Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Глобальная Россия: «естественность» и мы (Часть первая)

29.07.2019

Ирина Чечель, кандидат исторических наук, главный редактор сайта Фонда «Либеральная миссия», шеф-редактор интернет-журнала «ГEФТЕР»

Ценностная заявка Владимира Путина и новая идеологическая ставка Кремля. Реплика Ирины Чечель в дискуссии «Глобализация и либеральная демократия»

Ранее в рамках дискуссии были опубликованы тексты А. Филиппова, С. Циреля (123), Н. Розова (12), А. Медушевского (12), В. Гатова (12), А. Устинова, В. Демчикова (12), А. ГлуховаА. МихникаВ. КравцоваС. МитрофановаЛ. Гозманабаттл С. Циреля и С. МитрофановаР. БэкераН. Подосокорского, Л. Бляхера (12), Б. Соколова, Л. Бызова (12), П. Сафронова (12), Я. Шимова (12), А. ФетисоваС. ШмидтаА. ЦветковаА. Федуты, Г. Павловского (12), Д. БутринаЭ. Паина (12), баттл К. Эггерта и Н. МитрохинаМ. ШтейнманА. де ЛазариС. КаспэЛ. ЛюксаИ. ПереседоваО. ГулинойБ. МакаренкоИ. Бабицкого, Р. Капелюшникова (12), баттл К. Гаазе и Д. ДубровскогоА. ВилейкисаБ. Кагарлицкогобаттл Р. Темпеста и В. Морозовабаттл И. Будрайтскиса и А. Олейникова, Д. Коцюбинского (123), С. ЛукашевскогоН. ПопескуТ. ЩербиныА Мелиховабаттл А. Эткинда и Л. ГозманаЕ. Панферова, Э. Надточия (123), К. ЗегберсаЮ. ЖуковскогоВ. Карастелева, баттл В. Морозова и Э. Надточия (12), М. ФабрикантМ. УрноваЕ. МарголисБ. Вайнштейна, Ю. Хабермаса (12), П. Гемавта и С. Олтмена, О. Гафарлы (12), А. ИгнатьеваВ. Мирзоевабаттл С. Ерофеева и А. Морозова.


Эпитафия Владимира Путина «современной так называемой либеральной идее» в интервью The Financial Times может трактоваться и как спонтанная импровизация, и как закономерный тренд [1], но значение столь резонансного продолжения Мюнхенской речи 2007 года трудно переоценить.

Президент пытается говорить с мировой общественностью на языке «новых» альтернатив.

Но каких?

Этот вопрос не так-то прост, как может показаться на первый взгляд.

В частности, констатации того, что Президент проходит мимо институциональной природы либерализма, его нацеленности на верховенство закона и разделение властей [2] — вряд ли достаточно. Мы имеем дело с ценностной заявкой с далеко идущими последствиями.

С началом эпохи лобового противостояния условно «российских» ценностей с условно «западными».

Сколь бы грубым ни было это разделение на «ценности» одних и других, в политической игре оно утверждается с небывалой скоростью — у нас на глазах.

Сразу отмечу, что в данном случае рассуждаю исключительно в жанре реплики, я не планирую уходить в обстоятельный анализ происходящего в рамках дискуссии, идущей на сайте Фонда «Либеральная миссия».

Намечу только первый контур анализа крайне интересных и никем пока не замеченных телодвижений Кремля.

На первом плане такого анализа (таков период!) встает то, что Алексей Чадаев в последней своей книге описывает через взыскательно-роялистскую формулу «Путин: наши ценности». То есть привязка всего функционирования российских институтов и государственной системы к фигуре первого лица. Что здесь нового, спросит любой внимательный наблюдатель? Пожалуй, то, что, в отличие от горбачевских или ельцинских лет, исчезает рассмотрение Президента в качестве «гаранта реформ» или, иначе, гаранта т.н. «необратимости преобразований» — преодоления прошлого, оздоровления системы административных и социальных отношений, демократического плюрализма, прав и свобод граждан [3].

Фигура Президента-реформатора не котируется сейчас в России ни в одной валюте… Однако вот уже больше полутора десятков лет президент мыслится как гарант существования и выживания страны.

Уже самому факту выживания России придано абсолютно эсхатологическое значение, что то и дело проглядывает не только в заявлениях самого Путина и первых лиц его Администрации, но и в рельефно-строгих, как некое неумолимо скорбное шествие, кремлевских рефренах — указаниях на близость грядущих катастроф и состоявшееся избавление от катастроф минувших («лихие 1990-е», «крупнейшая геополитическая катастрофа ХХ века», «региональный сепаратизм и экстремизм» и проч.). В противовес им целым рядом пропагандистов умело выстраивается путинская «оптимистическая кода» — инструментально точное противопоставление неонацизма и зрелого путинизма. Неонацизм, будь то на Украине или в мире целом, угрожает самому существованию цивилизации, тогда как путинская политика эту цивилизацию защищает, пролонгирует, утверждает. Кремль выстраивает бастионы не против Украины и не против Запада. Кремль борется — и постоянно защищает этот тезис! — с угрозой «самой жизни», а равно с риском децивилизации «всех и вся».

Отсюда, в частности, растут корни того, что крымская эпопея с первых же месяцев украинской кампании начинает представляться Кремлем не только как миротворческая победа, но и защита «заслуженного» права на жизнь.

18 декабря 2014 года в Центре Международной Торговли проходит Ежегодная большая пресс-конференция Президента России.

Здесь мы наблюдаем один из пиков аттестации Крыма-2014 как гамлетовского вопроса «быть или не быть».

«Дело в том, что мы защищаем свою самостоятельность, свой суверенитет и право на существование. Вот это мы все должны понять [Выделено мной. — И.Ч.]», — убеждает присутствующих Президент.

«Это не расплата за Крым. Это расплата, это плата, вернее, за наше естественное [Выделено мной. — И.Ч.] желание самосохраниться как нация, как цивилизация, как государство», — настойчиво уверяет он, отвечая на вопрос журналиста А. Верницкого, не является ли происходящее с нашей экономикой «расплатой за Крым». «Дело не в Крыме [Выделено мной. — И.Ч.]. Мы защищаем свой суверенитет».

Перед нами новая идеологическая ставка Кремля.

В. Путин особенно педалирует слово «естественное» — (С) «наше естественное желание самосохраниться как нация, как цивилизация, как государство».

Итак, санкции — кара за «естественность», но что может быть более естественным, чем тяга к самосохранению — не только России, а любой страны?

Однако в какой системе координат Президент в 2014–2019 гг. предлагает мыслить «естественное»?

Привлеку внимание к фильму «Миропорядок-2018» В. Соловьева, поскольку тот является, по существу, чисто авторской, президентской «апологией истории».

В ходе диалогов с Соловьевым Путин энергично проводит ту мысль, что он решал в Крыму «морально-политические проблемы».

В предыдущие годы мы вряд ли найдем у В. Путина подобную постановку вопроса. Забегая вперед, скажу, что Крым для него — частное выражение более общих (в действительности — «всемирно-исторических») процессов.

 

Зарождения мирового запроса на новый тип «естественности», не менее того.

Эта констатация важна для воссоздания векторов зарождающегося нового консенсуса российских элит.

Но пока остановимся на идеологической презумпции Кремля: «естественное» должно быть, по крайней мере, учтено, если не соблюдено.

Однако что именно «естественно» для российского политического класса после 2014-го года?

Представление об этом дает, например, амбициозная речь на Всемирном конгрессе соотечественников 2015 года В. Матвиенко.

«Свидетелями и невольными участниками скольких драматических событий стали миллионы мирных граждан, в том числе и говорящих на одном с нами — русском языке. Совет Федерации не мог оставаться в стороне от этих человеческих трагедий. Поэтому наша палата дважды — весной 2014 и осенью 2015 года использовала свое конституционное право на решение вопроса об использовании Вооруженных Сил за пределами нашей страны», — возвращается она к «хроникам» крымского марафона.

Однако дальше, обращаясь к «многомиллионному» русскому миру, Матвиенко проговаривает нечто идейно-взрывное, или, на путинском языке, «естественное»:

«Мы очень ценим ваш вклад в распространение объективной информации о нашей стране, противодействие попыткам наших недоброжелателей выдать белое за черное. Так, присутствующий здесь с нами в этом зале князь Лобанов-Ростовский, говоря практически о единодушном решении крымчан о возвращении в Россию, в одном из интервью сказал: «наша задача объяснить Западу, что русские люди хотят жить вместе, на генетическом, эмоциональном уровне есть такое желание» [Выделено мной. — И.Ч.]

 

Итак, «на генетическом, эмоциональном уровне есть … желание» — чем не сама «естественность»?И что же, как не «естественное», — не отказать русскому миру в его самоопределении? Иного не дано.

Президент Путин перед той же аудиторией вдруг активно заговаривает о чувствах: «Мы чувствовали вашу солидарность и в период воссоединения Крыма и Севастополя с Россией. Это историческое событие [Выделено мной. — И.Ч.]. И решительная поддержка наших соотечественников, которые твердо выразили свою волю быть с Россией, помогала сплотить все российское общество».

В унисон с Матвиенко, Путин говорит словно о чем-то «само собой разумеющемся», «естественном» — о всеобщей поддержке, которая не могла не состояться. Еще и еще раз — об «иного не дано»…

Оба политика выводят в центр «историчность» (стремительное возвращение Истории с большой буквы) и «естественность» происходящего, оба настаивают на эмоциональном отношении к трагедиям русскоязычной Украины, оба настаивают на возникновении неотложного исторического императива — политического спасения, выбора (обще)русского пути.

Аудитория двух верховных обращений умело вводится в область политического аффекта. Иначе откровенно лишними были бы описания загнанности России в угол — вынужденной борьбы за статус-кво.

В борьбе (чуть не) за возвращение статус-кво и для Президента, и для руководителя Совета Федерации:

 — нет других реакций, кроме «необходимых»;

 — нет других поводов к действию, кроме «безотлагательных»;

 — нет другой политической стези, кроме избранной;

 — нет других шансов на выживание, кроме упреждающих защит «своего».

При этом насаждение представлений о «безальтернативности» и, бери выше, неотвратимости политического выбора идет рука об руку с беспрецедентным накалом эмоций.

После 2014 года мы имеем дело с эрой гиперэмоциональности в российской политике.

Ослепительные исповеди до тех пор скупо-сдержанного Путина в мартовских юбилейных фильмах «Крым: путь на Родину» (2015) и «Миропорядок-2018» (2018) становятся реперной ее точкой.

Начат мониторинг «уместности» эмоций по поводу Крыма.

 — «Неверные» — те, что связаны с антисоциальным отрицанием «своего».

 — «Верные» — те, что обеспечивают признание закономерных эмоций базовым основанием правомерных действий.

С 2014 г. весь строй эмоций покрывается густым слоем официальщины. Публично ревизуется «подлинность» и «ложь» «чувств». Но это еще не все. Списочный состав «околокрымских» эмоций доводится до семантических пиков — искусственной тотальности. Патриот якобы принимает в своей стране все, лжец лжет во всем, гражданин Крыма — патриот по определению и т.д. От героев нового «театра чувств» требуется идти до конца — и сами они являются воплощением невесть кем заведенного односложного порядка чувств. Кремлю срочно потребовались герои «без грима» — супергерои и суперзлодеи — и максимализм их чувств.

Между тем, в хронологически отстоящих друг от друга на три года фильмах Кондрашова и Соловьева Президент сохраняет один и тот же эмоциональный тон. Крым для него — особая сфера чувств. РФ вынуждена была действовать безальтернативно — поскольку «безальтернативно» чувствовала. Никем еще не сняты эмоции утраты «своего». Россию бесцеремонно толкали к самозащите — угрозой ее статус-кво.

«Мне иногда кажется… Мне иногда кажется и, думаю, что под этим есть определенные основания, что кто-то сознательно подвел нас к такой черте, оказавшись на которой мы должны были действовать так, как мы действовали» («Миропорядок-2018»)

Стенка на стенку — его сценарий произошедшего. Однако он не в пример меньше говорит о противниках, чем о сокрушительном новом противоборстве: цивилизации с варварством, исторического мышления с историческим ревизионизмом, заботы о людях с пренебрежением их «законными» интересами, суверенизации с десуверенизацией, наконец, жизни со смертью (а именно в этом для Путина — весь Крым).

Путин, как магистр одновременной игры, переводит один политический конфликт сразу в несколько, и каждый из них — ценностный, каждый — глобальный, каждый — последний бой.

Роль высшей точки противостояния в этой уэллсовской войне миров отводится ни чему другому, как «естественному» для России и Украины и «неестественному» для них, навеянному, предложенному или грубо навязываемому Западом. Впрочем, путинское «естественное» лучше рассматривать на фоне, положим, лавровского, поскольку дискурс «естественного» имеет в элитах ряд вариаций.

Как правило, путинское «естественное» символизирует две вещи.

I
.

Эмоции/настроения/чувства «простых людей», как правило, по поводу ряда чрезвычайных обстоятельств, не позволяющих оставлять все «как есть».

Это не просто эмоции, а эмоции как приводной ремень определения т.н. «законных интересов».

«Законные интересы», по Путину, — основа для артикуляции предложений по обновлению существующих систем прав и обязанностей. За ними стоят, как правило, экстра-ординарные политические усилия по защите не-ординарных чувств — чувства семьи, чувства Родины, чувства локтя, чувства истории, чувства достоинства местного населения — «простых людей».

Как только те или иные «правые» эмоциивходят в игру, разговор о политике короток: «Иного не дано!». В своем зародыше путинские «эмоции простых людей» [4] — подрыв одной «революции достоинства» другой «революцией достоинства»: консервативной, исторически-ориентированной, религиозной.

Но в чисто формальном отношении «верные» эмоции суть «естественные» реакции на нечто обжигающе «неверное»: политический негатив.

В целом то, что пытается задействовать с помощью «эмоциональной» проблематики Кремль, — род сакраментального «праведного гнева». Отныне многое из того, что уместно и неуместно описывается на языке «оскорбленных чувств» (с).

Но в целом за «эмоциями простых людей» Владимира Путина стоит то понимание, что подвергшиеся ударам благодаря трагедиям века (исторический масштаб им немедленно укрупняется) «здоровые» чувства «простых людей» говорят сами за себя — и впредь не терпят пренебрежения: либо так (читай — трагедии) — либо так (читай — спасение от них).

При этом «законные интересы» в выстроенной Кремлем сверхдраматичной логике превращаются в бескомпромиссные требования.

Но, в понимании партии власти, это никак не требования, порочащие Путина или, к примеру, русских ополченцев. Это требования учесть «природу» их заявителя — и не отваживаться идти против нее.

Концепт «естественного» призван высвечивать никак не эмоции, — по-видимому, их меньше всего! — а своеобразный «крупный план» политики — природу явлений и природу задействованных в глобальной «судьбе истории» политических сил.

Природа РФ рисуется в этой логике то «тысячелетней» (С), то «вечной» (С), то «генетически заданной» (С), то …. «живой» (С), но в любом случае — системо- и нормотворческой для всех граждан: безальтернативной, непременной, всеобщей и даже священной — незыблемо святой.

Природа современной политики — решением вопроса о дальнейшем существовании цивилизации.

«Судьба истории» — конкуренцией за право «естественного развития» с теми, кто желал бы его пресечь.

Наконец, «естественное»:

— Во-первых, «гласом народа» в стиле архаистов, когда собирается вече и князья «естественным образом» оформляют «народную волю», — начальники и подчиненные, власть и массы смешиваются до неразличимости, одно перетекает в другое и все является всем.

— Во-вторых, борьбой со всем «противоестественным» — всем, что противоречит «общей» природе (а та может трактоваться в историческом плане, как в истории с Украиной и Сирией, или органицистски).

— В-третьих, «возвращением истории» после событий «контристорической» направленности по типу распада СССР.

— В-четвертых, «революцией достоинства» в описанном выше смысле — с тяготением в сторону инструментализации «святых чувств».

— В-пятых, требованием пересмотра «законных» прав народов в соответствии с запросом уже не столько элит, а «подавляющего большинства» населения — «простых людей».

— В-шестых, элементом «духовной» самозащиты любых наций, умышленно лишаемых самобытности.

— В-седьмых, установкой на выстраивание международных коалиций, условно говоря, государств/народов «общей судьбы».

Как бы то ни было, «естественное» в этой схеме обязано обеспечить уход России от предложенных ей идейно-политических фреймов.

 Но с чем мы имеем дело, если говорить об идеологических схемах?

Делая ставку на переопределение «природы» страны, система РФ ищет утопически буквального соответствия не «слов» и «дел» (как это было в СССР), а «природы» и «доли», т.е. того, на что способна претендовать нация и чего она достойна.

 

В политическом плане возвращение к «природе» страны должно гарантировать иной характер ее требований, — требований, на которые якобы невозможно не отвечать Западу, не говоря уже о прочих.

Но отвечать исключительно в том смысле, который предложен и зафиксирован за собой РФ: с «природой и Богом» (эта связка утверждается все больше) не поспоришь, иноприродной России ждать не приходится, — трудно идти против рожна.

В инструментальном плане эта установка оборачивается наивной, откровенно непродуманной формулой: все худшее в истории РФ «генетически» купировано (изжито, пройдено, выстрадано или снято «подвигом» отцов), все лучшее — вопрос ее героического соответствия себе самой.

Как бы то ни было, «генетический» крен Кремля в описаниях «природы» России — циклопический пример идеализма, поскольку кремлевская «генетика» центрирована исключительно на «лучшем» в генах. Или, если уж говорить на языке генетики, — является клоном, заведомой конструкцией, а в своей претензии на «естественность» — политическим опровержением себя самой.

И все же благодаря описанным выше кремлевским нововведениям в политику резко вторгается концепция абсолютного предопределения, которую путинские элиты осознали раньше всех, вероятно, раньше блаженного Августина.

Во всяком случае — задолго до западных партнеров, как дает понять в феврале 2019 года Владислав Сурков:

«У нашего нового государства в новом веке будет долгая и славная история. Оно не сломается. Будет поступать по-своему, получать и удерживать призовые места в высшей лиге геополитической борьбы. С этим рано или поздно придется смириться всем тем, кто требует, чтобы Россия «изменила поведение». Ведь это только кажется, что выбор у них есть».

Сурковская концепция «всеобщего предопределения», прямо ориентированная на завзятую «несознательность» Запада, — отнюдь не экзотический выверт очередного мистификатора Системы.

Суть растущего провиденциализма российских элит — как говорилось выше, создать схему буквального, утопического соответствия «природы» и «доли».

Или, еще резче, создать для РФ эрзац «лучшей доли», мифологизируя «природу» страны так, чтобы все, от нее исходящее автоматически числилось «естественным», но само это «естественное» превращало политику из «схоластических» [5] «мертвых схем» [6] в «живую» жизнь.

(О чем мы еще подробно поговорим ниже).

Что же до путинских «правых эмоций»,то чисто инструментально они обращены на мертвую привязку будущего к столкновению «цивилизаций», прошлого — к «гуманитарным катастрофам», настоящего — к отсутствию у России в «мире без правил» (с) удовлетворительных «гарантий» (с) сохранения «своего».

Называя вещи своими именами, «естественность» по-путински — это оправдание прав страны на безудержно расширяющуюся сферу «своего», подкрепленную идеей ограниченности в политике ничего другого как свободы воли.

Еще раз: в центре всего Кремлем ставится версия не только целиком и полностью вынужденного характера действий в Крыму, но и невозможности идти против «воли народа» там, где на конусудьбы мира, судьбы цивилизации, судьбы истории, судьбы страны.

В итоге у представителей элит выходит, например, что, если РФ провоцирует Холодную войну-2, то «невольно», и, если входит в Крым, то только оттого, что «…то, что конфронтация неизбежна, было очевидно уже и в 2012 г., и особенно в 2013-м, когда практически любые российские действия порождали все более злую и почти тотально негативную риторику. У России практически не оставалось побудительных мотивов вести себя конструктивно. Последние сомнения рассеялись к Олимпиаде, которой на Западе почти единодушно желали провала”.

Крымское “иного не дано” плавно перетекает в “иного не дано” посткрымское: “Исторически русские почти никогда не пробуждались пока "петух не клюнул". Санкции нацелены на ее слабости. Но они же, как перст Божий, указывают на необходимость ударных усилий по компенсации и преодолению этих слабостей. Если Россия не прислушается к этому "гласу Божьему", не покажет ударной экономической модернизации, удача, которая последние 14 лет сопутствовала стране, отвернется от нее”.

И лишний раз, как и В. Путина, оказывается, что страна действует в рамках выбора между “неизбежным” и “гибельным”, свобода воли правящих — рок выбора “необходимого” вместо “возможного”, тогда как императив “необходимого” отражает то ли перст Божий, то ли безотлагательность предотвращения людских трагедий, то ли силу судьбы.

В этом полуязыческом и полухристианском мире Мойр и абсолютного предопределения, партия власти являет примеры «тысячеокой» бдительности перед лицом будущих катастроф, не позволяющей и дальше не учитывать предгрозовые политические изменения в мире — «делать вид, будто ничего не произошло» (с).

Однако «вынужденное» вытеснение из политики свободы воли не исключает, а предполагает, с позиций Кремля, свободу рук в чрезвычайных ситуациях. В силе — компенсаторный механизм защиты от трагедий/поражений/гибели любыми способами, возвращения статус-кво любыми средствами, работы на «естественность», какой бы та ни была.

II
.

Для Путина образца 2014–2019 гг. «естественное» символизирует переход в область преданий, заветов предков, признания общности святынь, непререкаемости долга перед усопшими, «жизненно важных» обязанностей отдельных граждан перед «моральным большинством».

Совершенно интуитивно, но неуклонно, «естественному» придается все более культовый характер — и вот уже присоединение Крыма выглядит не зигзагом экстренных решений, а идентификационным кодом, победоносным возвращением России к себе — к ее истории в целом, а не только к искомому статус-кво.

Отдельно подчеркну, что речь идет не столько о «своем» для России и В.В. Путина, а некоем н о в о ма б с о л ю т е«с в о е г о».

Иначе, о заложенном, как троянский конь, в посткрымскую политическую повестку требовании лояльности «во что бы то ни стало» — сверхлояльности «святой путинской Руси», как бы ее ни трактовали, — субституту «святой Руси» Церкви, грозящему превратить повестку в опаснейший тест-код на «веру» в себя.

Пока что этот тест-код строится на трех вавилонских столпах — тестировании веры в неподвластность России поражениям («духе победительности», по Мединскому), вере в «живое тело» России, рождающее ровно то, в чем страна нуждается — не больше, но и не меньше, т.е. чего «требует сама жизнь» (перспективная идеологема оправдания политического нигилизма), вере в суверенитет РФ как основу ее уникальности, но с расширением понятия суверенитета до «духоносных» коннотаций сурковского извода: «третий путь — третий Рим».

Если с верой в непобедимость РФ все более-менее ясно (мы имеем дело с сверхидеалистическим сознанием, самозабвенно подчеркивающим свой «реализм»), то остальные два пункта мне придется пояснять, как и говорилось выше, на примере использования понятия «естественного» элитой в целом — для воссоздания «тягла» дискурсивных практик, а не частного мнения таких-то лиц.

Начну с министра иностранных дел Сергея Лаврова.

(Продолжение следует)

Примечания

  1. Так, Энн Эпплбаум настаивает, что от посткрымской России ничего другого и ждать не приходится: https://www.washingtonpost.com/opinions/2019/06/28/putins-attack-western-values-was-familiar-american-reaction-was-not/?noredirect=on&utm_term=.a04c90f60a99
  1. Там же
  1. Заранее остережемся говорить, что происходит тогда на самом деле, — укажем лишь на идеально-типические элементы дискурса власти конца 1980-х — 1990- х годов.
  1. При этом данные эмоции не так уж просты для «простых людей» — это, в согласии с официальным дискурсом, реакции на трагедии истории или на недооценку/пересмотр событий ХХ века, эмоции относительно «неприкрытого вмешательства» Запада во внутренние дела развивающихся демократий, эмоции по поводу попрания тысячелетних традиций России и Украины, реакции на подрыв духовно-цивилизационных «кодов» РФ и мн. др.
  1. Слово-фаворит Пресс-секретаря Президента РФ Д. Пескова. Замечу на будущее, что оно появляется в наиболее сложных, спорных для Кремля контекстах (Кремль отказался считать задержание Абызова кампанией против системных либералов // https://www.vedomosti.ru/politics/articles/2019/03/27/797507-kreml-otkazalsya-schitat; Агитация через интернет не будет решающей для штаба Путина, заявил Песков // https://ria.ru/20161128/1482318058.html; Путин заявил о нецелесообразности проведения досрочных президентских выборов // https://lenta.ru/news/2016/12/23/vyboryprezident/; Песков назвал схоластикой заявления о "вмешательстве" ФСБ в экономические споры // https://life.ru/t/%D0%BD%D0%BE%D0%B2%D0%BE%D1%81%D1%82%D0%B8/1203734/pieskov_nazval_skholastikoi_zaiavlieniia_o_vmieshatielstvie_fsb_v_ekonomichieskiie_spory)
  1. Словосочетание-фаворит Путина в описании внешнеполитической активности стран НАТО.




комментарии (1)

Boris I 18 августа 2019 02:28:32 #
Очень интересный анализ политики Кремля. Я нашел здесь некие параллели — политика после Крыма вся построена не на логике, а на эмоциях раздуваемой пропагандой, где запевалой президент. Случайно или сознательно, но здесь прямая аналогия со сталинской эпохой, которая свехэмоциональна. А далее как у Геббельса — масса это женщина и тд. Автор нащупал нерв современной политики

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика