Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Западники и националисты: возможен ли диалог?

13.02.2003

4 марта 2003 года пройдет презентация книги "Западники и националисты: возможен ли диалог?". Одноименная дискуссия была начата Фондом "Общественное мнение" и Фондом "Либеральная миссия" в июле 2001 года публикацией стенограммы беседы двух социологов, - Валентины Чесноковой, считающей себя представителем либерально-почвеннического направления, и Игоря Клямкина, позиционирующего себя как либерала-западника. Это стало
началом мировоззренческой интернет-дискуссии, в которой приняли участие известные интеллектуалы, представляющие самые разные идеологические течения и оттенки: Лев Аннинский, Александр Ахиезер, Андрей Зубов, Алексей Кара-Мурза, Владимир Лапкин, Вадим Межуев, Михаил Назаров, Григорий Померанц, Максим Соколов, Анатолий Уткин, Валентина Федотова, Сергей Цирель, Игорь Яковенко, Александр Янов.

В завершении первого этапа данного проекта Валентине Чесноковой и Игорю Клямкину было предложено высказать мнения о ходе дискуссии. Мы представляем вашему вниманию комментарии "Разговор в разных плоскостях" Валентины Чесноковой и "Русские идеи и современная цивилизация" Игоря Клямкина.


Оглавление:

ПРОТИВОСТОЯНИЕ ИЛИ ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТЬ?
О НАШЕМ КОЛЛЕКТИВИЗМЕ
ДОСТИЖИТЕЛИ МЫ ИЛИ НЕТ?
ЗАПАДНАЯ НАУКА И РОССИЙСКАЯ РЕАЛЬНОСТЬ. ПРОБЛЕМА ЯЗЫКА.
ЦЕННОСТИ И ЭФФЕКТИВНОСТЬ
Комментарий Ахиезера А.С.
Вопрос Максима Соколова
Ответ Игоря Клямкина Максиму Соколову
Комментарий Владимира Лапкина
Комментарий Льва Аннинского
Комментарий Игоря Яковенко
Ответ Игоря Клямкина Владимиру Лапкину
Ответ Игоря Клямкина Льву Аннинскому
Комментарий Михаила Назарова

Ответ Игоря Клямкина Михаилу Назарову
Комментарий Андрея Зубова
Ответ Валентины Чесноковой Андрею Зубову
В РАЗРЕЗЕ СКЕПСИСА
Комментарий Вадима Межуева
Ответ Михаила Назарова Игорю Клямкину
Ответ Игоря Яковенко Михаилу Назарову
Комментарий Валентины Федотовой
Ответы Вадима Межуева на вопросы координатора дискуссии
Комментарий Александра Янова
Комментарий Григория Померанца
Комментарий Анатолия Уткина
Комментарий Алексея Кара-Мурзы
Комментарий Сергея Циреля
Ответы Сергея Циреля на вопросы координатора дискусии
Валентина Чеснокова. РАЗГОВОР В РАЗНЫХ ПЛОСКОСТЯХ
Игорь Клямкин. Русские идеи и современная цивилизация
Игорь Клямкин. Русские идеи и современная цивилизация

ПРОТИВОСТОЯНИЕ ИЛИ ДОПОЛНИТЕЛЬНОСТЬ?

Чеснокова В.Ф.: Общая идея была поговорить о западниках и славянофилах. Они уж нынче не славянофилы, наверное, а как?

Клямкин И.М.: Они называют себя государственниками, национал-государственниками, реже – национал-либералами.

Ч.: А я решила задать такие вопросы, и вы мне зададите такой вопрос, что хорошего вы видите в противоположной партии, не в той, к которой вы принадлежите, а в этой самой национал-либеральной, ну, может быть, не совсем либеральной.

К.: А как себя называет ваш старый знакомый Виталий Найшуль?

Ч.: Найшуль себя никак не называет. Впрочем, он себя вообще-то называет националистом.

К.: Но в экономике он такой крутой либерал.

Ч.: Он настолько сильный либерал в экономике, что я даже консервативно смотрю на это дело.

К.: Итак, что вы хотите, чтобы я сказал об этом течении?

Ч.: Ну, видите ли вы что-нибудь хорошее в этом течении или ничего не видите?

К.: Начну с того, что его представители мне не очень нравятся. Я имею в виду, например, Максима Соколова, если брать телевизионную публицистику. Или Михаила Леонтьева. Я сейчас намеренно не хочу говорить о теоретиках, а говорю лишь о тех, кто апеллирует к массовому сознанию. Так вот, они мне не нравятся тем, что...

Ч.: Я спросила, чем нравятся.

К.: Хорошо, я начну с этого. Они интересны мне тем, что на свой лад выражают важную тенденцию. Если исходить из того, что нам надо двигаться по пути формирования современной нации, то должны быть и националисты, то есть люди, которые всегда имели место быть в период формирования современных наций. И наши националисты в каком-то смысле могут рассматриваться как претенденты на эту роль – независимо от того, воспринимают они себя в таком качестве или нет. В этом смысле они мне и интересны, ибо я, повторяю, вижу в них выразителей тенденции, которая соответствует моему представлению о том, как должно быть, моим представлениям об истории вообще.

Больше, к сожалению, я о них ничего позитивного сказать не могу. С грустью наблюдаю, как важная для меня тенденция достаточно уродливо реализуется в реанимируемой логике антизападничества.

Ч.: Тогда еще один вопрос: а как она должна была бы реализовываться?

К.: Она не может реализовываться так, как она в XVII-XIX веках реализовывалась в Европе. Она не может реализовываться и так, как она реализовывалась в России XIX – начала XX столетий в фигурах типа Гучкова. Почему? Потому что ситуация принципиально иная, чем в Европе того времени и чем в России того времени, о котором я говорю. Связано это с тем, что тогда формирование нации так или иначе осуществлялось по принципу "мы-они" ("мы" своей страны против "они" других стран). Сейчас этот способ мне кажется если не невозможным, то крайне сомнительным. По крайней мере, применительно к современной России.

Что я имею в виду? Россия всегда консолидировалась или в большой войне, или в предощущении такой войны. И все модернизации осуществлялись у нас или во время больших войн, как при Петре Первом, когда 20 с лишним лет шла Северная война, или как при Сталине, когда была создана атмосфера проживания в "осажденной крепости" перед в любую минуту готовым начаться штурмом.

Ч.: Ну почему, Александр II в мирное время...

К.: Я имею в виду только те модернизации, которые реально помогали России ответить на внешние военные и технологические вызовы, перед которыми она оказывалась. Что касается реформ Александра II, то они, действительно, осуществлялись после войны, в результате поражения в войне. Можно сказать, что это была запоздалая реакция на внешний вызов. Однако эти реформы продемонстрировали неспособность тогдашнего типа российской государственности и тогдашнего социума принять ту нетрадиционную для страны парадигму развития посредством освобождения, которую пытался реализовать Александр II. Эта парадигма оказалась беспомощной и перед внешними, и перед внутренними вызовами.

Если же говорить об относительно успешных модернизациях, они осуществлялись посредством закрепощения общества, и эти способы в нынешней исторической ситуации использовать уже невозможно. Особенность этой ситуации заключается в том, что Россия впервые оказалась перед вызовом, с которым никогда раньше не сталкивалась: вызовом миром, т. е. отсутствием угрозы большой войны. По крайней мере – со стороны Запада. Можно говорить о том, что, пройдя несколько исторических кругов, мы возвращаемся к XIII-XIV векам – к стратегической угрозе с Востока. Я имею в виду Китай – об этом сейчас говорится довольно много.

Ч.: Я думала, что вы имеете в виду Америку.

К.: Америка не будет с нами воевать, ее победа в холодной войне и распад СССР показали, что никакой нужды в этом у Америки нет и не предвидится.

Ч.: Но предполагается, что распад будет преодолеваться потихоньку. Да это и неважно, есть вызовы - нет вызовов.

К.: Думаю, что важно. Ведь распад СССР – это первый раз в истории России такое произошло, когда она рухнула без одного выстрела, без одной бомбы. Она рухнула в силу той новой ситуации, когда ей был брошен вызов не угрозой большой войны, а мирной экономической конкуренцией при снятии такой угрозы.

Кстати, жизнь в условиях мира трудно давалась России всегда, она не выработала необходимые для такой жизни способы консолидации. Но если раньше это компенсировалось войнами и военными угрозами, то распад СССР – это первое, до конца еще не осмысленное проявление того совершенно нового вызова, о котором я говорю. И ведь ни одного человека не нашлось, кто бы этим публично возмутился и против этого открыто протестовал, что тоже, думаю, показательно.

Ч.: Вообще-то социологические опросы показывают...

К.: Это другое. То, что люди сожалеют или недовольны распадом СССР – да, это так, хотя о воссоздании его, по данным опросов, мечтают сравнительно не много людей. Но это все же другой сюжет. Для меня же важен сам факт: Советский Союз – это первая внутренняя империя, которая распалась, не выдержав мирной экономической конкуренции.

Конечно, была еще и гонка вооружений, но и в ней успех определялся исключительно экономической конкурентоспособностью. Главное же в том, что с распадом СССР эта проблема не исчезла, сохранившись во всей своей остроте и напряженности: России предстоит осуществить модернизацию при отсутствии угрозы большой войны.

В такой ситуации говорить о национализме и националистах по аналогии с европейскими XVII-XIX веками или с русскими националистами XIX – начала XX столетий действительно нет никакого смысла. Потому что конфликта "мы - они" в прежнем его виде просто не существует. Можно, конечно, по инерции пробовать внушать людям, что Америка по-прежнему наш заклятый враг...

Ч.: Вы так понимаете. Я только сейчас поняла, что "мы-они" - вы имеете в виду противостояние враждебное.

К.: Не обязательно враждебное, но применительно к прежней России – как досоветской, так и советской, речь идет именно об этом. Существенно, однако, что сегодня такая враждебность размывается и притупляется. Судя по социологическим опросам, большинство россиян вполне лояльно относятся к американцам, к японцам, к Европе, к Западу в целом. Не исключено, что наши рядовые сограждане гораздо лучше чувствуют смену эпох, чем те политики и идеологи, которые продолжают мыслить в логике архаичного антизападничества. Последнее же выглядит тем более нелепо и опасно, что ведет Россию в стратегический тупик.

Ведь новизна ситуации, помимо сказанного мною, заключается еще и в том, что после второй мировой войны западные страны друг с другом не воют, они находятся в союзнических отношениях, Запад консолидировался как цивилизационное целое. У нас же на Западе нет сегодня ни одного стратегического союзника. У нас вообще нет таких союзников, кроме Белоруссии. И если мы будем и дальше пытаться реанимировать то, что ушло, если наш национализм будет окрашиваться во все более густые антизападнические тона, то никаких сильных союзников у нас и не появится. И тогда лет через 20-30 мы окажемся один на один с Китаем, и я совсем не уверен, что в одиночку Россия сможет удержать то, что находится за Уральским хребтом.

Ч.: Это все предположения. Дальше - что из этого следует?

К.: Из этого следует, что национализм сегодня, предполагающий формирование российской нации (т.е., территориально-политической, а не чисто этнической общности), может быть только западно-ориентированным. Потому что любой другой не способен ответить на принципиально новые стратегические проблемы, вставшие сегодня перед Россией.

Ч.: Стало быть, он должен быть западно-ориентированным и в этом смысле не должен от западничества отличаться?

К.: Смотря что понимать под западничеством.

Ч.: Я так понимаю - ориентацию на Запад.

К.: Да, тогда не должен. Более того, я готов это более определенно сформулировать: Россия может сохраниться и стать современной нацией, только став частью западной цивилизации, только при смене цивилизационной парадигмы.

Ч.: Это понятно, мы вас и пригласили как западника. Поэтому вам не нравятся националисты, что они не западники.

К.: Мне не нравятся националисты, потому что, с моей точки зрения, тот национализм, который они сегодня декларируют, или откровенно архаичный, апеллирующий к давно ушедшим временам, или представляет собой модернизированное антизападничество, которое просто не учитывает реалии современного мира. В том и другом случае это – деструктивный национализм, потому что он не столько способствует формированию нации, сколько блокирует ее формирование.

Ч.: То есть он не учитывает реалий таким образом, как вы их описали, но он и не может их учитывать, так как для него они вовсе и не реалии. У него другая картина мира, и для себя он логичен. Для меня все то, что вы сейчас изложили, также никакие не реалии. Я иначе вижу ситуацию.

К.: Думаю, что о том, насколько он внутренне логичен, вы лучше скажете, чем я.

Ч.: Нет, пока я не буду развертывать свое видение ситуации. Я вопрос задала: что вы хорошего видите в национализме? Вы мне сказали: только тенденцию. А что я в западниках вижу полезного? Полезное - да, вижу. Сфера, в которой работают западники. Это - накопление информации о том, что происходит там, на Западе. Националисты мало следят за всем этим. А они (западники) следят, причем с большой симпатией к этому самому Западу. И по этой причине, когда они делают предложения по внедрению модернизаций в наше государство, они имеют определенные накопленные знания про то, как это можно сделать. Хотя я считаю, что эти знания достаточно односторонние, но на совершенно конкретном уровне западник может очень много сказать - про то, какие законы действуют в каких государствах, каковы истории разных институтов.

Приведу конкретный пример. Когда у нас началась борьба с сектами (которые, надо сказать, западники приветствовали) то нам указывали (националистам, просто православным): дескать, как это можно, вот у нас закон о свободе совести, а вы, мол, фанатики, фундаменталисты. И в то же время именно западники нам сказали, что однако же на Западе часть сект этих просто запрещена. А мы этого и не знали. Например, в Германии сайентологи запрещены или поставлены под сильный контроль. В некоторых странах преследуются иеговисты и т.д. Нам говорили, что не может быть государственной религии, дескать, в цивилизованном мире этого не должно быть, а другие западники говорили, что есть государственная религия. Например, та же Германия - она же признает две ветви одной религии государственной, то есть собирается налог государственный. Сами западники ведь нам дают эти аргументы, мы сами до этого никогда не докопались бы. Я это считаю очень полезным.

К.: Почему не докопались бы? Вам неинтересно, как живут другие церкви?

Ч.: Нет, интерес, конечно, есть, но он другого типа, не то, как церковь соотносится с государством, какие там институты - совсем на другом уровне интерес.

Например, что меня сейчас интересует? Оказывается, сейчас очень сильно развивается в католицизме такая линия: тяга к полноценному богослужению. Некоторые католические монастыри и общины полностью принимают нашу православную литургию и служат по ней, что в принципе странно. Казалось бы, отделился, ну и живи, как отделенный. Причем, я знала только, что такой факт существует в Бельгии. А тут пришли вести, что это уже и в Литве есть, и что это движение ширится. Чего, я уверена, западники, пристально изучающие Запад, скорее всего не знают. Понятно, что мы располагаем разного типа информацией. Западники обладают тем комплексом знаний, которых у нас, националистов, нету. Думаю, обратное утверждение тоже верно.

С другой стороны, способность как-то въедливо мыслить присуща западникам. Мы так не мыслим. Я это объясняю близостью к ценностям национальным. Ценности всегда включают эмоции, это безусловная вещь, и националист всегда близок к ценностям, поэтому у него эмоция включается раньше, чем, может быть, надо было бы. Поэтому когда он анализирует какую-то вещь, он довольно эмоционально ее анализирует. А вот западник, поскольку он к нашим ценностям слабо так относится, то он, значит, анализирует более объективно, внимательно, логично, в общем рационально. Элемент рациональности гораздо выше у западников, чем у националов.

К.: Это понятно. Раз они западники, значит, они рациональны.

Ч.: Отчасти да. И ценность рационализма на Западе выше. А у нас и ценность эта сама по себе не очень высока. Вот я считаю, что западники бывают очень полезны в этих пределах, я к ним очень хорошо отношусь, положительно. Я не люблю только таких западников, которые по существу ничего не знают про Запад. Есть такие: чисто декларативно заявляют, что у нас все плохо, и уже отсюда следует - на Западе все хорошо. Основой, следовательно, является то, что у нас все плохо. А вот ежели мы сделаем, как на Западе, у нас все будет хорошо.

При этом человек, который это заявляет, он не знает по-настоящему, как там на Западе, то есть он не информирован. Вот это большей частью бывает неинтересно и, с другой стороны, вызывает раздражение: начинаешь разговаривать с человеком, а он несет чушь на уровне фактов.

Блехер Л.И.: А как Вы относитесь к той мысли, что западничество и национал-либерализм имеют своими основаниями разную психологическую структуру личности, что это, так сказать, разные типы людей.

Ч.: Насчет психологической структуры: ценности - это не психология и даже не тип личности. И в смысле отношений между людьми, я считаю, что здесь нет никакой разницы. Потому что западники, они же выросли у нас здесь, в России, они целиком воспитаны в этой культуре - не на уровне сознательно заявляемых ценностей, а на другом, на поведенческом уровне, то есть на уровне опыта, чисто человеческого общения. И как правило, они в этом смысле весьма умные, не делают глупостей и не портят отношения.

Дело в том, что они очень часто это не замечают за собой и считают себя западниками и на этом уровне тоже. А потом, уезжая на Запад... Один уехавший в Америку наш здешний программист сказал: "Ты знаешь, я абсолютно не знал, что я такой русский. Мне, - говорит, - плохо здесь, в Америке, в смысле отношений между людьми". Так что, я думаю, в этом смысле распределение не зависит ни от взглядов, ни от типа личности.

Если кто-то экстраверт, то он не обязательно западник, а интроверт не обязательно национал. Здесь, я считаю, разброс должен быть равномерным, ну, может быть, небольшой сдвиг в сторону рационализма у экстравертов. Я имею в виду социальную экстравертность, конечно.

К.: Я должен отдать должное вашей корректности. Оставаясь в рамках заданных правил игры, вы удержались от критики. Признаюсь, мне это удалось гораздо хуже. Поэтому я хочу кое-что добавить к тому, что уже сказал о наших националистах.

Некоторые из них интересны мне еще и тем, что позволяют лучше и точнее проблематизировать переживаемую страной ситуацию. Ведь когда речь идет о формировании нации, неизбежно встает и вопрос о национальных интересах. Сама идея национальных интересов вообще-то западническая: в имперской культурной традиции принято говорить о судьбе, предназначении, миссии, но никак не об интересах. Тем не менее, у нас идея национальных интересов была введена в оборот именно националистами, а не западниками.

Наверное, на их менталитет, на их ценности она лучше и легче ложилась. Теперь об этом говорят все, включая президента Путина.

Ч.: Примаков начал первый.

К.: Это на уровне вождей. А на уровне литературно-публицистическом это пошло первоначально со стороны идеологов-националистов.

Ч.: То есть вы считаете это положительным.

К.: Если отвлечься от того, как они понимают сами национальные интересы (если вообще от этого можно отвлечься), то – да. Есть еще одна очень важная для меня вещь. Я сделал в своих рассуждениях акцент на принципиальной новизне ситуации, которую мы переживаем, прежде всего во внешнем контексте. Но как бы нова она ни была, как бы это ни отличалось от того, что было раньше, страны и народы развиваются в той или иной степени преемственно.

Конечно, Россия все время двигалась резкими скачками, здесь традиции рвались так, как ни в одной другой стране, но после очередного разрыва она так или иначе втягивалась в традиционное для себя историческое русло. Но если анализ современной ситуации подводит меня к тому, что по этому руслу сегодня никуда больше не продвинешься, что само это русло должно быть изменено, то я оказываюсь перед мучительным вопросом: а можно ли вообще такое изменение осуществить, можно ли двигаться вперед, не имея традиций, на которые можно было бы в таком движении опереться?

Не скажу, что националисты помогают мне найти ответ на этот вопрос. Но они не позволяют от него уклоняться. Когда они говорят, скажем, о традициях или ценностях, присущих, по их мнению, народу, то это дает импульсы для размышлений об этих традициях и ценностях, заставляет проверять, насколько адекватно они описываются, и, что, быть может, самое существенное, выяснять, в том числе и в ходе социологических исследований, действительно ли они разделяются нашими современниками или приписываются им. В этом отношении националисты очень даже полезны западникам.

С одной стороны, я не вижу, как многие из тех ценностей, о которых говорят националисты, можно соотнести с задачами современной российской модернизации. С другой стороны, я понимаю, что если эти ценности действительно существуют в культуре, то от них никуда не уйдешь и не улетишь; поэтому о них надо постоянно размышлять. Порой это создает ощущение тупиковости нашего развития, которое временами сменяется оптимизмом. Но представление о чрезвычайной сложности стоящих перед страной проблем остается всегда, и тексты наших националистов, повторяю, играют в этом не самую последнюю роль.

Иногда мне даже кажется, что с некоторыми из них возможен диалог, причем на почве самих национальных традиций, а не их отрицания. Ведь помимо доминирующих линий в нашей истории были и линии маргинальные, о которых сегодня пишут некоторые историки. Была либеральная линия, была утилитарная линия. Они возникали в неустойчивые мирные периоды, а потом отсекались, когда отечественная история возвращалась в свою привычную колею. Эти периоды и эти зародыши альтернативных традиций очень важны, причем именно сейчас, когда перед страной со всей остротой встал вопрос о том, может ли Россия вообще долго жить в мире, когда нет не только угрозы большой войны, но и возможности спровоцировать войну под воздействием неразрешимости внутренних проблем. Так тоже делалось довольно часто, но сегодня и это сделать нельзя.

Может ли Россия жить в условиях мира? Мирная Россия, долговременно мирная Россия – возможно ли такое? Это, мне кажется, и могло бы быть предметом диалога. Разумеется, с теми националистами, которые полагают, что русская стихия – это война и Победа в ней, такой диалог немыслим. А вот с теми, кто апеллирует к ценностям бытовой культуры, культуры повседневности, – почему бы и нет? К сожалению, он пока тоже не получается. Потому что...

Ч.: С обеих сторон эмоции хлещут.

К.: Когда эмоции идут от традиционалистов, это понятно, это природа любого традиционализма, он не рационален. Когда же эмоции захлестывают рационалистов, это выглядит противоестественно. Поэтому я шел на этот разговор с Вами с сознательной установкой – удержаться от эмоциональных всплесков…

Ч.: Эмоции вызывают эмоции.

К.: Да. До сих пор диалог между традицией и современностью не получается. И возможен ли он вообще, для меня лично остается вопросом. Но на уровне личного поведения я пытаюсь, насколько могу, устанавливать диалогичные отношения: это для меня способ решения общей проблемы хотя бы на личном уровне.

Ч.: Мне кажется, эмоции возникают тогда, когда человек не может хорошо обосновать свою точку зрения. Или она у него плохо продумана, или он сам в ней не уверен, вот тогда возникают очень сильные эмоции. Когда человек сам уверен в своей точке зрения, он будет совершенно спокойно реагировать на противоположную, если, конечно, с той стороны не идет агрессия, настоящая агрессия. Человек может думать не так, как я, ну и пускай думает не так, как я. Но если с той стороны идет агрессия, тут уже включается весь арсенал эмоций.

Я думаю, что эмоциональность традиционалистов, как я уже говорила, связана с близостью к национальным ценностям. Поскольку они национальные ценности принимают, защищают, то нападение на эти ценности всегда будет вызывать сильную ответную реакцию. Мне кажется, что вести спокойный диалог можно, не нападая на ценности - у националистов на национальные, а у западников на их западнические. Вот они считают, что есть такая высокая культура - западная, ну это их дело, пусть они так считают, - я так про себя думаю. А вот поговорить на уровне каких-нибудь простых вещей - это запросто, мы диалог найдем.

К.: Нападать на ценности – это, конечно, плохо, но от разговора о них все равно не уйти. И у нас с вами не получится. О каких конкретно ценностях идет речь? Эмоции, переходящие в агрессию, очень часто возникают, по моим наблюдениям, потому что разговор о национальных ценностях, с одной стороны, и о ценностях рационализированной западной цивилизации – с другой, всегда упирается, в конечном счете, в отсутствие общего языкового, а значит, и смыслового поля.

Когда, например, говорят о державности или духовности (есть набор слов, выражающих традиционные российские или русские ценности), то мне, как рационалисту, интересно знать, а что стоит за той же державностью, как она обеспечивалась, за счет каких механизмов, как жило население в условиях реализации этой державности, сколько оно платило податей. Мне важно знать и то, как сторонники реанимации былой державности относятся к тому, что из-за огромных расходов на поддержание военной мощи денег не оставалось на оплату труда гражданских чиновников, поэтому чиновники брали взятки, поэтому система была насквозь коррумпированной.

Иными словами, я перевожу разговор на конкретный уровень, но такой разговор наши державники поддерживать не хотят, ибо для них державность – некая сакральная сущность, аналитическому расщеплению не подлежащая.

Ч.: Когда вы переводите на конкретное, вы делаете несколько странную процедуру: вы выбираете произвольно несколько характеристик тогдашней жизни, причем почему-то сплошь отрицательных и связываете их с понятием "державность", как можно убедиться, причинно-следственными связями. Почему именно эти характеристики? Разве не было других, не отрицательных?

Причем, если мы заговорили о неразработанности общего нам понятийного поля, то, наверное, нужно это понятие "державности" анализировать именно на концептуальном, словесном уровне. У нас же получается стычка на ценностном уровне: для националов "державность" - понятие положительное, и они подбирают под него конкретности только положительные, а для западников понятие это чисто отрицательное, и факты для анализа подбираются только отрицательные. Причем те и другие взаимно отрицают доводы оппонентов. И это отчасти правильно, потому что не может быть сложных явлений чисто положительных или чисто отрицательных.


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика