Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Публикации

Рынок Свободы / Цена Свободы

25.01.2019
Марси Шор, историк (Associate Professor of History, Yale University) и писатель.

Либеральные историки США – о возвращении к философским основаниям свободы и реморализации современной политики.


Когда я рассказываю американской аудитории про Евромайдан, то меня часто спрашивают что означает «Революция Достоинства». Почему именно «достоинства»? Я, в свою очередь, отвечаю обращаясь к Иммануилу Канту (который провел всю свою жизнь в городе Кёнигсберге, ныне Калининград). Это давняя Центрально-Европейскай традиция: когда мир начинает пугать и казаться зловещим, кто-то же должен выкрикнуть: «ZurückzuKant!» / Назад, к Канту!  (В 1981 году польский философ Лешек Колаковский написал эссе «Зачем нам нужен Кант?», в котором он прекрасным образом объясняет почему этот импульс к провозглашению лозунга «ZurückzuKant!» абсолютно оправдан в темные времена).

Что имеет в виду Кант, сопоставляя «цену» и «достоинство»? В «Основах метафизики нравственности»  (GrundlegungzurMetaphysikderSitten) он объясняет: «То, что имеет цену, может быть заменено также и чем-то другим, эквивалентом; то, что выше всякой цены и, стало быть, не допускает никакого эквивалента, обладает достоинством».

В этом - основоположение этики Канта: Человек – личность – не имеет цены. Личность невозможно заменить или обменять. Затем следует категорический императив Канта: всегда относиться к человеку как к цели, но не как к средству.

*                          *                          *

Перед тем, как я обращусь к «Революции Достоинства», я хочу еще раз взглянуть через Атлантический океан на мою родную страну, отчасти из-за того, что не хочу, чтобы мои слова звучали ложным допущением, что категорический императив Канта нарушается лишь в пост-социалистических странах, таких как, скажем, Украина. С другой стороны, я не хочу необоснованно допускать, что страны с глубокими традициями демократии и либерализма, как, скажем, США, имеют какой-то магический иммунитет от нарушения кантовского императива. У них его тоже нет.

Прежде всего, я делаю это отступление, потому что как американка, даже больше, как американка чье внимание в основном было сосредоточено где-то за пределами родины, я с недавних пор нахожу невозможным отвести взгляд от событий происходящих в моей собственной стране. Я чувствую ответственность за то, что происходит в Америке. Я принадлежу к обществу, которое выбрало на демократических выборах (какими бы неидеальными они ни были) – мерзкого и подлого президента.

Недавно президент США объявил политику «нулевой толерантности» по отношению к иммигрантам. Это попытка перенаправить вполне понятную неудовлетворенность многих американцев в гнев на и без того маргинализированных мигрантов.  Средние американцы постоянно борются, и часто безуспешно, за рабочие места, - чтобы содержать свои семьи, чтобы найти дом, чтобы оплатить медицинское страхование, чтобы дать детям образование. Легко понять, почему политические лидеры поддаются соблазну переложить вину за страдания американцев на «Других» – на чужаков, мигрантов, людей, которые по-другому выглядят, которые приехали из других стран, которые говорят на других языках. Поиск козла отпущения - не модерное и даже не постмодерное изобретение. Это совсем не ново. Переложить вину на «Другого» – весьма эффективный способ отвлечь внимание от собственных политических структур, политических практик и коррупции, которые являются реальными причинами страданий граждан Америки.

Граница между США и Мексикой стала пространством особого внимания. Во время избирательной кампании нынешний президент обещал своим избирателям построить исполинскую стену вдоль американо-мексиканской границы, а также принудить Мексику ещё и заплатить за неё. Конечно же это было обещание, которое невозможно выполнить. Такая стена будет стоить десятки миллиардов долларов, и по понятным причинам Мексика уж точно не будет за нее платить.

Итак, не будучи способным получить деньги от Мексики президент потребовал от Конгресса выделить 25 миллиардов долларов, чтобы построить ее.  

Тем временем граждане центрально-американских стран (Гватемалы, Гондураса и Сальвадора), бегут от насилия в своих странах. Люди, многие из которых были свидетелями бандитского насилия, в котором погибли их родные, отчаянно пытаются самостоятельно преодолеть сотни километров через Мексику, в невозможных условиях, часто с детьми, лишь для того, чтобы добраться до США и попросить убежища.

Прошлой весной администрация президента инициировала новую политику: когда беженцы пересекают границу, сотрудники иммиграционной и таможенной полиции США забирают их детей. Пограничники вырывают перепуганных двух-, трех-, четырех-, и пятилетних детей из рук матерей, помещают их в клетки, и отправляют в специализированные «центры содержания под стражей», зачастую находящиеся в сотнях километрах от границы и «мест содержания» их родителей. Бывает, что детей не моют, не дают им достаточно воды и еды. Бывает, что эти «центры содержания под стражей» не обогреваются. Иногда в них невыносимо жарко. Правительство достаточно быстро обнаружило, что не знает, где находятся чьи дети. Многие дети слишком малы и еще даже не разговаривают. Бывали случаи, когда родителей депортировали без детей. Генеральный прокурор объявил эту практику «разделения семей» «жестким сдерживанием» – предостережением беженцам: не ищите убежища в США.

Позднее сам президент пояснял такую практику другим мотивом: шантаж. Эти травмированные дети – заложники. Он их использует, чтобы очернить политическую оппозицию, а конкретнее – Демократическую партию в Конгрессе: дайте мне 25 миллиардов долларов на строительство стены с Мексикой (и вообще все что мне заблагорассудится), и тогда я может быть и верну этих детей родителям.

Это бесстыдно обнажает факт, что к этим детям относятся как к вещам. Они—пешки, инструменты давления в политической игре с высочайшими ставками. Им не гарантировано достоинство, но назначена цена.

Сотрудники иммиграционной и таможенной полиции США действуют в соответствии с принципами произвола: они могут делать все, что захотят. Они могут разговаривать с вами, как пожелают. Они удерживают вас столько времени, сколько пожелают. Они могут кормить вас или не кормить, давать вам воду или нет. Они могут заставлять вас мерзнуть. Или нет. Вы беспомощны. Правил никаких нет. Царит произвол; они ведут себя так, как им вздумается, как взбрело им в голову сегодня. Вы во власти их капризов.

В июле 2018 я навещала друзей в Варшаве и пыталась объяснить им, насколько ужасно и невыносимо то, что происходит у нас. Я постоянно повторяла одну и ту же фразу: «Это все просто не укладывается в голове». Один из моих друзей ответил мне на это: «Укладывается, к сожалению. Мы уже переживали подобное. Есть опыт».

Но давайте вернемся к «Революции Достоинства» и к вопросу американской аудитории: почему достоинства? Достоинство, как я часто объясняю, возникает как оппозиция произволу (слово, которое достаточно сложно перевести на английский). Я объясняю его на английском как самоуправство (произвольность действий) в контексте тирании, своенравия или своеволия. В эссе 1940 года под названием «“Илиада”, или поэма о силе» французский философ Симона Вейль определяет силу как «…то, что превращает в вещь каждого, на кого она воздействует. Действуя до своего предела, сила делает человека вещью в самом буквальном смысле: она делает его трупом». Произвол является составным элементом силы.

«Революция Достоинства» указывает на «достоинство» в кантианском смысле: достоинство противопоставляется «цене» – и оно противопоставляется продажности.

В декабре 2014 года в Киеве я познакомилась с двумя молодыми людьми из тех, кто вступил в отряды самообороны во время Евромайдана. Потом они отправились на войну, и сражались в боях за Донецкий аэропорт. В ходе нашей беседы было заметно, что им сложно подобрать слова - вкладывать в них свои чувства и мысли. Они постоянно возвращались к темам цены, покупки и продажи – к идее продажности (еще одно слово, не имеющее точного эквивалента в английском языке). «Они все продаются», - говорили они мне. Они тщились найти пространство, группу, страну, которая–по их мнению – «не продастся». И повторяли мне одну и ту же фразу: «нас не купишь».

Так что «достоинство» в «Революции Достоинства» означает субъективность, индивидуальность – тo есть,  личность которая не может быть куплена и не продается. Достоинство–это бунт против продажностии против произвола, смысл которого - в отношении к человеку как к объекту, а не к субъекту.

*                          *                          *

Для Канта ценность человеческого достоинства должна быть безусловной, абсолютной и априорной – то есть, предшествующей опыту.

Свобода  при этом не может быть абсолютной ценностью – по крайней мере не вступая в противоречие сама с собой.

Для британского философа семнадцатого века Томаса Гоббса свобода и защита всегда находятся в состоянии взаимной нейтрализации: одно может быть достигнуто только ценой другого. Гоббс оставляет нас в ситуации или/или: либо мы выбираем свободу, либо мы выбираем защиту – таким образом, совершая выбор в пользу выживания. Гоббс считал, что нам стоит выбирать защиту.  Философы 20-го века, такие как Исайя Берлин и Лешек Колаковский, подходили к этому вопросу с меньшим радикализмом - все же с трезвым пониманием того, что некоторые хорошие вещи естественно противостоят другим хорошим вещам. К примеру, не бывает такой вещи, как одновременное максимизирование и свободы, и защиты. Колаковский объясняет в своей работе 1958 года «Похвала непоследовательности» – закон о непротиворечивости применим разве что к правде (истине), но не к ценностям.  Ценности зачастую могут находиться в конфликте друг с другом.

В частности свобода, как отмечает Колаковский, может иметь собственную диалектику. Она в состоянии отрицать саму себя: свобода для всех может быстро превратиться в угнетение слабых сильными.

Свобода слова является ценностью. Эта свобода является очень важной для меня, как писательницы. Тем не менее, я не уверена в том, что свобода слова является ценностью исключающей другие ценности. Я думала об этом когда смотрела дебаты кандидатов в ходе номинации в президенты США от Республиканской партии в сентябре 2015 года. На них выступал мужчина, который в скором времени был провозглашен президентом США. Он высказывался против вакцинации детей, утверждая, что вакцинация вызывает аутизм.

Не существует достоверных научных доказательств того, что вакцинация вызывает аутизм. Ученые и врачи имели полное право свободно выражать свои мысли и они-таки высказывали свои соображения против необоснованной теории, связывающей вакцинацию с аутизмом. Тем не менее, утверждение сделанное кандидатом в президенты США во время транслируемых на всю страну дебатов Республиканской партии не могло не быть авторитетным для большой части американского населения. Промежуточным результатом подобного утверждения со стороны уже действующего президента стали тысячи (или десятки тысяч, или сотни тысяч) родителей, которые решили не вакцинировать своих детей. В будущем, когда это немалое число детей впервые столкнется с какой-то из болезней,  - они инфицируют других детей (к примеру новорожденных, которые еще слишком крохотны для вакцинации, а значит особенно уязвимы). И какая-то часть из этих детей не выживет от соприкосновения с серьезной болезнью. Иными словами: в конкретном случае ценой свободы слова одного человека становятся смерти детейот болезни.

Вполне разумно рассматривать свободный рынок как ценность, но, опять же, не такую, которая исключает все остальные. Попытка реализовать идею о коммунизме воплотилась в политическую систему, более напоминающую антиутопию, чем утопию. Ценить частную собственность теперь кажется не столь уж бессмысленным: право фермеров иметь собственную землю и инвентарь, право предпринимателя открывать кафе, сапожника работать на себя в собственной мастерской, дизайнера одежды открывать частный магазин. Тем не менее эта свобода так же имеет собственную диалектику. К примеру, множество тюрем в США сегодня, вместо того чтобы принадлежать государству, являются коммерческимичастными предприятиями. Они подписывают контракты с правительством, а то, в свою очередь, становится обязанным предоставить тюрьмам конкретное число заключенных. Будучи коммерческими предприятиями, заинтересованными в прибыли, частные тюрьмы становятся стимулом для создания преступников. Результатом такого «стимулирования» стало не только беспрецедентное количество заключённых в американских тюрьмах, но и полицейская культура провокации в особенности в бедных афро-американских районах. США, на сегодняшний день имеют наибольшее в мире количество заключенных на душу населения. Более того, сама система откровенно непропорционально ориентирована на темнокожих американцев.

Свободу (право) на самооборону — тоже можно считать ценностью.

В США это право трактуется как свобода владения оружием – которая ныне означает свободу фактически каждого совершеннолетнего зайти в гипермаркет и купить там зубную пасту, футбольный мяч и полуавтоматическое оружие («универсальный шоппинг» - как твердит нам реклама). Сегодня американцы имеют на руках приблизительно 265 миллионов единиц огнестрельного оружия, то есть в среднем более одной на совершеннолетнего. Между тем, массовое присутствие оружия в повседневной жизни означает, что отделения скорой помощи постоянно заполняются жертвами перестрелок, а для школьников организовывают специальные учебные тревоги, чтобы подготовить их к возможной стрельбе в классах. В США подросткам все чаще приходится хоронить своих друзей. Только в 2017 году зарегистрировано 61,804 случая насилия с применением оружия в США, 15,636 человек погибло. Как бы то ни было, я могу абсолютно свободно зайти в супермаркет и купить там огнестрельное оружие, а также кофеварку, пляжное полотенце и витамины для детей в форме желейных мишек.  Однако цена такой свободы –  небезопасность улиц. Я не смогу спокойно пройти по улице до ближайшего магазина после захода солнца. Я волнуюсь за своих детей каждый день, отвозя их в школу. Ведь в 2012 году, всего в каких-то 30 километрах от моего дома, в начальной школе были застрелены 26 человек, среди которых было двадцать детей 6-7 лет. Прав был Антон Чехов по поводу оружия: «нельзя ставить на сцене заряженное ружье, если никто не имеет в виду выстрелить из него». Как выясняется, чеховское ружьё— инсайт  не только про театральную сцену, но и про повседневную жизнь.

Но наши политические лидеры крайне редко читают Чехова.

Так же нечасто они читают Фрейда. Нынешний президент США заманил в ловушку избирателей, выдав им лицензию на проявление ярости и ненависти, – тем самым демонстрируя вседозволенность. Забудьте про политкорректность! Сегодня, мужчина, желающий изнасиловать первую встречную на улице, может заявлять об этом в полный голос, без стыда.

Фрейд, в книге «Недовольство  культурой»[1] объясняет нам, что цена цивилизации есть подавление: цивилизация требует от нас подавлять естественные инстинкты – универсальные влечения, которые он называл Эрос и Танатос, похоть и агрессию. Свобода от этого подавления является подлинной свободой – за которую, объясняет Фрейд, мы платим малую цену разрушения цивилизации.

*                          *                          *

И все же – «Назад к Канту».

Назад к радикальной свободе, которая может вернуть нам почву под ногами.  Свобода для Канта – это, прежде всего, свобода воли, которая является необходимым условием нравственности. По этой причине надо чтобы такая свобода принималась за аксиому, - несмотря на то, что она не может быть доказана. Кант прямо говорит нам об этом.

Нужно принять свободу воли за аксиому, для того, чтобы приобрести и усвоить собственную субъективность – т.е. принять идентичность рациональных существ как существ, обладающих достоинством. Свободная воля создает пространство для нравственного выбора.

Во времена Солидарности в Польше, Адам Михник постоянно настаивал на субъективности (podmiotowość). Он применял концепцию кантианской свободной воли в конкретных условиях коммунистической Польши: в 1980-х он призывал своих сограждан жить «как будто они являются свободными людьми в свободной стране» – это значит: жить будто бы каждая личность является автономным субъектом со свободной волей и может нести ответственность за собственные действия, независимо от любых социальных или политических ограничений.

«Мы все несем ответственность», - провозглашал лидер Солидарности Лех Валенса, стоя у ворот Гданськой судоверфи после подписания Гданського соглашения (Porozumieniesierpniowe) в августе 1980-го года.

В 2014-м год в Польше я беседовала с другом-историком о Евромайдане, и он сказал мне: «Субъективность... Я не слышал этого слова со времен Солидарности».

                            *                          *                          *

Наибольшим смыслом у Канта обладает свобода воли: она наделяет нас достоинством полноценного нравственного субъекта. Такой вид свободы, говорит нам Ханна Арендт, принадлежит только человеку; она «была создана тогда же, когда был создан человек, но не ранее».

В момент действия наши действия входят в сферу казуальности; то есть мы теряем контроль над последствиями действия,ибо последствия эти - безграничны. «Причина по которой мы никогда не можем с уверенность предсказать последствия и результат любого действия, - отмечает Ханна Арендт, - в том, что действие попросту не имеет конца. Процесс одного единственного действия буквально может пережить все времена до самого конца существования человечества». Арендтобъясняет нам, что это происходит из-за «безграничности взаимосвязанностей человека».

Но моральными субъектами нас делают не последствия наших действий, а скорее наша способность выбора действий на основе чувства морального долга. Это означает две вещи: во-первых, нужно спрашивать себя, можем ли мы желать, чтобы максима наших действий становилась универсальным законом – то есть задаваться вопросом: хотели бы мы, чтобы все действовали так же, как мы собираемся поступить сейчас? И во-вторых, нужно относиться к человеку как к цели, а не как к средству.

В любом случае, действие предполагает начало. Оно имеет качество натальности[2]. Для Ханны Арендт «чудо, которое спасает мир… от его нормального, ‘естественного’ разрушения» – это натальность, которая является человеческой способностью начинать все сначала.

Евромайдан напомнил нам, что революция дает именно такую возможность - делать выбор, приводя в действие что-то новое.

И еще одна мысль… Философы давно размышляют над проблемой темпоральности, времени, и, в частности, над проблемой нынешнего момента, с его «точечностью», которую невозможно схватить и рассмотреть. Актуальный момент не имеет продолжительности. Для французского философа Жан-Поля Сартра актуальный момент не является моментом длящегося времени. Он – его граница. Перед нами – граница между царством фактичности – т.е. тем, что попросту есть, что уже случилось и не может быть изменено – и царством трансценденции – т.е. возможностью выйти за пределы того, что было и кем был – или была  - я до сего момента. Для Сартра mauvaisefoi– «недобросовестность» – было непризнанием этой границы между фактичностью и трансценденцией. Вести недобросовестную жизнь для него означало проектировать фактичность в будущее, и, таким образом, отрицать возможность – а потому и ответственность – перехода за пределы того, что есть.

В повседневной жизни нам чаще всего не удается признавать наличие границы между фактичностью и трансценденцией. Революция обозначает эту границу, освещая актуальный момент. Она настаивает на том, чтобы мы уловили настоящее как Augenblick, как момент выбора, чтобы мы осознали себя как люди, обладающие достоинством. Этот Augenblickэто момент нашей величайшей свободы и величайшей ответственности.

Возможно, уроком «Революции Достоинства» является напоминание именно об этой свободе: мы можем обуздать настоящее, преодолеть то, что было раньше, выходя за рамки того, кем были до сих пор. Мы можем – даже если этот свет, озаряющий границу включается крайне редко, вспыхивает и исчезает в мгновение ока.

Перевод – Евгений Монастырский



[1] “Недовольство культурой” - известная книга Фрейда, изданная в 1930 году. По-немецки  -”Das Unbehagen in der Kultur”,  тогда как ванглийскомпереводе - “Civilization and Its Discontents”.

[2] Считается, что Ханна Арендт предложила термин natality(«рождаемость») в качестве противопоставления термину mortality(“смертность”). “Натальность” означает и то, что человек рождается (рождается как смертное существо), и то, что человек может рождать ­– явиться чему-то началом. В русском переводе VitaActiva термин переведен как «рождаемость». См.: Арендт Х. VitaActiva, или О деятельной жизни / пер. В.В. Бибихина. – СПб.: Алетейа, 2000





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика