Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

1994-й и другие годы. Шаги вперед, шаги назад

19.03.2019
В Фонде «Либеральная миссия» прошел традиционный Круглый стол, приуроченный ко дню рождения Б.Н. Ельцина. В проведении этих ежегодных мемориальных встреч участвуют Ельцин Центр и Фонд Ельцина. Вечера проходят в форме дискуссий, объединенных в цикл «Перебирая наши даты: памятные события  90-х в политической жизни России и ее первого президента Б.Н. Ельцина». Разговор на этот раз шел главным образом о 1994 годе. Какие политические и экономические достижения 25-летней давности сохранили свое значение? Что не удалось воплотить в жизнь? Какие просчеты были тогда допущены? Как отразились на судьбе проводимых реформ не решенные ранее проблемы? Своими воспоминаниями делились участники ключевых событий – Михаил Краснов, Андрей Нечаев, Сергей Красавченко, Борис Салтыков, Яков Уринсон, Петр Филиппов, Федор Шелов-Коведяев и другие. Вел Круглый стол помощник Бориса Ельцина в 1994–1997 годах, президент Фонда прикладных политических исследований «ИНДЕМ»Георгий Сатаров.

Георгий САТАРОВ:

Дорогие друзья, давайте начинать. Евгений Григорьевич Ясин попросил меня провести наш сегодняшний Круглый стол. Я очень волнуюсь, поэтому начну не совсем традиционно… Первого февраля, в день рождения Бориса Николаевича, я вышел утром из дома, чтобы, как делаю это каждый год, поехать на Новодевичье кладбище, положить цветы на могилу. Но крыльцо было покрыто мокрым льдом, я упал и, хотя, слава богу, отделался лишь сильными ушибами, остался дома. Поэтому у меня появилось время, и я написал текст, который разместил в Фейсбуке. Там, в частности, есть такие слова: «Я знаю о его ошибках больше, чем те, кто предъявляет ему претензии. Но мне легче: я соизмеряю их со своими ошибками. А их я анализирую и пытаюсь понять больше 20 лет, с тех пор как расстался с кабинетом в Кремле. Поэтому мне легче видеть его достоинства. Я уверен, что история и люди воздадут ему должное».

В ту ночь мне приснился сон, будто ко мне невозмутимо подходит жена и говорит: «Тебя Борис Николаевич», – и протягивает телефон, вот этот… Я мгновенно проснулся, а потом узнал, что должен вести эту дискуссию.

Я до сих пор не понял, почему Ельцин мне звонил. То ли потому что я не пришел на кладбище. То ли потому, что написал этот пост в Фейсбуке. То ли потому, что должен вести это обсуждение…

Не уверен, к сожалению, что предстоящая дискуссия мои сомнения развеет. Но в наших силах сделать разговор не формальным. Итак, у нас намечены три темы. Перечислю их. 1990–1993 годы: новые задачи – старая Конституция. Экономические реформы в 1994 году: победы и поражения. И внешнеполитические достижения 1994 года – «Партнерство ради мира» в рамках НАТО, «Соглашение о партнерстве и сотрудничестве» с Евросоюзом. В чем их значение тогда и теперь?  

По каждой из тем есть интересные выступающие. Предлагаюпредоставить по 20 минут каждому из основных докладчиков и по 5 минут остальным участникам дискуссии. Нет возражений? Спасибо большое. А теперь, поскольку у нас, как вы знаете, такие встречи проводятся совместно с Фондом Ельцина и Центром Ельцина, я передаю слово заместителю директора Фонда Б.Н. Ельцина Евгению Степановичу Волку.

 

Евгений ВОЛК:

«Можно сказать, что Ельцин стал врагом для тоталитарного режима еще до своего рождения»

Рад приветствовать участников нашего традиционного Круглого стола от имени Ельцин Центра и Фонда Ельцина. Замечательно, что из года в год в гостеприимных стенах «Вышки» собираются соратники первого Президента России Бориса Николаевича Ельцина, эксперты, которые интересуются и занимаются историей эпохи Ельцина. Каждый раз у нас есть возможность пообщаться, поговорить о важных вехах 90-х годов, постараться опровергнуть мифы, которые бытуют в средствах массовой информации и в публицистике, а иногда даже в серьезных исторических трудах. Сегодня, как и обычно, мы сконцентрируемся на событиях вроде бы и близких, и далеких. Большинство из нас были их свидетелями и даже участниками, помнят о них.  Хотел бы передать всем приветствия от Наины Иосифовны и Татьяны Борисовны. Они знают, что мы сегодня собрались здесь почтить память о Борисе Николаевиче, желают, чтобы наш Круглый стол прошел содержательно и успешно.

Скажу немного вне обычных рамок приветственного слова.  Ельцин – это действительно историческая фигура, причем фигура мирового масштаба. Все мы знаем Бориса Николаевича больше как политика, который вышел на всероссийскую арену в конце 80-х годов ХХ века и был первым президентом России в течение 90-х. Меньше знаем о том, как он шел к вершинам власти. Между тем ряд событий, которые сопутствовали жизни Ельцина, имеют решающее значение для его понимания как исторической фигуры. 89 лет назад, вот в эти самые первые числа февраля 1930 года, в уральской деревне Бутка, где через год родился Борис Ельцин, началась коллективизация. Можно сказать, что еще до рождения Ельцин стал врагом для тоталитарного режима. Ведь его ближайшие родственники были подвергнуты репрессиям. Первым же решением местной власти было составление списка лиц, подлежащих раскулачиванию, конфискации имущества и высылке. Так вот, в этот список были включены оба деда Бориса Николаевича – и Игнат Екимович Ельцин, и Василий Егорович Старыгин. Фактически вся семья была лишена крова и выслана. Родись Ельцин на год раньше, возможно, он не выжил бы в тех тяжких условиях.

Испытания,  выпавшие  на долю семьи Ельциных в 30-е годы, безусловно, наложили неизгладимый отпечаток на личность Бориса Николаевича. Думается, что его биографам еще предстоит понять, какое влияние оказала коллективизация и сопутствовавшие ей социальные катаклизмы на становление Ельцина как человека и политика.

Сегодня будет обязательно сказано о том, какой вклад внес Борис Николаевич в становление новой демократической России. В прошлом году исполнилось 25 лет российской Конституции. И ее разработка, и принятие, и ее правоприменительная практика в течение 90-х неразрывно связаны с личностью первого президента России Бориса Николаевича Ельцина.  Вполне закономерно, что выступление Михаила Александровича Краснова будет посвящено этой теме.

 

Георгий САТАРОВ:

Спасибо, Евгений Степанович. Переходим к основным выступлениям. Пожалуйста, Михаил Александрович! Напомню, что профессор Краснов специалист по конституционному праву, в 1995–1998 годах он был помощником президента по правовым вопросам.

 

Михаил КРАСНОВ:

«Реформаторам во главе с Ельциным пришлось решать совершенно новые задачи при старой конструкции власти»

Спасибо. Меня до сих пор не оставляют равнодушным обидные слова в адрес Бориса Николаевича. Они произносятся даже теми, кто отнюдь не является сторонником нынешнего режима. Я понимаю, что любому народу свойствен, как говорят психологи, экстернальный локус контроля: «Всегда виновата власть, но не мы». Другое дело, что степень этой виноватости везде разная. Наверное, минимальная она у швейцарцев, где на «каждый чих» проводят референдумы. А вот в постсоветской России она огромна.

И вот что интересно. Когда Ельцин был еще в опале у Горбачева, то даже вроде бы компрометирующие эпизоды из его американской командировки (кажется, в 1987 году) не влияли на его популярность. А потом, начиная где-то с 1992-го, каждое лыко было в строку. И наоборот, никакие компрометирующие факты не влияют так уж сильно на популярность нынешнего лидера. Значит, народ волнует не столько «моральный облик» президента, сколько нечто другое.

Что же? В коротком выступлении не скажешь всего. Но, если выделить главное, им окажется то, что Эмиль Паин называет имперским синдромом, а Дмитрий Тренин – великодержавным сознанием. Разумеется, это свойственно не всему народу, но явно большинству. Понятно также, что во многом это результат телепропаганды. Однако сама она все-таки, скорее, ответ на массовый запрос. Этот запрос был скрыт в конце 80-х – начале 90-х годов. Вытеснен на второй план пустыми прилавками, затем гиперинфляцией, тяжелой материальной жизнью. Но уже к середине 1990-х годов он стал постепенно выходить наружу. Хотя понимаешь это, скорее, ретроспективно.

И вот я задаюсь вопросом: можно ли было как-то нейтрализовать этот запрос? Чтобы он стал постепенно глохнуть? Выскажу гипотезу без претензии на истинность.

На мой взгляд, события и процессы нашей новейшей истории развивались бы иначе, если бы с самого начала приоритетом были революционный слом и перестройка советской системы власти в государстве, а не экономические реформы. Андрей Нечаев, скорее всего, меня опровергнет, сказав, что ситуация в экономике была катастрофической и потому откладывать либерализацию цен, свободу торговли, приватизацию госимущества было невозможно. Это всё так. Но я говорю не о неотложных мерах, а об общей линии, проявившейся уже к середине 90-х. Экономический блок лагеря реформаторов с 1992 года играл главную роль. Политического же блока, собственно говоря, и не было, поскольку в вопросах политики, государственного строительства, конституции разбираются все. Здесь нет строгих цифр и формул. Это направление осталось фактически без авторитетного лидера.

Вот любопытный феномен, который сам по себе свидетельствует о дефекте в системе принятия фундаментальных решений. Все ежегодные президентские послания Федеральному собранию уже в названии содержали слова об укреплении государства. Однако приоритеты правительства и, соответственно, бюджета были иные. Не случайно с легкой руки покойного Александра Лившица (он был министром финансов и вице-премьером в 1996–1997 годах) появился институт бюджетных посланий как более реалистичных в сравнении с посланиями о положении в стране и направлениях политики. (Некоторое время этот институт был легализован в Бюджетном кодексе.) И, помню, Борис Николаевич даже сказал нам, своим помощникам: или правительство не выполняет моих поручений, или вы пишете нереалистичные вещи.

Государственное строительство, конечно, велось, но вяло, в рутинном режиме, как реакция на события и процессы. И вот какая из-за этого сложилась картина. Советский народ, в общем, придерживался левых взглядов. Не леволиберальных, а, скорее, социал-демократических. И когда он своими глазами увидел капитализм, да еще далеко не в лучшем его виде, то воспринял происходящее как вопиющую несправедливость. К наполненным прилавкам все быстро привыкли. А вот к недостатку денег на фоне разгула нуворишей в нэпманской стилистике привыкнуть трудно. Мало кто понимал, что реформаторы не завозили бандитов, аферистов и мошенников; просто дремавшие теневые силы получили возможность для активности и развернулись быстрее других.

Расстроенный государственный механизм, ослабевшие институты обычно порождают нечто подобное. Если бы люди увидели системные усилия власти, направленные на создание институтов, которые обеспечивают твердое соблюдение правовых норм, это компенсировало бы массовое ощущение социальной несправедливости и позволило бы воспринимать ее как временное и неизбежное явление. Но тогда этого не произошло, а уже в 2000-х был использован другой компенсатор – великодержавность.

Если говорить о 90-х, дело не только в том, что у «экономистов» был лидер и они были лучше структурированы. Существовали более глубокие причины. Начавшиеся после августа 1991-го радикальные перемены в России не были восприняты как революция – ни элитами, ни обществом. Напротив, на каждом углу слышалось предупреждение: «Россия исчерпала лимит революций». Показательно, что день победы над ГКЧП никак официально не отмечен. Только в 1994-м был принят Указ о Дне государственного флага, но и в нем об Августе ни слова. А в 2000-е этот день не вошел в законодательный перечень памятных дат.

Восторжествовала эволюционная реформаторская логика. Между тем характер объективных процессов требовал принципиально иных политических и юридических решений. И уж точно это было необходимо после подписания 8 декабря 1991 года Беловежских соглашений, юридически оформивших распад СССР. Главным из решений должно было стать переучреждение российского государства. Такой шаг предполагал бы, прежде всего, сложение с себя полномочий законодательным органом и президентом. На переходный период власть следовало передать временному органу, который готовил бы выборы в Учредительное собрание. В свою очередь, это собрание должно было бы решить две главных задачи. Первая – разработка новой Конституции страны. Вторая – определение правопреемства России. Ведь РСФСР не была правопреемницей исторической России, она провозгласила себя новым государством и отменила весь корпус предшествующих законодательных актов. Решение вопроса о правопреемстве потребовало бы дать правовую оценку советскому периоду в целом и порожденным этим строем институтам.

Ничего из сказанного сделано не было. Как следствие, реформаторам «пришлось плыть в соляной кислоте», то есть решать принципиально новые задачи в условиях старой конструкции власти.

В итоге легализовались силы сопротивления новому строю. Именно они не позволили быстро принять новую Конституцию. Кстати, в октябре 1990 года был готов ее первый проект, но он не получил поддержку у Съезда. Впрочем, это, возможно, к лучшему, поскольку проект носил следы старых представлений о полновластии представительных органов, тогда как переходный период требовал сильной президентской власти при разумном балансе властей. Если бы Конституцию вырабатывало Учредительное собрание, этот баланс, думаю, можно было бы своевременно соблюсти.

В итоге была принята стратегия отодвинуть принятие новой Конституции и только подправлять советскую. И подправляли. Получилась взрывоопасная смесь – Конституция, по которой вообще невозможно было понять, к какой модели власти относится российская система. Это была и не президентская, и не парламентская, и не смешанная модель. Фактически это была модель модернизированной советской власти. Уж не говорю о том, что в последней редакции (а их было 10) в тексте оставались советские идеологемы вроде «социалистической демократии», «социалистической собственности», «социалистического отечества». Главное, что поправки привели к не сбалансированной системе власти. В других условиях это не имело бы драматических последствий. Но в 1991–1993 годах созидалось новое государство. При этом, с одной стороны, России угрожали территориальный распад и экономическая катастрофа, а с другой – никому еще не было понятно, как строить новую политическую и экономическую жизнь. Без сильного лидера сохранить страну было бы невозможно. Ельцин как раз был сильной личностью и при этом воспринимал свое президентство как миссию.

Да, он не раз ошибался при выборе тех или иных решений как до 1993 года, так и впоследствии (а есть ли политики, которые не ошибались?). Но, во‑первых, нельзя выбор той или иной траектории в точках бифуркации относить исключительно на счет президента; а во‑вторых, ведущий мотив его решений диктовался гигантским чувством ответственности (а не властолюбием, приписываемым ему некоторыми), из-за которого Ельцин, собственно, и надорвал свое здоровье. Не будь этой личности, скорее всего, мы столкнулись бы с ползучим коммунистическим реваншем, который мог привести к полноценной гражданской войне и территориальному распаду.

Борьба за реформы внешне выглядела как противостояние законодательной и исполнительной властей. Но в действительности это было столкновение между силами модернизации и архаики, а не борьбой за власть. Хотя в общественном сознании и закрепилась такая картина, да и некоторые тогдашние деятели руководствовались такими мотивами. Субъективно картина происходящего была, конечно, более сложной: кто-то воспринимал поведение президента как неуважение к депутатам, кто-то видел в его действиях стремление к установлению режима личной власти, кого-то пугал темп реформ и скорость ломки привычной картины мира. Но, повторю, в историческом плане ситуация редуцировалась до вопроса – быть или не быть новой России.

Как известно, история состоит из развилок – когда ситуация складывается таким образом, что открываются разные пути развития, определяющие дальнейшую судьбу – человека, компании, государства, народа. На этот выбор, как считает теория path dependence, может повлиять случайное событие или чье-то решение (одного человека либо группы людей). Однако для объяснения новейшей российской истории такая теория не очень подходит. Элементы случайности в постсоветском конституционном процессе, конечно, были, но в целом развитие было, думаю, предопределено отказом от переустройства государства в революционной парадигме. И это следует иметь в виду на будущее. Ведь и сегодня, судя по всему, в обществе обсуждаются не те приоритеты.

 

Георгий САТАРОВ:

Спасибо, Михаил Александрович! Будем ли мы задавать вопросы основным докладчикам? Нет пока желающих? Хорошо. Тогда, по крайней мере, будем их задавать по мере появления. А я передаю слово Андрею Нечаеву, в 1992–1993 годах министру экономики России. Мы установили регламент 20 минут, нормально?

 

Андрей НЕЧАЕВ:

«В 1994 году начали выявляться негативные последствия нерешенных проблем и наших половинчатых преобразований в макроэкономике»

Боюсь, что сэкономлю три четверти отведенного мне времени. Когда я получил приглашение выступить, то задал организаторам вопрос, а почему выбран именно 1994 год. Разве что, отсчитывая от 2019-го, можно увидеть некую «округлость» даты? Я лично, к стыду своему, не помню никаких прорывных реформаторских решений именно в 1994-м. И, соответственно, испытываю сейчас некоторые сложности. Два слова я все-таки скажу. Первое, с чего бы я начал, может быть, продолжение того, о чем говорил Михаил Краснов. Каковы, как мне кажется, главные ошибки реформаторов вообще и конкретно, в данном случае, глубоко нами уважаемого Бориса Николаевича Ельцина?

Первое: не была создана сильная демократическая, или пропрезидентская, партия, что, безусловно, сделать было достаточно легко после неожиданно успешных результатов референдума 1993 года. И второе: не была проведена люстрация, был скомкан и не доведен до конца суд над КПСС, что в политическом смысле, наверное, разорвало бы преемственность с предыдущей системой власти.

На мой взгляд, специфика 1994 года состояла в том (помимо первого года жизни по новой Конституции), что с экономической точки зрения он был относительно спокойным. Это отличало его от 1992 года и даже отчасти от 1993 года, когда параллельно решались три задачи, с разной мерой интенсивности.

Первая задача – это, собственно, тушение пожара, назовем это условно так, то есть преодоление фактического коллапса советской экономики, который коснулся всех сфер. И финансовой, и потребительского рынка, и бюджетной сферы, что во многом определяло последовательность реформаторских действий. Вторая задача – выстраивание чисто российских государственных экономических институтов, поскольку известно, что экономикой РФСР на 95 процентов управлял союзный центр. В России не было ни собственной таможни, если говорить о базовых экономических институтах, ни собственного Центрального банка, потому что Центральный банк Российской Федерации в то время была просто республиканской конторой Госбанка СССР. Серьезных решений банк не принимал, поэтому его пришлось создавать заново, а это базовый экономический институт. И так далее, не говоря уже о том, что совершенно другими были функции основных ведомств –Министерства экономики, Министерства финансов России. Их пришлось создавать с нуля, потому что, повторяю, всеми сколь-нибудь значимыми сферами экономики управляли союзные ведомства.

И одновременно решалась третья задача – формирования основ рыночной экономики. Пожалуй, наиболее программные меры в этой области были приняты в 1992 году. В этом отношении 1994 год был уже годом, я бы сказал, более тонкой настройки. Базовые рыночные экономические институты были сформированы, дальше уже нужно было переходить к их совершенствованию. Например, по-моему, как раз к этому году относится начало создания Федеральной комиссии по ценным бумагам. Потому что в связи с ваучерной моделью приватизации стал активно развиваться рынок ценных бумаг. И ваучер фактически оказался первой массовой ценной бумагой, очень условной, но, тем не менее, активно торговавшейся.

Если можно все-таки говорить о действительно серьезном прорыве в 1994 году, это, наверное, как раз ваучерная приватизация. Формально она началась раньше, но 1994 год стал годом поистине массовых приватизационных сделок в рамках ваучерной модели. И в значительной степени именно к этому году можно отнести создание основ частной собственности в России, уже через приватизацию.

Вместе с тем в 1994 году уже выявились последствия нерешенных проблем и половинчатых шагов. Частично в 1992-м, а еще в большей степени в 1993-м допускались серьезные отступления при принятии макроэкономических решений. И, пожалуй, главная ошибка состояла в том, что не была доведена до конца работа по финансовой стабилизации. В результате в 1994 году дело кончилось новым скачком инфляции, что крайне болезненно ударило по населению, И, соответственно, был нанесен удар по массовой поддержке реформ, которая была, к нашему удивлению, высказана на референдуме. Думаю, все его инициаторы были приятно удивлены, когда 53, кажется, процента проголосовавших высказались за одобрение экономической политики президента и правительства. С учетом тягот первого этапа реформ это был, конечно, фантастический результат.

А дальше эта массовая вначале поддержка стала сжиматься, сжиматься и сжиматься. И скачок инфляции 1994 года, конечно, внес в этот процесс значительный негативный вклад. Кончилось все, как вы помните, достаточно печально, так называемым «черным вторником» – когда в течение одного дня рубль был девальвирован на несколько десятков процентов. И это дало сильный дополнительный инфляционный импульс. Эти вот отступления от либерального курса и курса на финансовую стабилизацию, в частности, переход к мягкой финансовой политике, обернулись затяжками многих реформ, ориентированных, так или иначе, на укрепление рубля или, по крайней мере, на прогнозируемость его курса. Тогда господствовала философия, что устойчивый рубль должен быть неким антиинфляционным якорем. К сожалению, на этом направлении мы в 1994 году можем констатировать, скорее, полный провал.

Может быть, Яков Моисеевич Уринсон меня дополнит или Сергей Дубинин. Какие программные решения были приняты именно в 1994 году? Я больше ничего не могу припомнить. А может, их просто не было.

 

Георгий САТАРОВ:

Андрей, спасибо! У Евгения Степановича короткая реплика.

 

Евгений ВОЛК:

Когда мы совместно с Евгением Григорьевичем Ясиным формировали повестку этого Круглого стола, то помимо прочего учли, что с октября 1994 года Евгений Григорьевич возглавил российское Министерство экономики. До этого он руководил Аналитическим центром при Правительстве Российской Федерации.

 

Сергей КРАСАВЧЕНКО:

Хочу уточнить: в начале 1994 года Евгений Григорьевич Ясин возглавил по нашей просьбе Аналитический центр при Президенте РФ. Этот орган тогда удачно объединил три  действовавших  параллельно аналитических центра. Может быть, вы имели в виду, что под руководством Ясина в Аналитическом центре разрабатывались отдельные элементы экономических реформ, которые затем Евгений Григорьевич вместе с другими претворял в жизнь.

 

Яков УРИНСОН:

У меня тоже  короткая реплика.

 

Георгий САТАРОВ:

Пожалуйста. Напомню, что Яков Моисеевич Уринсон в 1994–1997 годах был первым заместителем министра экономики России.

 

Яков УРИНСОН:

Летом, в августе, по-моему, 1994 года Минфин, Министерство экономики и Центр реформ предложили отказаться от эмиссионного финансирования дефицита бюджета. Центральный банк с этим согласился. Решение было принято в Сочи на совещании. Именно этот шаг позволил не накачивать больше бюджет пустыми деньгами за счет эмиссии ЦБ. Увы, это было все же запоздалым решением, потому что инфляция достигла тысячи с лишним процентов…

 

Георгий САТАРОВ:

К тому времени столько денег уже накачали!

 

Сергей ДУБИНИН:

Уточню, что это произошло за год раньше из-за денежных взаимозачетов. Не буду сейчас в эти подробности вдаваться. Во всяком случае, тогда же была создана основа для того, чтобы снизить инфляцию до 11 процентов где-то в 1997 году. Без этого бы никакой финансовой стабилизации не было. Меня, правда, после этого из Минфина уволили, как раз в результате «черного вторника», о котором упоминал Андрей Нечаев.

 

Яков УРИНСОН:

Добавлю, что для меня это совещание в Сочи было очень важным, поскольку тогда мне поручили возглавить так называемую алкогольную комиссию. Доходы бюджета от всяких там водок и прочего спиртного резко снизились по сравнению с советским временем, и было принято решение разобраться. Вот была создана эта комиссия, мне поручили ее возглавлять. И в декабре 1994-го состоялось ее первое заседание.

А в 1995-м было принято решение, тогда очень тяжелое, о введение так называемых акцизных марок. До этого принимались отдельные меры, например, вводились специальные контрольные посты на ликеро-водочных заводах, но толку от них было мало. В силу остроты ситуации по предложению Минфина у Бориса Николаевича дважды проходили  совещания, на которых обсуждалась ситуация на рынке алкогольной продукции.  Перед вторым  совещанием к Борису Николаевичу обратились высокопоставленные работники отрасли с резкой критикой позиции Минэкономики по вопросам регулирования оборота винно-водочной продукции. В проект решения был внесен пункт: «Освободить министра экономики Уринсона от занимаемой должности». Я про это знал, когда шел на совещание. Но в результате меня не уволили, а, напротив, поручили  возглавлять комиссию по регулированию алкогольного рынка.  Комиссия рассматривала и технологические, и организационные, и юридические вопросы  изготовления и  введения акцизных марок для алкогольной продукции, другие меры по регулированию алкогольного рынка.  В конечном счете, многие из них себя вполне оправдали,  а механизм акцизных марок успешно работает и сегодня.

 

Георгий САТАРОВ:

Спасибо. Итак, «в пределах деменции», так сказать, мы все-таки нашли заслуги 1994 года. Есть еще вопросы или реплики? Пожалуйста.

 

Александр МАДАТОВ (доцент РУДН):

У меня реплика или вопрос, не знаю. Я с интересом выслушал выступление Андрея Алексеевича. Я уже не раз говорил на предыдущих круглых столах, что нельзя всё рассматривать в черных красках. Тем не менее, как раз 1994 год показал уязвимые места реформ. Помню, что в «Известиях» была опубликована статья Егора Тимуровича Гайдара «Новый курс». В ней осуждалась политика Черномырдина, и Гайдар объяснял свой уход в отставку несогласием с позицией правительства. Мы знаем о колебаниях Черномырдина между монетаризмом и антимонетаризмом. Его политика была «зигзагообразной», шаг назад, два шага вперед…

На 1994 год пришлись пирамиды типа МММ, банка «Чара» и другие акционерные аферы. Не знаю, чья здесь в большей степени вина, президента или правительства. А может быть, органов законодательной власти в отсутствие соответствующих институтов. Кроме того, в 1994 году начались неплатежи, длительная задержка заработной платы. Уже говорилось о ваучерах, но большинства россиян вложили свои ваучеры в чековые инвестиционные фонды и ничего от этого не получили.

 

Петр ФИЛИППОВ:

Если прорыв в 1994 году и был, то это массовая приватизация. Согласен в этом с Андреем Нечаевым. Но тот год действительно стал пиком активности чековых инвестиционных фондов, породивших огромное разочарование людей. Это, увы, именно так.

 

Георгий САТАРОВ:

Я не очень понял вопрос Александра Мадатова. Егор Тимурович ушел в отставку в конце 1994 года, после ввода войск в Чечню.

 

Реплика из зала:

Нет, Егор Тимурович ушел в отставку в январе 94-го.

 

Сергей ДУБИНИН:

После Чечни он вышел из президентского совета.

 

Реплика из зала:

Егор тогда пошел в Думу.

 

Сергей ДУБИНИН:

Можно мне еще одну реплику? Насколько я понимаю, протест у Егора Гайдара вызвала как раз практика взаимозачетов, которые производились с целью «развязать» неплатежи. А сделано это было пустыми деньгами, которые ввели в экономику; они-то и привели к инфляции в 1300 процентов. Это, конечно, далековато от сегодняшних венесуэльских достижений. Там инфляция доходит до двух с лишних миллионов процентов в год. Но у нас тогда был скачок инфляции, а все остальное мы потом делали, чтобы ее снизить. И снизили.

 

Андрей НЕЧАЕВ:

Нет, Сережа, извини, тут я, справедливости ради, должен тебя кардинально поправить. Вся идея взаимозачета – это 1992 год. И я сам сидел в совместной комиссии правительства и Центрального банка, был в рабочей группе, где мы договорились об относительно интеллигентной схеме взаимозачета, хотя интеллигентным взаимозачет не может быть в принципе. Зампред Центробанка Дмитрий Тулин недавно напомнил мне, что согласованный вариант даже почти официально называли «схемой Нечаева – Тулина». Увы, потом уважаемый Геращенко отправил все это в помойное ведро и раздал деньги всем, кто просил. Но это 1992 год.

 

Реплика из зала:

Ну, в 92-м Геращенко подчинялся Хасбулатову. И апеллировал чуть что к Хасбулатову...

 

Георгий САТАРОВ:

Спасибо. Сергей Дубинин в 1994 году исполнял обязанности министра финансов России, а до этого был первым заместителем министра. Прошу прощения, коллеги, мы отвлекаемся в сторону. Я напомню, что в начале 1992 года у нас был абсолютно «мертвый труп» экономики и финансовой системы, и был применен адреналин в сердце. С  моей точки зрения, это были не реформы, это было, что называется…

 

Реплика из зала:

Гальванизация трупа.

 

Георгий САТАРОВ:

Гальванизация трупа, да. Дальше, как известно, в таких случаях начинаются пролежни, воспаление легких и куча других осложнений. Если кто-то скажет, что он видел в той ситуации, абсолютно беспрецедентной, какой-то другой, правильный, путь, который не приводил ни к каким осложнениям, я, извините, не поверю. Так вот, это первое. А второе, готовясь к такого рода дискуссиям, надо заглядывать в хронологию. Месяца через три-четыре на сайте проекта «90–е: История великого поворота» будет представлена почти подневная хроника десятилетия. Затем выйдет 8-томное издание, объединяющее этот огромный материал. Проект выполняют «ИНДЕМ» вместе с Ельцин-Центром. А сейчас я как ведущий заканчиваю возникший спор.

 

Андрей НЕЧАЕВ:

Хорошо, когда у ведущего последнее слово. Но все-таки не могу согласиться с метафорой, что применялся исключительно дефибриллятор или адреналин в сердце. Приведу только два примера. Еще до либерализации цен, в конце декабря 1991 года, тогдашним Министерством экономики и финансов было подготовлено постановление правительства о развитии рынка ценных бумаг, фондовых и товарных бирж. Не помню сейчас его точного названия. И оно проработало эффективно несколько лет, настолько хорошо оказалось продуманным. Готовила его рабочая группа во главе с Беллой Златкис. На основе этого постановления всерьез развивался фондовый рынок до принятия Закона о рынке ценных бумаг.

И еще одно, чем, конечно, мы можем гордиться, если говорить о продвижении рынка. Это введение конвертируемости рубля. Потому что были очень острые дискуссии и внутри правительства. Не хочу никого всуе упоминать, но, скажем, Минфин тогда считал, что надо сохранить множественность курсов и через эту множественность поддерживать те или иные отрасли, а население поддерживать через удешевление тех или иных товарных групп импорта. С большим трудом удалось эту позицию Минфина преодолеть. Андрей Вавилов тогда, как ни странно, ее активно защищал. И я помню переживания Петра Авена: «Андрюша, ну объясни ты этому Вавилову, что если он хочет кому-то помочь, пусть даст денег, но не трогает курс. Я с ним разговаривать не могу!..». То, что с самого начала был введен единый обменный курс, конечно, большое достижение на многие годы. До сих пор еще его испортить не могут. Можно привести другие примеры успешных шагов, но хватит и этих двух.

 

Георгий САТАРОВ:

Не буду возражать. Спасибо за уточнения. И у нас есть третий оратор – Федор Шелов-Коведяев. В начале 90-х он занимал пост первого заместителя министра иностранных дел России, был народным депутатом России. У вас, Федор Вадимович, 20 минут. Прошу.

 

Федор ШЕЛОВ-КОВЕДЯЕВ:

«Мы стремились к тому, чтобы Россия стала частью глобальной системы военно-политической безопасности, но такой план требовал новых подходов и новых людей в соответствующих ведомствах с обеих сторон»

Думаю, что тоже сэкономлю отведенное мне время. Как все мы знаем, «каждый мнит себя стратегом, видя бой со стороны». Постфактум всегда можно сказать, что это было сделано не так, а надо было вот так. Никто же никогда не сможет проверить, что бы действительно было.

Горбачев как-то произнес знаменательную фразу: «Ну какой Ельцин политик? Ничего, кроме звериной интуиции». Или «звериного чутья». То есть Михаил Сергеевич не понимал, что как раз это «чутье» и делает человека политиком. У самого Горбачева такого качества, к сожалению, на мой взгляд, не было.

Если говорить о внешнеполитических достижениях 1994 года, в частности об отношениях с НАТО и Европейским Союзом, то мы должны, конечно, вспомнить о том, что тогда было завершение определенного процесса. Мне довелось участвовать в нем на самой начальной стадии. Когда Геннадий Бурбулис и ваш покорный слуга вели переговоры с Манфредом Вёрнером о том, чтобы Россия стала членом НАТО. И политическое руководство самого НАТО относилось к этому, в общем, достаточно лояльно, с большим интересом. Важно, что у нас в Америке был партнер – политик, который обладал тем самым «верхним чутьем». Я имею в виду Джорджа Буша-старшего. Тот, кто пришел ему на смену, этим чутьем не обладал вовсе, и мы получили то, что получили.

Должен сказать, что я не мог бы себе представить, во всяком случае, мы этого не видели ни раньше, ни позже, – тот консенсус, при котором натовские и российские военные разваливали этот проект. Они действовали целенаправленно и в полном согласии между собой. Потому что, конечно, если бы Россия стала частью глобальной системы военно-политической безопасности, то всем тем, кто сидел в Брюсселе, надо было бы ехать по домам. А это было никому не интересно. На их место должны были прийти другие люди, которые не были обучены видеть друг друга через прорезь прицела. И весь наш Генеральный штаб должен был быть обновлен. Ни там, ни там таких новых людей в достаточном количестве не было. Кроме всего прочего, сработали частные интересы, которые  повлияли на политику в целом. И в результате мы пришли к тому, к чему пришли, то есть к программе «Партнерство ради мира», принятой в 1994 году.

Она, безусловно, была в тот момент прорывным шагом. Хотя, конечно, это был паллиатив, полумеры. Это было знаком возвращения к ситуации, когда недоверие возобладало и стало постепенно набирать обороты. Люди, которые пришли на смену команде Буша-старшего, думаю, плохо читали таких теоретиков, как, например, Альфред Тойнби. В своих воспоминаниях Тойнби описывает момент в детстве, когда отец поставил его на подоконник в их лондонском особняке на Пикадилли. Тогда праздновалось 60-летие нахождения на престоле королевы Виктории, был устроен военный парад. По Пикадилли маршировали представители всех народов, которые входили в состав Британской империи. У Тойнби в те минуты возникло чувство, которое он, став взрослым человеком, определил как ощущение конца истории. А между тем до начала распада Британской империи, до выхода из нее Индии, которая была крупнейшим бриллиантом в Британской короне, оставалось всего 40 лет....

И вот в конце ХХ века в мировую политику пришли люди, которые не принимали во внимание таких вещей, зато зачитывались книгой Фукуямы «Конец истории». Чем отличается грамотность от безграмотности? Грамотность системна. Безграмотность бессистемна. Человек компилирует какие-то вещи, внешне, может быть, сходные, но сущностно, внутренне, ничем не связанные. И на этом основании, которое сложено из песка, такой человек делает какие-то далеко идущие выводы. Но никогда не бывало в истории такого, что некая победившая где-то модель становится одной-единственной, окончательной на все времена.

Такой облегченный подход наших западных партнеров вызвал облегченный подход и с нашей стороны. Я не хочу сказать, что кто-то козлища, а кто-то такие белые овны. Но, к сожалению, наблюдалась некая примитивизация отношений, которая возникла уже к тому времени, когда «Партнерство ради мира» стало подписанным документом. Здесь уже говорилось о противоречивости личности Бориса Николаевича. И то, что он выбрал Путина, как своего преемника, все же далеко не случайно. Это, думаю, был в определенной мере и ответ на те унижения, которые Ельцин вынужден был терпеть, пока на плечах России лежали колоссальные финансовые долги. Президенту приходилось искать возможность расплачиваться за них. Надо, опять же помнить, что Путин проводил сугубо ельцинскую политику до 2004 года.

 

Реплика из зала:

2003-го.

Федор ШЕЛОВ-КОВЕДЯЕВ:

Мне казалось, что до 2004-го. Но, как только мы расплатились с долгами, Путин, думаю, понял, что в этом смысле у него руки развязаны, он может вести себя так, как он был внутренне готов, как всегда намеревался себя вести. Поэтому меня лично удивляет та острая реакция, которая последовала на мюнхенскую речь 2007 года. Опять же, если бы на Западе существовала соответственная аналитика, многое можно было бы предвидеть. Но Америка развалила специализированные социологические центры; вероятно, в США решили, что если конец истории наступил, то эксперты по России и кремлинологи не нужны. Все стали заниматься Китаем. Если бы специалисты продолжали работать, думаю, такого удивления речь Путина бы не вызвала. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы, анализируя то, что происходило в России, в ее внешнеполитическом курсе, ожидать, что рано или поздно такая речь будет произнесена.

И, конечно, после этого все пошло по-другому, не так, как планировалось в программе партнерства и тем более как предполагалось в 1992 году, когда велись переговоры, о которых я сказал. Соглашение с Европейским Союзом о партнерстве и сотрудничестве, подписанное в 1994 году, – тоже очень важный документ, который сейчас девальвирован в силу разных двухсторонних обстоятельств. Тем не менее принятие такого договора было огромным достижением. Это база, которой мы все пользуемся до сих пор. И Россия, и страны-члены Европейского Союза на тот момент, и вступившие в него уже значительно позже. Из этого базового документа возникают все прочие договоренности. Если сейчас его изъять, не будет никакого основания для развития более или менее приемлемых отношений с Евросоюзом.

 

Вопрос:

Федор Вадимович, спасибо за обзор столь важных событий. Помню ваше сообщение о дискуссии по Крыму в 1992 году. Не знаю, уместно ли попросить вас рассказать о том эпизоде, в частности о разговоре с Павлом Грачевым?

 

Фёдор ШЕЛОВ-КОВЕДЯЕВ:

Некоторые из присутствующих, полагаю, знают, о чем речь. Шло совещание в кабинете у Ельцина. Кому-то не понравилось то, что я сказал. Но я до сих пор остаюсь при своем мнении. Павел Грачев тогда настаивал, что необходимо пару бригад ввести в Украину, чтобы научить ее  граждан, как он выражался, «правильному поведению». Я что-то дипломатично пытаюсь возразить, но понимаю, что, как говорят врачи, «мы его теряем». То есть я теряю ситуацию. И тогда я произношу простую фразу: «Хорошо, Паша, объясни мне, как русские с одной и с другой стороны будут стрелять друг в друга?» Потому что 60 процентов генералитета с российской стороны этнические украинцы. И примерно такая же доля уже тогда сформировавшегося генералитета на Украине этнические русские.

Вы знаете слова Путина о том, что русские, украинцы и белорусы один народ. Я, как человек занимавшийся в том числе этнологией, считаю это суждение верным, если понимать народ как суперэтнос. Только у нас слово «народ» имеет слишком много коннотаций, поэтому надо объяснять, что вы имеете в виду. Это несколько этносов, которые образуют некую суперобщность. Об этом я, собственно, и говорил, когда спросил, как русские будут стрелять друг в друга. Тот эпизод – еще одно свидетельство, насколько острый ум был у Ельцина, насколько развито у него было политическое чутье. Борис Николаевич среагировал моментально. Он сказал: «Так, всё, тему закрыли. Больше к ней не возвращаемся никогда. Никаких военных действий на Украине».

В заслугу мне можно поставить только то, что я нашел правильную формулу; это произошло мгновенно, знаете, как бывает удар молнии. Но решение было принято Ельциным.

 

Георгий САТАРОВ:

Я позволю себе реплику по поводу твоей версии, что Путин был сознательно выбран Ельциным как месть Западу.

 

Федор ШЕЛОВ-КОВЕДЯЕВ:

Не месть, а возмездие.

 

Георгий САТАРОВ:

Месть, возмездие, не важно. Просто этого в картине мира Ельцина в принципе не существовало. Могу привести огромное количество примеров. Так, он не мстил Горбачеву.

 

Федор ШЕЛОВ-КОВЕДЯЕВ:

Да, поверженных он не топтал. Но никак нельзя назвать Америку поверженной.

 

Георгий САТАРОВ:

Скажу не о поверженных, а о реальных противниках. Можно легко найти в архивных документах специфические «рваные» следы перьевой ручки Ельцина в местах, где мы вписывали разные инвективы против его политических оппонентов, а он их вычеркивал. Он их вычеркивал из текстов, он никогда их не произносил в качестве импровизаций и так далее. То есть это совершенно не вписывается, мне кажется, в его, так сказать, политический стиль. Это первое. А второе: в общем, Путин случайная фигура цепочки, в которой Ельцин решал не внешнеполитические, а внутренние проблемы. После дефолта президент поменял образ преемника и поставил точку на молодых реформаторах, а искал альтернативу, как мы заметим. Он перебирал служивых кандидатов. Потому что он ставил для себя абсолютно новую задачу. Не прорыва с помощью очередного Гайдара, не важно, какая у него фамилия, Немцов или Кириенко. Требовался человек, который сохранит достигнутое. И просто видно, как он перебирал…

 

Реплика из зала:

Тяжеловесов.

 

Георгий САТАРОВ:

Да какие тяжеловесы? Тяжеловес там был только один, Примаков, и он сам отказался. А так были нормальные политики разного калибра. Какой Путин тяжеловес? Многие смеялись, когда Ельцин его порекомендовал.

 

Реплика из зала:

Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

 

Георгий Сатаров:

Да, вот он смеется до сих пор, уже девятнадцать лет. Двадцать даже. Поэтому мне кажется, что версия с местью Западу не убедительна. Переходим к дискуссии, коллеги? У меня пока записаны Сергей Красавченко и Петр Филиппов.

 

Борис САЛТЫКОВ:

Запишите и меня. Я скажу про науку, где были прорывы.

 

Георгий САТАРОВ:

Хорошо. Пожалуйста, Сергей Николаевич.  В 1990 году Сергей Красавченко был избран народным депутатом РСФСР и членом Верховного Совета, возглавлял комитет по экономической реформе и собственности. С 1993-го по 1997 год работал как первый заместитель руководителя администрации президента.

 

Сергей КРАСАВЧЕНКО:

«Благодаря организаторскому таланту Ельцина нам удалось еще в декабре 1990 года принять в недемократическом по основному составу Верховном Совете РСФСР закон, признавший в России частную собственность» 

Сначала по теме, обозначенной в нашей программе как «Новые задачи, старая Конституция». На мой взгляд, такая формулировка не совсем точна. По-моему, и Михаил Краснов на этот счет  уже деликатно высказался. Во-первых, в то время, которое мы обсуждаем,  перед нами были не просто новые задачи, а целый комплекс беспрецедентных по сложности проблем и явлений. Было, и в этом я вполне согласен с Михаилом Александровичем, изменение самой цели развития. Смена формации. Это действительно была, по существу, революция. Во-вторых, если бы этим «новым задачам» мешала только старая Конституция, то решить их было  бы намного проще.

Михаил Александрович сказал, что существовало много проектов Конституции. Но эта многовариантность  отражала, и только частично,   тогдашнюю ситуацию: кроме старой Конституции, в стране сохранялось и много другого устаревшего. Прежде всего, была архаичная экономика со своей структурой, и это порождало неотложные вопросы, которые приходилось решать в экстренном порядке правительству и его министрам, в том числе присутствующим здесь Андрею Нечаеву и Борису Салтыкову. И при этом, может быть, в значительной степени вынужденно, отодвигались на второй план радикальные политические изменения, адекватные именно революции. 

В совершенно новые  условия страна вошла со старой структурой государственных институтов. Михаил Александрович справедливо упомянул суд, оставшийся нетронутым, так же как старая система государственных органов. Управления, министерства и так далее – многое осталось по-прежнему советским. Правда, забегая вперед, отмечу: позднее обнаружилось, что в новых условиях, с годами, аппарат этих министерств значительно вырос! Объект деятельности вроде бы сократился, а управленческий штат вырос, в некоторых случаях в разы. И продолжает расти. Посмотрите на здания федеральных  ведомств.

Итак, старая структура, старая экономика, старые общественные институты, нет нормальных политических партий. Очень важно и то, что самосознание народа, культура нации, в широком смысле, оказались неадекватными  революционной смене формации. И люди, в большинстве своем, несли в себе старые стереотипы отношения к управлению, к самой жизни. Не удивительно, что через какое-то время на народ ссылались те, кто вернул  мелодию советского гимна. И выяснилось, что народ продолжал и  продолжает любить царя-батюшку и настроен не на революционные изменения по рыночному варианту и развитие демократии в рамках новой Конституции, а хочет по-прежнему стабильности, предполагающей государственный патернализм.

При всем уважении к Борису Николаевичу, при восхищении масштабом его личности, потрясающей интуицией и даром «верхнего чутья», о чем говорил  здесь Федор Шелов-Коведяев, надо признать, что и президент тоже до конца нес в себе элементы старого, стереотипы советского прошлого. И, к сожалению, рядом с ним в это время не оказалось таких людей, как Сахаров, который говорил об условной поддержке Ельцина во время Съезда народных депутатов СССР в Межрегиональной группе. Он говорил, что нужна программа, которой Ельцин будет следовать, понимал, что Борис Николаевич при всем его стремлении к революционным, радикальным изменениям все-таки корнями связан с какими-то консервативными силами, которые  на поверхности не были видны. Мы увидели это противоречие, кстати, в ряде кадровых решений президента сразу после его избрания. Один из примеров – назначение руководителем президентской администрации Юрия Петрова, бывшего первого секретаря Свердловского обкома и заведующего отделом ЦК КПСС.

Теперь о деятельности Ельцина в 1990–1993 годах. Избрание его председателем Верховного Совета РСФСР в мае 1990 года было истинным прорывом. К началу работы Съезда народных депутатов РСФСР, как мы с Михаилом Бочаровым узнали, проанализировав списки делегатов,  наших сторонников было лишь около 250 из более чем 1000 депутатов. Мы знали их, потому что поддерживали на местах тех, кто выступал с демократической программой, защищал рыночную экономику. В результате упорной работы и борьбы, а также благодаря Ельцину и его искусству как политика на съезде была одержана победа.

Вскоре количество депутатов, поддерживающих Ельцина  и  реформы, возросло. Борис Николаевич очень много сделал для формирования фундамента экономических и политических преобразований. Достаточно вспомнить пусть и неудавшуюся, но ясно обозначившую тенденцию к рыночному курсу программу «500 дней» Явлинского, вокруг которой,  напомню, Ельцин попытался объединить реформаторские усилия России и СССР. Еще одна веха: тогда мы по достоинству ее не оценили, а сейчас  об этом почти не вспоминают, а ведь под руководством и при непосредственном участии Ельцина нам удалось еще в декабре 1990 года продавить в том коммунистическом по основному составу Верховном Совете Закон  «О собственности в РСФСР». Была признана частная собственность, в том числе на средства производства. Это был революционный шаг, смена базиса, говоря марксистским языком.

Ключевым моментом этого периода стала победа над путчем 1991 года. Затем – 1992 год, радикальный прорыв в рыночных реформах во главе правительства Гайдара. Весна 1993-го – победа на референдуме. Можно и дальше перечислять достижения президента. И все же они не обеспечили проведение радикальных изменений в политической и экономической системе, институциональном устройстве, не сделали демократические завоевания той поры необратимыми.

Многое можно объяснить объективными условиями, но сыграли роль и субъективные факторы, в том числе, как я сказал уже, связанные с самим Борисом Николаевичем. При  безусловной  дальновидности большинства его решений были и такие, которые оказались, на мой взгляд, ошибочными. Примерами могут служить выбор Руцкого в качестве  вице-президента, назначение на должности силовых министров Грачева и Баранникова, поддержка избрания председателем Конституционного суда Зорькина. Мне кажется, что у президента была  возможность сохранить в своей команде  Хасбулатова и через него поддерживать продуктивный контакт с Верховным Советом, законодательной ветвью власти.

Не в последнюю очередь просчеты, о которых я говорю, связаны с тем, что Борис Николаевич не  смог полностью избавиться от своего управленческого «происхождения», ведь он выходец из партийно-номенклатурного аппарата. Сохранялась и среда, ограничивавшая возможности радикальных демократических изменений. Отсюда, думаю, многие из тех бед, которые испытала на себе наша страна в течение всего периода 90-х и которые она до сих пор ощущает. Но, подводя итог трехлетию, предшествовавшему 1994 году, важно понимать, что именно в тот период был заложен фундамент рыночной экономики и пусть далеко не идеального, но все же демократического устройства государства и общества.

 

Георгий Сатаров:

Спасибо. Так, по моему плану дальше у нас Петр Филиппов. В 1990 году он был избран народным депутатом России. Входил в комитет по экономической реформе при Верховном Совете РСФСР, возглавлял там подкомитет по приватизации. Прошу вас, Петр Сергеевич!

 

Петр ФИЛИППОВ:

Позвольте покаяться перед теми, кто этого не знает. Я, по сути, автор Закона о приватизации в России и Указа о свободе торговле, принятого в январе 1992 года.

 

Реплика из зала: 

И проекта закона об именных приватизационных счетах и вкладах!

 

Петр ФИЛИППОВ: 

«Приватизация в том виде, как она проводилась, во многом привела к деиндустриализации страны»

Да, проект Закона об именных счетах и вкладах действительно шел вместе с проектом  Закона о приватизации. Подготовка законов велась в Верховном Совете РСФСР «под присмотром» выступавшего передо мной Сергея Красавченко (тогда председателя комитета по экономической реформе и собственности).  В разработке  закона принимал участие и Дмитрий Бедняков, который был юристом, подполковником милиции, начальником факультета в нижегородской школе МВД. Позднее, при Немцове, он стал мэром Нижнего Новгорода. При подготовке документа ко второму чтению подключился еще Петр Мостовой.  

Еще летом 1990 года, когда собиралась группа наших реформаторов, в которую входили Гайдар, Чубайс и другие, шли большие споры: как именно осуществлять приватизацию? Как в Англии, за деньги? Как в Германии, за одну марку? Как в Чехии, с ваучерными книжками? Или как в Монголии, где тоже менялась форма собственности госпредприятий? Гайдар и Чубайс выступили против любых бесплатных раздач; мол, только за деньги. Но я был депутатом  РСФСР,  знал настроения депутатов и  понимал влияние промышленной партии. Мне было ясно, что никакой вариант приватизации за деньги не пройдет. И практика показала, что  так все и вышло.  

Всю зиму 1990–1991 годов шла работа над текстом закона, причем разрабатывались два варианта параллельно. Один проект готовил Михаил Малей, в то время  глава Госкомитета по управлению имуществом. А второй вариант разрабатывали мы. И надо отдать должное Борису Николаевичу Ельцину: когда встал вопрос, какой из этих проектов выносить на обсуждение парламента, то президент пригласил в свой кабинет обе команды, дал выступить представителям каждой. Помню, что  наши оппоненты даже слово «приватизация» в проекте закона не употребляли. И после этого президент показал на нас и подвел итог: «Будет обсуждаться этот проект».  

Два дня шли дискуссии в российском парламенте. И в начале июня 1991 года Закон о приватизации в России был принят. Это было еще до ГКЧП, до прихода правительства Гайдара.  Все было подготовлено, сделано. Дальше встал вопрос о программе приватизации, потому что закон устанавливал только общие рамки, а нужно было определить, какие отрасли будут первыми участвовать в разгосударствлении, на каких условиях.  Было несколько вариантов перехода предприятий в частную собственность, и здесь большую роль сыграла партия промышленников, которая составляла довольно значительную часть делегатов Съезда. У них были, откровенно скажем, интересы коммерческие. Они хотели сменить неустойчивое положение  назначенцев-менеджеров на положение собственников. Но для этого нужно было, чтобы большинство голосов набрал вариант приватизации, при котором трудовому коллективу достается 55 процентов акций. И лоббисты этого добились. Причем я точно знаю, что ряд депутатов получили за свое голосование конвертики с наполнением. В итоге большинство российских предприятий, которые еще не успели применить союзный закон об аренде, были приватизированы именно по нашему  варианту.  

К чему это привело? Приведу в пример большой завод «Светлана» в Питере. Его рабочие продали свои акции директору, точнее, посыльным от директора, за три месяца после их получения. Почему? Потому что на предприятии искусственным образом создавался дефицит заработной платы, деньги не выплачивались в срок, а людям нужно было есть. И к тому же они не понимали, а что же это такое, вот эти акции. Про государственные облигации было более или менее понятно, тебе будут капать проценты. В моем избирательном округе, а я избирался в Питере, было около 40 заводов, сегодня  осталось только два. Все остальные были пущены на металлолом, даже если у них были новые станки, импортные. Получив деньги, директора этих предприятий, как правило, эмигрировали.  

То есть могу сказать, что партхозноменклатура, лозунгом которой было когда-то «Даешь индустриализацию в  СССР!» своими руками  индустрию фактически уничтожала. Я не говорю сейчас об оборонных предприятиях. Бывало, на них пушки стояли во дворе с прислоненными к забору стволами, поскольку на складах места не было, а директора требовали денег на выпуск тех же самых изделий. Другого делать не умели.  

Тем не менее, приватизация произошла. Интересно, что если подавляющее большинство населения относилось к ней как к непонятной задумке власти, то бандиты и полиция восприняли всё очень серьезно. Все директора предприятий в моем округе рассказывали о визитах – либо тех, либо других. И о предложениях «крыши».  

Сегодня я завидую Польше, Литве, Латвии, Германии. В Германии за одну марку был продан завод финской компании Аблой при условии, что будет уволено максимум 30 процентов персонала, а предприятие наладит выпуск конкурентной продукции и станет приносить прибыль, платить налоги и развиваться. Ничего подобного у нас в Питере не получилось. К великому сожалению, приватизация в том виде, как она проводилась, привела к деиндустриализации страны. Можно ли было этого избежать, не знаю. Опыт Литвы, Латвии, Эстонии, Чехии показывает, что можно было. Но для этого нужно было иметь иную влиятельную фракцию в парламенте, нужно было иметь других директоров, у которых были бы другие цели. Которые хотели бы остаться в России и быть успешными предпринимателями. А они хотели лишь уехать с большим капиталом.  

 

Вопрос: 

А почему вы не самораспустились после путча? Это к Сергею Николаевичу тоже вопрос. Были разговоры такого типа, что раз новая страна, Союз распался, почему бы не распустить Съезд народных  депутатов? И тогда, может быть, не было бы этого промышленного лобби. 

 

Петр ФИЛИППОВ: 

У каждого человека есть своя цель. Изобретатель хочет довести до конца свое изобретение, писатель – дописать книгу. А обычный человек хочет повысить свое  благосостояние. Так вот, депутаты, в том числе и демократы, те, о которых говорил Сергей Красавченко, как правило, предпочитали тогда сохранить свой статус. За этим стояли деньги, льготы, социальное положение.

 

Георгий САТАРОВ:

Коллеги, меня проинформировали только что, что у нас зал до 20 часов 30 минут. Думаю, что пять минут сверх того мы сможем еще добавить.

 

Реплика из зала:

И вообще зал заминирован.

 

Георгий Сатаров:

Нет-нет, с залом всё хорошо. Дмитрий Борисович Зимин попросил слово, и еще у нас три желающих выступить. Прошу придерживаться пятиминутного регламента. Анатолий Адамишин, известный дипломат, тоже хотел прийти и выступить, но он мне позвонил, сказал, что плохо себя чувствует, и просил передать, что большинство из того, что он хотел рассказать, есть в его замечательной книжке очерков «В разные годы». Вы, наверное, знаете ее. Это сборник его воспоминаний. На этом я свой долг перед Анатолием Леонидовичем выполнил и теперь передаю слово коллеге Борису Салтыкову. Борис Георгиевич как министр отвечал за науку и техническую политику в правительстве Егора Гайдара, затем был заместителем председателя Совета Министров Черномырдина. Прошу вас, пять минут.

 

Борис САЛТЫКОВ:

«Нам удалось добиться принятия нового патентного закона, который позволил российским изобретателям стать не только авторами, но и владельцами результатов своей интеллектуальной деятельности»

Спасибо. Я хочу от событий макроэкономических перейти к проблемам более конкретным. Егор Тимурович пригласил меня заняться реформой советской науки. Сразу напомню, что главной ее проблемой была ведомственность.  И потому одним из первых наших указов, направленных на борьбу с этим явлением, был указ о создании научных фондов. В 1992 году был создан РФФИ – Российский фонд фундаментальных исследований. Он позволял любому ученому, где бы тот ни работал, – в университете, Академии наук или в отраслевом НИИ, подать заявку и, если проект хороший, получить на него деньги, чего нельзя было сделать в советской ведомственной системе.

А вторая проблема, и, может быть, гораздо более важная, о чем здесь уже упомянули, состояла в том, что в СССР все принадлежало государству. И, конечно, все результаты интеллектуальной деятельности (РИД) тоже принадлежали государству. Поэтому задача принятия нового патентного закона возникла еще до 1992 года, и я сначала работал  над ним как эксперт, а не как министр науки. В советском патентном законе все было на этом основано, мы в свое время пытались внедрять много изобретений, но мало что удавалось. Значит, требовалось подготовить такой закон, который позволял бы нашему изобретателю стать не только автором, но и владельцем своего РИД.

Приняли такой документ в 1993 году с большим трудом, с компромиссами. При его разработке можно было ориентироваться на разные развитые страны, мы использовали опыт Германии. Германский патентный закон был для нас модельным. Наш новый патентный закон был одобрен Всемирной организацией интеллектуальной собственности (WIPO) и начал действовать с 1993 года. Опираясь на него, наши изобретатели получили возможность в течение одного года обменять свои авторские свидетельства на личные патенты. В результате за два–три года в стране возникло около 40 тысяч малых инновационных предприятий, основанных на праве личного владения результатами интеллектуальной деятельности.

Фактически это была первая приватизация государственной интеллектуальной собственности, то есть первый этап так называемой приватизации по Чубайсу, когда началась продажа государственных имущественных комплексов. Сразу замечу, что Министерство науки по согласованию с Росимуществом выступило против приватизации НИИ Академии наук и НИИ ОПК.

Конечно, первое время инновационные фирмы занимались в основном торговлей старыми компьютерами. Это было законно, потому что в их уставах все было записано как надо, фигурировали «другие виды деятельности, включая торговлю». В России тогда категорически не хватало компьютеров, даже слабеньких, поэтому такая коммерция была совершенно необходимой.

Когда патентный закон был принят, возник вопрос, как поддерживать эти малые предприятия, которые все-таки хотят стать реальными растущими стартапами. И мы предложили основать новый бюджетный фонд.

В 1992 году я как министр науки и высшей школы России должен был сформировать свою команду управленцев, поэтому пригласил на должность первого замминистра А.Г. Фонотова, одного из лучших специалистов по инновационной экономике. Но в штате министерства эту должность уже занимал И.М. Бортник. Я предложил ему уволиться из министерства и возглавить вновь создаваемый фонд. Он согласился, и мы начали работать.  Мне удалось уговорить Владимира Фортова, который тогда был председателем РФФИ, передать в новый фонд небольшую часть своего бюджета. Иван Михайлович Бортник набирал специалистов в эту структуру, которую он назвал «Фонд содействия развитию малых предприятий научно-технической сферы».

Никто не мог запомнить это длинное название, поэтому повсюду, в том числе в правительстве, его стали именовать Фондом Бортника. Это был 1994 год. Так называемый Фонд Бортника существует и сегодня как «Фонд содействия развитию малых инновационных предприятий». Гендиректором его уже  много лет является Сергей Геннадьевич Поляков.

Еще один бюджетный фонд, созданный тогда, – Российский гуманитарный научный фонд (РГНФ). Принятие Патентного закона и создание системы вневедомственных фондов стали важными победами, если хотите, прорывами, Правительства реформ в 1993–1994 годах.

 

Георгий САТАРОВ:

Спасибо большое! Теперь Дмитрий Борисович Зимин. Все мы знаем его как основателя и почетного президента телекоммуникационной компании «Вымпелком», основателя благотворительного фонда «Династия», соучредителя премии «Просветитель». Прошу вас, Дмитрий Борисович!

 

Дмитрий ЗИМИН:

«Экономический прорыв начался с постановления о малых предприятиях и кооперативах, которое воспринималось как чудо»

Спасибо! Я хотел сказать пару слов о том, что с фигурой Ельцина неразрывно связано фундаментальное явление в нашей истории – становление капитализма в России. Мне пришлось принять личное участие в этом процессе.

Я тридцать лет проработал в закрытом предприятии военно-промышленного комплекса, сейчас это Радиотехнический институт имени академика Минца. Именно он меня принимал на работу. Это было элитное учреждение, оно занималось решением проблем противоракетной обороны. Снабжение с красной полосой, бронь от армии… После Минца в руководство пришли хорошие люди, но на порядок менее знатные. И вот начинаются все те процессы, о которых здесь говорили. Но пока, мне кажется, мы не вспомнили несколько важнейших вещей, которые, по крайней мере, в нашей судьбе сыграли свою роль.

Я хотел бы напомнить, что в Советском Союзе были (прямо страшно это говорить при экономистах) три системы денег. Были деньги наличные, были деньги безналичные, и они друг с другом были очень слабо связаны. Когда мы заключали договора с заводами, фонд зарплаты определялся из каких-то непонятных соображений. И, наконец, были еще сертификаты «Березок» и так далее.

И тут появляется некое чудо. Выходит постановление о малых предприятиях и кооперативах, которые получают возможность заключать договора и без ограничений превращать безналичное в наличное. Почему об этом никто не говорит?

 

Реплика из зала:

Это было еще при советской власти.

 

Дмитрий ЗИМИН:

Это было революционное изменение. У нас было одно из первых таких предприятий в российском институте. Я не знаю еще драматурга, который бы написал, что при этом происходило. И об этом ведь никто, повторяю, не говорит. Я представляю «Вымпелком», первую российскую компанию, которая попала в листинг на Нью-Йоркской бирже. Все это было страшно интересно, наверное, такому опыту надо посвящать отдельное заседание. Масса была всяких потешных советских вещей… А при Ельцине уже произошло другое важное событие – ликвидация парткомов на предприятиях. Мне это очень здорово запомнилось, поскольку первая штаб-квартира «Вымпелкома» была на территории парткома. Он располагался тогда не совсем в закрытой зоне, здание было выдвинуто из нее. Я был беспартийным, кстати говоря.

Я просто хотел сказать, что без знания тех процессов нельзя понять ни эпоху Ельцина, ни эпоху Горбачева. Кто придумал тот закон о малых предприятиях и кооперативах? Памятник ему поставить готов лично.

 

Реплика из зала:

Наверное, это готовила комиссия, где работал Явлинский.

 

Георгий САТАРОВ:

Комиссия Явлинского была позже.

 

Дмитрий ЗИМИН:

Я, воздавая должное Ельцину, хочу воздать должное тем неизвестным мне героям, которые разработали определяющие нашу судьбу законы, взорвавшие, на мой взгляд, командную экономику Советского Союза и открывшие дорогу свободному предпринимательству.

 

Реплика из зала:

Вполне разделяю ваш восторг в отношении «Вымпелкома», но могу сказать, что тот закон, который вам так нравится, нанес непоправимый вред экономике. 95 процентов кооперативов ничего не создавали, а просто обналичивали деньги того предприятия, рядом с которым находились. Как правило, учредителем такого кооператива были жена директора, сын директора, а у холостых директоров – любовница. И все, что они делали, это подписывали несколько договоров, после чего обналичивали средства.

Это одна из причин финансовой дестабилизации и развала потребительского рынка, когда доходы перестали контролироваться. Из-за этого перекачивания безналичных денег в наличные, в доходы конкретных граждан достаточно широкого круга, и возник гигантский инфляционный навес.

 

Дмитрий ЗИМИН:

Такое действительно было. Я сейчас вспоминаю, что знал несколько кооперативов, где действовали сплошные жулики. Но из одного кооператива все-таки вырос «Вымпелком».

 

Георгий САТАРОВ:

Спасибо, Дмитрий Борисович! Когда вы говорите о гигантских заслугах разработчиков правовых актов, которые привели к созданию «Вымпелкома», вы забываете главное: Дмитрия Борисовича Зимина, небезызвестного вам.

Коллеги, наше время истекло. Мы с Евгением Степановичем отказываемся от заключительного слова. Я благодарен всем, кто пришел, и всем, кто выступал. Всем спасибо.





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика