят, он и должен остаться на следующий срок, а при этом его фамилию могут вспомнить лишь 40 процентов. И это совершенно стандартная ситуация.

То есть уровень политической вовлеченности людей настолько низок, что мы себе часто это не представляем и из-за этого неправильно понимаем результаты опросов. Потому что мы думаем, что если люди так сказали, то они это думают. А это не так. Важно, если мы сможем получить какой-то устойчивый ряд и понять, как реакция меняется во времени.

Справедливо было сказано Борисом Макаренко, что у меня преувеличено количество демократов. Конечно, но я не знаю, сколько демократов. И нет такого, на мой взгляд, ответа. Если мы предложим одну альтернативу, у нас разложатся респонденты на демократов и не демократов по одному варианту. Другая альтернатива – получатся другие группки. Если мы упомянем про однополые браки, то получим одну степень поддержки Запада. Не упомянем, получим другую.

Мы много можем замерить с помощью массовых опросов и количественных методов, но с этим нужно действовать осторожно. Как это часто используется в прессе? «Левада» выпустил очередной опрос. 70 процентов россиян не любят селедку, а любят манную кашу. И тому подобное. Это такая чисто журналистская фикция.

А для понимания нужно сложное сопоставление, нужно разбирать, что за чем стоит, что в разных срезах опросы нам показывают, и на пересечении этих срезов что-то такое находить. Более того, я-то все время говорю о том, что у нас сегодня искажены данные, поскольку мы живем в авторитарном обществе и здесь неадекватный элитный дискурс. Как строится политическое взаимодействие? Выходит политик и говорит: «Я за это». Другой говорит:  «Я за это». И человек решает: «А мне этот больше понравился». Вот это политика.

Если у вас нет второго политика, то что вы можете замерить в сложившемся вопросе? Человека спрашивают, за белых он или за красных. Он говорит:  белых не видел уже 17 лет, а красные какие-то бурые. Но пытается сформулировать ответ. Все искажено, вместе с тем если мы скажем, что это неподходящий метод, то какой подходящий? У нас нет другого инструмента.

 

Реплика:

Есть. Мерять то, как люди себя ведут в разных жизненных ситуациях.

 

Кирилл РОГОВ:

Как мерять?

 

Реплика:

Для этого в современном обществе масса инструментов.

 

Кирилл РОГОВ:

В этом есть резон, хотя не думаю, что мы быстро чего-то там достигнем. Быстро выяснится, что там такие же примерно засады. Я очень благодарен, что была воспринята моя попытка показать текучесть, сложность общественного мнения, то, как перенастраиваются коалиции по разным вопросам. Это всё действительно находится в искусственной среде. И невозможно проголосовать за Явлинского, потому что нет никакого Явлинского, нет среды, где есть рынок. Хоть Явлинского пустили на выборы, хоть не пустили, это ничего не меняет.

Для всех гибридных обществ, которые застряли между каким-то переходом куда-то и не переходом, это общая проблема. Одни и те же люди оперируют двумя разными парадигмами и не видят в этом особого противоречия. Они видят, что Навальный хороший парень и что-то достает бедной бабушке. Они знают, что всё должно быть так, как говорит Навальный. Потом они смотрят в телевизор, а там Собянин, хороший мужчина, и они знают, что жизнь устроена так, как говорит Собянин, а не как Навальный. И сейчас они за Собянина.

И здесь нет противоречия, они, напротив, очень рациональны. Они понимают, что сейчас так нельзя, а в принципе так надо. И всё это сосуществует и живет своей такой вот жизнью. Есть еще много вопросов и мыслей, на что можно было бы прореагировать, но я, наверное, на этом закончу. Еще раз спасибо.

 

Игорь КЛЯМКИН:

«Вопрос о том, что могут дать нам сведения о мировоззренческих установках респондентов и их динамике для понимания и прогнозирования политического поведения, представляется мне пока открытым»

Спасибо, Кирилл Юрьевич. На мой взгляд, интересное было обсуждение. Выскажу свое мнение по некоторым темам, которые в его ходе затрагивались.

Григорий Борисович Юдин критиковал вопросы, которые задают социологи. Критика резонная: подсказки к вопросам часто составляются таким образом, что оказываются наводками респондента на тот или иной ответ. Разумеется, это искажает картину мнений. Но в данном случае речь идет о вопросах, которые Левада-Центр вставляет в анкеты с 80-х годов, что позволяет судить о динамике настроений, и я не думаю, что от этого надо отказываться. Доклад Кирилла Юрьевича показывает, что кое-что существенное  в данном случае улавливается.

Интересно, однако, другое. В докладе речь шла о 20 процентах людей, названных докладчиком западниками. 20 процентов – это минимум, бывает и больше. То есть их доля колеблется во времени. От чего зависят такие колебания, чем они вызываются? Очевидно, какими-то большими внутренними и внешними событиями. Такими, скажем, как крымская операция или введение западных санкций. Но эта динамика зависит и от формулировок вопросов. При одних формулировках она одна, при других другая – притом что по содержанию они тождественны или близки.

В 90-е годы, когда я работал в Фонде «Общественное мнение», едва ли не главное что меня интересовало, – это именно разница реакций респондентов на близкие по смыслу формулировки. Почему на одну позитивно реагируют 20 процентов опрошенных, а на другую 30 процентов?  И пришел к выводу: так происходит потому, что люди в обыденной жизни не говорят на языке, который им предлагают социологи. То есть в памяти у них те или иные слова могут наличествовать, что тоже не всегда,  но это не их активный язык. Когда их спрашиваешь про отношение к демократии, авторитаризму, сильной руке, социализму, они отвечают, руководствуясь не смыслом слов, который плохо себе представляют, а некими неизвестными нам образами и ассоциациями, которые слова эти в их сознании вызывают. И потому когда тот же или примерно тот же смысл предлагается им в несколько иных формулировках, реакция оказывается нередко существенно иной.

О том что дело обстоит именно так, можно судить на основании ответов на открытые вопросы, когда варианты ответов не предлагаются, то есть когда респондентам предстоит извлечь эти ответы из собственного интеллектуального багажа. Спросишь, скажем, что они подразумевают под той же демократией, и они говорят порой в ответ нечто такое, что ни придумать, ни вообразить невозможно, предлагая при этом немыслимое количество  версий.

Следующий момент, который я уже упоминал, спрашивая о нем Кирилла Юрьевича, – разительное несоответствие между мировоззренческими  установками, предъявляемыми социологам, и политическим поведением. По крайней мере, в той группе, которую докладчик именует западниками. Помню, что избиратели «Яблока» и СПС в конце 90-х – начале нулевых годов мировоззренчески, по данным опросов, принадлежали в большинстве своем к этой группе, чем существенно отличались от электората Путина. Но при этом большинство сторонников «Яблока» и СПС тоже ориентировались на Путина. И на парламентских выборах такая ориентация давала о себе знать, что нагляднее всего проявилось в успехе СПС в 1999 году (третье место с более чем 8 процентами голосов), когда партия политически присоединилась к Путину и поддержала его курс. Так что вопрос о том, что могут дать  нам сведения о мировоззренческих установках респондентов и их динамике для понимания и прогнозирования политического поведения, представляется мне  пока открытым.

Тем не менее, еще раз поддержу Кирилла Юрьевича, колебания мировоззренческих установок, их зависимость от тех или иных событий в стране и мире представляет интерес независимо от того, влияет ли динамика этих установок на политические ориентации и электоральное поведение. То, что почти не влияет, – тоже важно знать, это одна из особенностей российского массового сознания. А может ли влиять и будет ли влиять, покажут будущие социологические опросы, и было бы полезно, думаю, если бы Кирилл Юрьевич свою работу продолжил.

И в заключение о том, о чем уже говорил вначале и о чем до меня говорила Екатерина Михайловна Шульман. О своеобразии российского социума, установки и настроения которого плохо улавливаются социологическими опросами, и потому картина, которую предъявляют нам социологи, не бог весть какая адекватная. Да, это так. Но тут многое зависит все же и от исследовательской методики. Что я имею в виду?

Если, скажем, людей спрашивать о том, хотят ли они видеть свою страну могучей военной державой, то подавляющее большинство ответят, что хотят. Так сегодня, но так было и раньше. Но если респондентам предложить дилемму: могучая держава или высокий уровень благосостояния, то результат получится совсем другой. И может оказаться, что при таком подходе там, где никакой заметной динамики, – в том числе и под воздействием больших событий, – не обнаруживается, она имеет место быть, причем очень выразительная.

Это не умозрение, об этом свидетельствуют реальные опросы. Так, в 2001 году, выбирая между военной мощью и благосостоянием, лишь 24 процента опрошенных отдали предпочтение военной мощи, а благосостоянию, соответственно, 76 процентов при отсутствии затруднившихся ответить. А в 2014 году, по данным того же Левада-Центра, пропорция стала совсем иной – 48:47. Опрос проводился после завершения крымской операции, в политической и психологической атмосфере, которая этому событию сопутствовала.

Российское массовое сознание – сложный феномен. В нем слабо проявлена рациональная составляющая, оно плохо ориентируется в мире абстрактных понятий, включая широко используемые в информационном поле, но в нем можно обнаружить сформированные долгим опытом установки, нередко взаимоисключающие. Вместе с тем при желании можно обнаружить и приоритетность тех или иных установок, равно как и ее изменчивость под влиянием происходящих в стране и мире процессов.

На этом завершаем. Благодарю Кирилла Юрьевича за интересный доклад, благодарю содокладчиков и других участников дискуссии за содержательные выступления. Всем всего доброго.





комментарии (3)

shusharin 13 июля 2017 18:47:26 #
https://www.facebook.com/notes/%D0%B4%D0%BC%D0%B8%D1%82%D1%80%D0%B8%D0%B9-%D1%88%D1%83%D1%88%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%BD/%D1%84%D0%BE%D0%BD%D0%B4-%D0%BB%D0%B8%D0%B1%D0%B5%D1%80%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B0%D1%8F-%D0%BC%D0%B8%D1%81%D1%81%D0%B8%D1%8F-%D0%BE-%D1%80%D1%83%D1%81%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%BC-%D1%82%D0%BE%D1%82%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D1%82%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%B7%D0%BC%D0%B5/1692887704072771/
shusharin 14 июля 2017 01:42:16 #
«Доклад »Либеральной миссии" — рассказ о том, из какой ценностной и смысловой каши вырастает русский тоталитаризм.
«Есть довольно сложная конфигурация, которая неоднозначна. В разных ситуациях, в разных контекстах могут возникать разные констелляции, разные коалиции, – как в пользу западной демократической модели, так и в пользу каких-то альтернатив. Эти коалиции возникают ситуативно, под воздействием разных факторов, но некоторые элементы динамики достаточно устойчивые и не зависят даже от таких ситуаций, как с Крымом, или каких-то других.»
То есть констатируется ценностная и смысловая атомизация, причем на уровне личности. И все совершенно однозначно: если «ситуация с Крымом» не влияет на настроения населения, его можно считать консолидированным и сплоченным в главном
Название доклада: «Явное и скрытое. Долгосрочные институциональные предпочтения россиян как фактор политической динамики». Динамика эта такова, что никаких сомнений в направлении эволюции русского политического устройства не оставляет, что бы по этому поводу ни говорили авторы сказок о несуществующем гражданском обществе. У них фантазии, а у реальной динамики — факты. И ценностно-смысловая, идентификационная атомизация социума полностью соответствует тоталитарному вектору развития."
Подробнее здесь: https://www.facebook.com/notes/%D0%B4%D0%BC%D0%B8%D1%82%D1%80%D0%B8%D0%B9-%D1%88%D1%83%D1%88%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%BD/%D1%84%D0%BE%D0%BD%D0%B4-%D0%BB%D0%B8%D0%B1%D0%B5%D1%80%D0%B0%D0%BB%D1%8C%D0%BD%D0%B0%D1%8F-%D0%BC%D0%B8%D1%81%D1%81%D0%B8%D1%8F-%D0%BE-%D1%80%D1%83%D1%81%D1%81%D0%BA%D0%BE%D0%BC-%D1%82%D0%BE%D1%82%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D1%82%D0%B0%D1%80%D0%B8%D0%B7%D0%BC%D0%B5/1692887704072771/
alisa 05 ноября 2017 18:52:46 #
Антимонопольные конфликты являются типом борьбы конкурентов, между участниками одной сферы, или государственными органами, осуществляющими надзор за работой в этой области.
Органы власти разными путями пытаются решить такие споры правовыми методами, из-за этого, несоблюдение ст.5 ФЗ «О защите конкуренции» грозит реальным наказанием, но быстрый рост этого вида законодательства poiskzakona.ru/

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика