Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

«Русский вопрос» в России

30.01.2003

Фонд «Либеральная миссия» проводит исследование «Национальная политика: либеральный проект» под руководством Эмиля Паина. Первый семинар в рамках проекта был посвящен проблеме русских в России, истории и перспективам государственной национальной политики в отношении этнического большинства нашей страны. Эти вопросы обсуждали участники проекта Игорь Кузнецов, Владимир Мукомель, Эмиль Паин, а также их единомышленники и оппоненты Лев Гудков, Надежда Лебедева, Валерий Расторгуев. Вел обсуждение Евгений Ясин. Первая часть обсуждения была посвящена «русской проблеме» и ее содержанию, во второй части речь идет об этническом экстремизме, национализме и об
отношении федеральной власти к этим явлениям.


Оглавление:

Осознают ли себя русские единой этнической общностью? Существует ли «русская проблема»?
Что представляет собой русский национализм? Насколько осознанно федеральная власть включает «русский вопрос» в свою политику? Можно ли вообще говорить о существовании федеральной национальной политики?

Осознают ли себя русские единой этнической общностью? Существует ли «русская проблема»?

Эмиль ПАИН (генеральный директор Центра этнополитических исследований):
Сегодня мы проводим первый семинар в рамках исследования «Национальная политика: либеральный проект», который посвящен проблеме русских в России. Сама постановка вопроса для многих может показаться неожиданной. Этнологи этой проблематикой долгое время почти не интересовались, поскольку традиционно в большей мере были сосредоточены на изучении проблем меньшинств и архаических культур. Политологи и социологи, в свою очередь, считали: исследовать настроения и политические ориентации этнического большинства – то же самое, что изучать проблемы всего российского общества. Однако в постсоветский период «русский вопрос» все чаще становился предметом обсуждений – сначала только политиков и публицистов, а в последнее время и ученных.

В дискуссиях выявилось несколько крайних точек зрения: от отрицания существования такой проблемы до представления о том, что она сводится к дискриминации русских в республиках Российской Федерации. Некоторые считают, что данная проблема действительно существует, но связана не столько с дискриминацией, сколько с травмированным национальным самосознанием русских после распада СССР и утраты ими статуса доминирующей нации. Существуют и другие и объяснения содержания «русской проблемы».

На этот семинар мы пригласили людей, которые должны были бы представить разные точки зрения на эти сюжеты. Мы даже специально попросили участников повысить категоричность своих утверждений, чтобы яснее выявить их принципиальные позиции. Более того, даже среди участников проекта были распределены роли для того, чтобы достичь большей идеологичности, дискуссионности и, может быть, даже провокативности обсуждения. Об этом хотелось бы предупредить читателей, поскольку в исследовательской работе никто из нас не расположен к крайним точкам зрения. Сразу же скажу, что считаю «русский вопрос» одной из самых существенных проблем, влияющих не только на тенденции этнополитического развития, но и на процессы социальной и политической трансформации российского общества в целом.


Евгений ЯСИН:
Первый вопрос нашей дискуссии посвящен «русской проблеме». Есть ли она? И если да, то как ее понимать? Осознают ли русские себя как единую этническую целостность? Некоторые исследователи полагают, что русский этнос регионально раздроблен, отличается низкой этнической солидарностью и слабым этническим самосознанием, не осознает как специфики своего положения, так и своих специфических проблем, поэтому русской проблемы просто нет. Согласны ли вы с этой точкой зрения?


Игорь КУЗНЕЦОВ (научный сотрудник Центра этнической социологии Института социологии РАН): «Русский народ как единая общность существует в идеологической и политической реальности, но не на уровне повседневности»
Наличие «русской проблемы» зависит от того, признаем ли мы существование единой русской этнической общности. Начну с определения последней. И здесь мне не хотелось бы прибегать к классическим критериям нации – общности языка, территории, экономики и культуры. Эти критерии не кажутся мне перспективными, поскольку, как удачно продемонстрировал Александр Солженицын, согласно этим критериям, обитатели ГУЛАГа тоже составляют особую этническую общность.

Прежде хотелось бы выделить функциональные особенности употребления слов «русские», «русский народ» в разных, я бы сказал, параллельных реальностях современной жизни. На одном полюсе такой функциональной шкалы «русские» – это некий объект персонификации, статистическая группа, выделенная по одному из анкетных признаков (национальности), которой приписываются определенные личностные свойства: интересы, цели, мотивы, черты характера, схемы жизненного пути. Иначе говоря, выстраивается идеологическая реальность «русского народа», некий социальный миф.

Эта реальность существует в огромном информационном пласте – сочинениях Бердяева, Достоевского, Лосского и многих других авторов Она тесно примыкает к реальности политического дискурса, где «русский народ», наряду с другими народами, является объектом управления. Видимо, не стоит более детально разбирать этот сюжет, важно лишь еще раз подчеркнуть, что русский народ как единая общность существует в идеологической и политической реальности. Соответственно, есть ряд политических проблем управления этой общностью, по-разному формулируемых с разных политических позиций.

Другой полюс шкалы функциональности – «русские» как самоопределение в повседневной жизни. Насколько важно для человека быть русским при решении житейских, повседневных проблем: проведения досуга, формирования круга общения, поддержания достойного уровня жизни? В какой степени «русскость» здесь выступает как системообразующий фактор, система координат для проектирования деятельности и оценки ее результатов? Это можно определить только путем сравнения русских с другими этническими общностями современной России по определенным показателям.

Здесь я бы применил вопросы, разработанные сотрудницей нашего Центра Светланой Рыжовой. Один из них: насколько необходимо человеку ощущать себя частью этнического сообщества, народа, а не просто автономной личностью? По данным многолетних социологических наблюдений за рядом этнических групп России (русских, татар, башкир, якутов, осетин, тувинцев), у русских самый низкий показатель такой потребности (на 20% ниже максимального из продемонстрированных представителями других национальностей), независимо от того, живут они на территории «титульных» республик РФ или в областях. Другой вопрос: насколько часто человеку приходится вспоминать о своей принадлежности к этнической группе, т. е. как часто жизненная ситуация осознается как этнически определенная? И этот показатель у русских также минимален (почти на 40% ниже максимального).

Таким образом широко распространенный на бытовом уровне миф о русском коллективизме (по крайней мере, как коллективизме этническом) не выдерживает критики. В повседневной жизни люди, причисляющие себя к русским, в наименьшей степени рассчитывают на поддержку своей этнической группы, а значит, в наименьшей степени заинтересованы в поддержании группообразующих норм и ценностей. Они не представляют собой такого единого народа, каковым по своей повседневной функциональности являются, например, якуты или татары в современной России.

Получается, что «русская проблема» или «проблемы» – это проблемы статистического большинства населения России, приписываемого к русским как к абстрактной группе. Политические мотивы такого приписывания – отдельная тема. Хочу лишь добавить, что самосознание русских или тех, кто называет себя русскими, представляет собой, если так можно выразиться, российский архетип гражданского самосознания. Ведь не декларируемое, а реально практикуемое гражданское самосознание – это не привнесенная или навязанная извне альтернатива, а вненациональное самосознание, вырастающее из расширяющегося или доминирующего этнического.

Чем объясняется эта особенность самосознания русских? Почему они не являются в полной мере единым народом? В историческом плане, по моему убеждению, формирование единого общероссийского самосознания русских из ряда очень схожих локальных, земляческих и сословных самосознаний (тамбовского, вологодского, казачьего, купеческого и самого молодого – свободного крестьянского) было прервано революцией. Если в советское время другие этнические культуры и общности были как бы законсервированы на предреволюционном уровне и самосохранялись по принципу двойного стандарта – национального на неформальном уровне и советского на официальном, то русская культура и русские, как большинство населения, послужили материалом и полем для экспериментов по созданию нового человека и новой общности.

В результате в своем системном виде (т. е. в живом функционирующем виде как регулятор повседневного поведения, а не в виде сценических образцов или символов-экспонатов) русская культура была утрачена, разрушена. Это произошло не по чьему-то злому умыслу. Просто привычный для большинства прежний жизненный ориентир мешал движению того же большинства по новому курсу. И хотя сослагательное наклонение не подходит для исторических суждений, но если бы большинство населения императорской России составляли татары или евреи, то с их национальной культурой случилось бы то же самое, а русские на их месте сохранили свою культурную определенность и единство.

Русские не успели стать органическим единством, единством изнутри. Идеологические или политические апелляции к русским – это апелляции к большинству населения России для обеспечения политических решений и передачи последующей ответственности за эти решения. Поэтому в первом случае говорят о величии, мощи и исторической миссии русского народа, а во втором – о его же лени, пьянстве и косности.


Евгений ЯСИН:
Не кажется ли вам, что обнаруженная в ходе вашего исследования более низкая консолидация русских по сравнению с народами, которые на территории нашей страны представляют национальные меньшинства, – результат того, что русские считают себя великой нацией, представители которой не нуждаются в консолидации как способе защиты?


Игорь КУЗНЕЦОВ:
Вы задали очень важный вопрос. Консолидация и общность – вещи разные. Очень часто мы неправомерно говорим о единстве, общности, опираясь на факты консолидации. Однако она ситуативна и не предполагает наличие или отсутствие группового единства. И наоборот, групповое объединение может иметь разную степень консолидированности. Общность невозможна без устойчивых во времени структур взаимодействия или самоорганизации и устойчивых смыслов деятельности, разделяемых всеми членами группы без принуждения. Кстати, как показывают исследования ВЦИОМ, русские имеют высокую степень негативной консолидации, т. е. объединения против чего-то, будь то условия жизни или результаты приватизации. Но такая консолидация связана не с тем, что они русские, а с тем, что они жители России, и в своем единстве недовольства не отличаются от представителей других национальностей. Впрочем, у них может быть меньше каналов компенсации этого недовольства.


Евгений ЯСИН:
Получается, что в стабильных условиях, не испытывая никакого давления, русские не считают необходимым осознавать свою общность. Ведь они и так великая нация, существование которой не требует никаких подтверждений и доказательств.


Игорь КУЗНЕЦОВ:
Я с вами соглашусь, если русских мы будем определять как общность с минимальным количеством единых этнокультурных признаков. В перспективе русские могут выйти на гражданский уровень самосознания, поддерживая максимальную открытость членства в общности. Этим русская культура всегда отличалась от «классических» этнических культур. Но тогда мы должны видеть в идеологическом мифе о русском народе попытку закрыть систему, а значит и перспективу формирования российского гражданского сообщества. На это же работает и тот факт, что в иностранных языках нет аналога понятия «российский», в отличие от понятия «русский».


Евгений ЯСИН:
Тогда позвольте задать еще один вопрос. Наверняка в ходе ваших исследований вы спрашиваете людей, кем в первую очередь они себя ощущают: россиянами, жителями Приморья, Сибири и т. д. Как они отвечают на этот вопрос?


Игорь КУЗНЕЦОВ:
По данным 1999 года, в отличие от представителей титульных народов, подавляющее большинство которых склонно считать себя гражданами своих территорий, самоощущение русских разнится в зависимости от места проживания. Например, в республике Саха (Якутии) большинство русских считает себя в большей степени гражданами России, в Татарстане и Башкирии большинство русских ощущает себя одновременно гражданами и России, и республики, а в Оренбуржье – гражданами области. Особенно характерно для гражданского самоопределения русских то, что многие не могут сделать определенного выбора между своей локальной и общероссийской принадлежностью.

Другая особенность – тотальное недоверие русских властям всех уровней. Миф «федеральная власть – это власть русских» не выдерживает критики. Самосознание титульных народов в республиках РФ институциализировано, конкретизировано в представлениях о собственной территории и власти, которой они более или менее доверяют. Позиции же русских более маргинальны: вроде бы вся Россия – их территория, но это не совсем так; вроде бы федеральная власть должна представительствовать их интересы, как интересы большинства, но они эту власть своей не признают. Вот почему я говорил, что у русских меньше возможностей для компенсации недовольства, характерного для большинства населения России. Они не вмещаются в стандартные теории этнической общности, в которые их пытаются втиснуть. Отсюда и возникают многие «русские проблемы».


Лев ГУДКОВ (заведующий отделом политической социологии ВЦИОМ): «За минувшие десять лет снизилась ценность практически всех сколько-нибудь значимых позитивных значений, составляющих коллективное самоопределение русских»
Я согласен с Игорем Кузнецовым в том, что уровень этнонациональной консолидации русских чрезвычайно низок. Как мне представляется, связано это с особенностями самих механизмов национальной солидарности. Все исследования ВЦИОМ по этой проблематике, постоянно ведущиеся с конца 1988 года, показывают, что сплоченность русских была и остается гораздо более низкой, чем у любых этнических общностей на территории России.

Этот вывод относится и к русским, живущим в бывших республиках СССР. Когда после краха СССР в начале 1990-х годов для русских, живущих там, очень остро встала проблема выбора как места жительства, так и гражданства, росла безработица в связи с разрывом экономических связей и сокращением производства, усиливалась напряженность межнациональных отношений, то, казалось, подобное выталкивание русских из республик должно было привести к их сплочению, образованию каких-либо гражданских или политических организаций по защите собственных интересов. Ведь в ряде республик численно русские составляли довольно значительные доли населения – от четверти до почти половины. Но уже тогда русские в большинстве своем выбирали пассивные стратегии: или миграцию в Россию, или принятие навязанного им статуса.

Данные наших опросов показывают, что аморфное гражданское состояние русских способствовало их оттоку из бывших республик СССР при каждом напряжении. Подчеркну, не к коллективной – этнической или политической – консолидации, не к изменению ситуации на местах, а к множеству частных, атомарно-индивидуальных решений отъезда из республик. Эти процессы были очень заметны на всем протяжении первой половины 1990-х годов. То же самое происходило и в самой России.

Знаменитое русское терпение, в значительной степени объясняющее отсутствие социального взрыва во время слома советской системы и падения жизненного уровня существенной части населения в первой половине 1990-х годов, представляет собой именно этнонациональные, т. е. социокультурные механизмы пассивной снижающей адаптации ценой сокращения объема и уровня массовых запросов. Но я бы хотел уйти от общих рассуждений о сущности «русскости», «русской идеи», поиска национальных архетипов, источников «русской витальности», национальной «энергетики» и прочих парапсихологических или трансцендентных штучек в плоскость того, что может стать предметом анализа для эмпирической социальной науки.

Я бы попробовал сформулировать русскую проблему примерно так: в какой степени можно говорить о том, что особенности русского самосознания – массового или элитарного – влияют на социальные процессы? Способствуют ли они позитивной санкции тех видов деятельности, которые мы связываем с современностью и современным обществом (технологически развитым, демократическим, свободным, нерепрессивным, способствующим изобретательности и инициативе, интенсификации труда и его оптимальному использованию для увеличения массы общественных благ, благополучия максимального числа граждан), или, напротив, подавляют эти частные достижительные мотивы и импульсы к социальной самоорганизации, укрепляя всевластие государственной бюрократии и парализуя потенциал общественной консолидации?

Иными словами, как сказываются особенности этнонациональной идентичности русских на политической и экономической организации современного российского общества? Есть ли группы, которые могут артикулировать эти вопросы, связать их с определенными структурами интересов, перевести их в план политических действий и решений и мобилизовать социальную поддержку этих программ? И, напротив, не блокируют ли особенности русской этнонациональной самоидентификации развитие общества, не консервируют ли его, стимулируя проведение особой охранительной политики – и внешней, и внутренней, в том числе и кадровой?

Если принять такой подход к «русской проблеме», то следующей задачей будет выяснение того, какими институтами задается и воспроизводится сама эта матрица или конфигурация образцов русской идентичности, какие общественные или государственные институты несут основную социальную и культурную нагрузку в процессе их воспроизводства. Тогда мы сможем рассматривать слабость этнической или национальной солидарности русских как частное следствие противоречивой и травматической структуры их идентичности.

Но прежде давайте все-таки определимся со смыслом употребляемых нами слов. Народ – слишком оценочная, идеологизированная и многозначная понятийная конструкция. С ней трудно работать эмпирически, если только не пытаться специально анализировать идеологию тех, кто употребляет подобные клише. Давайте определим народ как этническую общность, основанную, скажем, на вере в единство своего происхождения, своей судьбы, на характере общих символов. Народ – общность, обладающая специфической социальной и культурной идентичностью, обусловленной определенной системой социальных институтов и образов жизни, меняющейся с изменением их самих.

Какие это институты: успешная промышленность или «мирная коммерция», справедливый суд или мощная армия, славная своими победами и завоеваниями новых территорий, всеми признанные произведения художников и писателей или тайная полиция, подвиги чекистов, разоблачающих тайных врагов и вредителей, аристократические и спортивные клубы, конфессиональные объединения или еще что-то, чем гордятся люди, а отсутствие чего составляет комплекс национальной неполноценности, – определяется конкретной национальной историей и жизнью данной страны. Иначе мы будем иметь дело с народом как с органически целым или с некоей метафизической субстанцией, существующей изначально и неизменно, вне исторического времени и конкретного пространства.

Если согласиться с вышесказанным, то низкий уровень консолидации русских можно объяснять не столько травмированном самосознанием, связанным с утратой статуса доминирующей нации, сколько с самим характером болезненной структуры их этнонациональной идентичности. Она состоит из двух больших символических комплексов.

Первый – это идентификация с государством, подчинявшим себе российское общество и проводившим благодаря этому политику форсированной милитаризированной модернизации. Отсюда сильнейший комплекс гордости нашим героико-аскетическим прошлым, культ государства как победителя в многочисленных войнах, с одной стороны; навыки существования в закрытом обществе, в стране, окруженной врагами, и, как следствие, распространение механизмов консолидации через культивируемые угрозы внешнего нападения или происки внутреннего врага, – с другой. Короче, идентификация в военно-мобилизационном и репрессивном обществе.

Второй комплекс, будучи прямо противоположен первому, непосредственно связан с ним, поскольку функционально его дополняет. Речь идет о механизмах «разидентификации» с государством – сопротивлении государственному организованному насилию, которое предопределяет массовое выживание через повседневное потребительское поведение, заставляя человека халтурить на работе, заботиться о семье, детях и доме, а не об «общественных интересах», таскать комбикорм в колхозе для своего скота, создавать локальные сети дефицитарного обмена или теневой экономики, интегрироваться на простейшем низовом уровне. Благодаря этим механизмам появляются ценности частного существования, которые характеризуются гордостью человека своим негероическим поведением: верностью ближнему кругу, терпением, причастности к малой родине, чувством коллективной взаимосвязи, которое может быть и неформальной солидарностью работников перед начальством, и коллективным заложничеством, и конформизмом, – всем, что сплачивается сознанием в понятие «наши».

Однако если сравнить характер этнонациональной идентичности русских с национальными формами самопонимания других народов, то мы увидим, что у русских отсутствуют символические структуры, обеспечивающие самоопределение людей в других странах, – характеристика себя через структуры гражданского общества, т. е. институциональные образования, промежуточные между властью и индивидом. У русских ничего подобного нет, а потому возникает сильнейший разрыв между разными уровнями идентификации, проявляющийся в сильном внутреннем напряжении в самооценках людей, смеси великодержавной спеси и постоянного самоуничижения.

Разумеется, структуры этнонациональной идентификации не статичны. На протяжении почти пятнадцати лет ВЦИОМ проводит исследования русского самосознания, которые подтверждают постоянную динамику этих структур. За эти годы частично распались смыслы, обеспечивавшие идентификацию с Советским Союзом, отчасти с имперскими ценностями, и одновременно усилились собственно этнические – локальные, партикуляристские – символы и связи, стала заметна тенденция к замыканию, изоляции от внешнего мира. Разумеется, в разных социальных, возрастных и культурных группах эти процессы протекали по-разному, часто даже противоположным образом: молодежь становилась более открытой миру, люди среднего и старшего возрастов замыкались в себе.

Травматический процесс осознания краха великой державы шел примерно до середины 1990-х годов и сопровождался очень болезненными переживаниями, возникновением так называемого «черного сознания»: «мы хуже всех, мы нация рабов», «мы пример всему миру, как не надо жить». С 1990 по 1993 год число подобных ответов в наших опросах возросло с 7% до 57%. Такое невротическое сознание захватывало очень широкие социальные слои и было своего родом переворачиванием прежнего комплекса превосходства. Но к середине 1990-х годов оно начало слабеть, а вскоре и вовсе сошло на нет, будучи вытесненным позитивным национальным самоутверждением.

Это национальное самоутверждение шло очень своеобразно, через возникновение феномена фиктивной ретро-ориентации или неотрадиционализма, через формулу «у нас была великая страна». Выстраивалось фантомное прошлое, сочетавшее символы и героической истории, и ностальгии, и новых мифов о советском или дореволюционном времени. Замечу, что в последнее десятилетие лучшим временем в истории страны люди считают идеализированный брежневский период, время относительной стабильности и уверенности в будущем. Уже забыты очереди, дефицит и беспросветность, но помнится гордость мощной сверхдержавы, успехи в космосе и то, что «нас все боялись и уважали».

Новый русский национализм уже нельзя отнести к мобилизационному типу. Скорее он носит характер компенсаторный, защитный по отношению к стрессам и травмам периода распада советской системы. Он не в состоянии привлечь массы для поддержки той или иной агрессивной кампании или направить недовольство населения на поиски внутренних врагов. Тем более новый национализм не в состоянии обеспечить новую мобилизацию массы, сплоченность и интегрированность общества для достижения каких-то политических или национальных целей, поскольку он не содержит никаких позитивных санкций и значений, не предлагает новых идеалов или политических программ. Единственная его функция – компенсаторная блокада против внешних раздражителей, неустранимого сравнения с другими странами: если мы такие хорошие, духовные, передовые, то почему мы так плохо живем? Кто в этом виноват?

Безусловно, наше общество пережило очень болезненный процесс, который проходил еще тяжелее потому, что не рационализировался, не обсуждался, а загонялся вовнутрь. И вполне закономерно, что из-за недостатка позитивных стимулов и определений через некоторое время характер национальной идентификации начал нуждаться в постоянном негативном и враждебном фоне, чтобы люди могли ощущать себя добрее, духовнее, в общем, лучше других. Поэтому выход из кризиса национальной идентичности начала 1990-х годов сопровождался ростом ксенофобии, антизападничества, подозрительности к США и Европе: «…они хотят нас колонизовать, унизить, поставить нас колени, превратить в сырьевой придаток». Тем самым, если не отрицательно, то, по меньшей мере, амбивалентно оценивались и все значения «современного», «универсального», «демократического» как свойств или признаков чужой (в том числе – этнонациональной) культуры, угрожающей или неприятной.

Этим современный русский национализм резко отличается и от соответствующих структур национальной идентификации в других странах, и от русского национализма периода капиталистической модернизации России на рубеже ХIХ-ХХ веков. Поясню этот момент. Идентификация со структурами гражданского общества, конкурентной политической или судебной системой и другими институциональными структурами не может не иметь позитивного характера, поскольку референция к ним предполагает оценку успеха, лучшего из предъявленных публике достижений. Именно с последним связано очень высокое символическое содержание этих промежуточных структур. «Мы, немцы гордимся всем немецким, потому что мы лучше работаем, потому что у нас лучше товары, мы – воплощение добросовестности, порядка и честности», – так опосредованно выражаются институциональные отношения и структуры. Идентификация с нацией, со всем народом в самой себе содержит указание на позитивные коллективные ценности. Американская мечта включает в себя соединение личного успеха с национальным целым. В некотором смысле личный успех – профессиональный, статусный, экономический – воспринимается как проявление национальных качеств.

У нас же в основу характеристики себя как «русского» закладываются двусмысленные значения: с одной стороны, декларативная идентификация с властью, с государством, с его историей, непосредственно не связанная с конкретными проблемами и достижениями, а с другой – повседневное поведение, во многом построенное на том, чтобы избежать репрессивного контроля этой власти, поскольку только таким образом (и при советской власти, но во многом и сегодня) простой человек может благополучно существовать. Именно этим объясняется огромнейший разрыв между разными уровнями национальной идентичности, соединение гордости от своей принадлежности к России, сознания ее героического прошлого с массовым недоверием всем общественно-политическим институтам, кроме президента. Представление о настоящем России как национальном целом не включает почти никаких позитивных ценностей. За минувшие десять лет снизилась ценность практически всех сколько-нибудь значимых позитивных значений, составляющих коллективное самоопределение русских.

Это относится и к национальному прошлому, истории советского времени. На первый план в цепи важнейших символических событий выходит только победа в Великой отечественной войне, значение которой растет год от года. Победа в войне является опорной точкой в коллективной идентичности, оправдывающей и возвышающей всю историю советского времени. Она представляет собой смысловой комплекс, в который включены все наши коллективные ценности и достоинства: и военное превосходство, и героизм, и самопожертвование, и мобилизация народа в ситуации испытаний, и солидарность с властью и руководством страны, в которой проявляются лучшие качества народа, и, прежде всего, способность терпеть. В общем, речь идет о важнейших пассивно-страдательных характеристиках общественного человека в советское время, представленных в позитивной форме: стоицизм, верность, героизм...

Понятно, что эти характеристики не применимы к повседневной жизни. Здесь как раз нет предмета для гордости. По данным наших опросов, россияне в большинстве своем примирились с тем, что в мире осталась лишь одна великая держава – Америка, – поскольку за это время изменилось понимание этого понятия. Сегодня, по мнению опрошенных, величие государства или нации определяется не силой оружия, не ядерно-ракетной мощью, а тем, как живут люди, уровнем их материального благополучия. Нынешний хронически негативный фон массового сознания, недовольства и собой, и властью, переживание поражения великой державы, разочарование во власти, особенно явное в отношении к прежним национальным кумирам и лидерам – Горбачеву, Ельцину и другим, еще не означает устранение принципиальной зависимости от государственной власти и другое понимание природы и характера своей национальной общности. Мы наблюдаем лишь негативную форму соединения национальных и государственных значений. Речь идет не о распаде системы, а лишь о перемене знаков.

Усиление негативных переживаний чувства национального единства ведет, во-первых, к росту массовой ксенофобии, спящей агрессии, усилению образа врага, достигших кульминации осенью 1999 года, что и обеспечило Путину условия для принятия роли спасителя общества / государства, а во вторых, создает основу для вторичной массовой позитивной самооценки. В современной России рост ксенофобии параллелен увеличению национального самоуважения. Чем выше уровень внутренней или внешней ксенофобии, антизападничества, тем выше поддержка лозунга «Россия для русских», тем скорее восстанавливается гордость великороссов и исчезает «черное сознание». Сегодня оно практически незаметно. Зато поддержка лозунга «Россия для русских» только за последние пять лет выросла с 43 до 66% опрошенных.


Валерий РАСТОРГУЕВ (заместитель главного редактора журнала «Трибуна русской мысли», профессор кафедры теоретической политологии МГУ): «"Русский вопрос" намного острее воспринимается русскими соотечественниками, чем гражданами России»
Начну с отражения «русской проблемы» в сфере личной рефлексии. Для того чтобы рассуждать о ней, мне, например, не обязательно штудировать Ивана Ильина или, скажем, Алексея Хомякова, как бы я не уважал их позиции. Достаточно и того, что я решил для себя эту проблему фактом собственного появления на свет и способствую ее решению, будучи ответственным семьянином. Как всякий нормальный русский человек я, конечно, сопереживаю всему, что связано с судьбой моего народа и наших соотечественников, где бы они ни находились. Естественно, эти чувства присущи мне и на уровне интеллектуальной рефлексии или, точнее, актуальной апперцепции (по Канту – чистой апперцепции). Русская культура с детства прививает уважительное отношение и любовь не только к своему, но и к другим народам. В течение всей своей жизни лично я не сталкивался с «русской проблемой».

В то же время существует огромный пласт интерпретаций «русской проблемы», т. е. опосредованной интеллектуальной рефлексии. Здесь мы переходим от уровня «политического подсознания» к уровню политического сознания, идеологии. На этом уровне зарождаются политические мифы, воздействие которых на массовое сознание я, например, ощущаю достаточно болезненно, т. к. они препятствуют решению многих государственных, общенациональных проблем. Например, почему во время переписи населения я называю себя русским, а не великороссом? Почему даже наши родители забыли, что они великороссы и что язык, который мы называем языком межнационального общения, прежде именовался великорусским? Почему очень быстро забыли об этом наши кровные братья – украинцы и белорусы? За этим забвением – целая лексическая политика, направленная на разделение. И сегодня она не ослабевает, а усиливается.

Говоря о «русской проблеме» с точки зрения интеллектуальной рефлексии, фиксирующей внимание на самочувствии и самоощущении народа, я осознаю, что воспринимаю эту проблему совершенно иначе, чем, например, гражданин Украины. На днях ко мне по электронной почте пришло письмо от моего украинского коллеги, очень тонкого и глубокого человека. Он сочувствует нам, гражданам России, в связи с захватом заложников на мюзикле «Норд-Ост». В самом этом сочувствии уже заключена некая отрешенность. Иными словами, граждане Украины – и великороссы, и малороссы – искренне нам сопереживают, но уже не чувствуют того груза ответственности, который я как гражданин России несу за войну в Чечне, и, соответственно, за ее последствия. Подобные травмирующие ситуации порождают некоторое отчуждение даже между родственными народами. Но этот процесс имеет и другую, позитивную сторону, пробуждая гражданское самосознание, чувство ответственности. Если чужая боль стала моей, то, наверное, она точно так же отозвалась в душах моих сограждан и соотечественников. Если не всех, то некоторых, а это уже много.

Теперь несколько слов о том, как воспринимают «русскую проблему» так называемые «русскоязычные», которые не могут присоединиться ни к одной нации, потому что они русские по культуре, но не по происхождению. Например, для детей от смешанных браков, иногда определяющих себя как «полукровок», «русский вопрос» действительно становится жизненно важным, поскольку после распада СССР они живут в моноэтническом государстве, остающимся полиэтническим по духу. И что очень важно – благодаря русскому духу. Многие из этих людей испытывают мучительные опасения в связи со своим будущим, потому что иной родины у них нет и быть не может. Это их культурное, языковое, семейное, жизненное пространство, которое может уйти у них из-под ног так же, как оно в одночасье было утрачено нашими соотечественниками на постсоветском пространстве.

Очевидно, что «русский вопрос» намного острее воспринимается русскими соотечественниками за рубежом, чем гражданами России. Он жизненно важен и для представителей русской эмиграции так называемой «первой волны», и для многомиллионной армии бывших граждан СССР. Это одна из тех масштабных геополитических проблем, с которыми мир еще неоднократно столкнется. В рамках стратегического планирования и прогнозирования необходимо предвидеть ситуации, которые возникнут, когда острота этих проблем достигнет своего апогея. К слову, несколько лет назад мне пришлось участвовать в качестве представителя от Комиссии по гражданству при президенте России в разработке ряда документов, в том числе и Концепции соотечественников. Я не подписался под этим документом, потому что считаю его ошибочным. В нем в должной мере не учтены ни национальные интересы России, ни интересы наших зарубежных соотечественников, ни то, что эти интересы совпадают в стратегической перспективе.

Оценивая сложность «русской проблемы», следует принимать во внимание и ее восприятие нашими инославными согражданами, для которых Россия – имя родины, отечества. К этой группе сограждан относятся и те, кто не имеют иного отечества, и те, кто находят свое духовное гражданство (центр духовной жизни народа) как в России, так и за ее пределами. Согласимся, что это очень сложно – иметь два духовных гражданства. Я имею в виду, прежде всего, многих мусульман России, а также представителей ряда народов, проживающих на территории нашей страны. Здесь возникает масса сложных проблем, к которым русские как государствообразующая нация должны относиться более чем осторожно и бережно. Высокая толерантность необходима, поскольку даже не духовное, а простое двойное гражданство может, как известно, привести к раздвоению личности. А в такой тонкой области, как духовное гражданство, подобное раздвоение может породить опасные отклонения в массовом сознании.

Особо следует рассмотреть вопрос о том, как относится к «русской проблеме» так называемая элита – те избранные, кто держит в своих руках политическую, интеллектуальную, духовную власть. Размежевание на мировые и национальные элиты в сфере культуры и политики очень условно. Один и тот же человек может обладать очень большой властью на мировом уровне, оставаясь представителем национальной культурной элиты или даже будучи непризнанным пророком в своем отечестве. Профессор Александр Панарин жестко охарактеризовал ситуацию в современной России как «дезертирство элит в эпоху катастроф». С подобным суждением можно соглашаться или не соглашаться, но совершенно очевидно, что эта тема сейчас очень актуальна. При всем желании мы не можем пройти мимо нее, если хотим осуществить политические проекты, направленные на укрепление страны.

В вопросе о национальном единстве русского народа также есть масса аспектов. Укажу, прежде всего, на ту социальную пропасть, которая сейчас разделяет русский народ и осложняет отношения между русскими и нерусскими гражданами, порождая межэтнические конфликты. Впрочем, эта пропасть не только разъединяет, но и объединяет этнические группы. Данное обстоятельство следует учитывать в процессе политического планирования и прогнозирования, к примеру, при осуществлении экономических стратегий. В противном случае будет поздно бороться с деструктивными и крайне опасными для России и всего мирового сообщества процессами. Без восстановления национального единства не сохранить и государственное единство России.

Не следует упускать из виду проблему единства славянского мира и, в частности, такой ее аспект, как сохранение славянской и русской идентичности в новом «плавильном котле» Европейского союза. В связи с этим я бы сказал о размывании национальных культур, разрушении духовных основ института гражданства и возникновении феномена «антигражданства» (термин введен Генеральным секретарем ООН Кофи Аннаном). Именно по этой причине проекты Конституции Европейского союза крайне резко оценили, не сговариваясь, и Папа Римский, и Святейший Патриарх Московский и всея Руси. Согласитесь, эта проблема заслуживает, как минимум, внимательного отношения, когда мы говорим о единстве русского народа.

Столь же важна и проблема единства конфессионального пространства Русской Православной Церкви как гаранта конфессионального единства русского народа. Разрыв и разрушение конфессиональных пространств традиционных религий, исторически представленных на территории полиэтнической России, – это удар по единству народа. Нет и не будет иных гарантов для поддержания национального согласия и мирового порядка, кроме мирного сосуществования основных миротворческих и культурообразующих конфессий. Иные изобретенные человечеством гаранты были разрушены или рушатся на наших глазах, при жизни нашего поколения. Некоторые из них почти стерты из нашей памяти. Я имею в виду гаранты незыблемости послевоенных европейских границ и институт международного права, который сегодня вытесняется и подменяется правом космополитов. При более детальном рассмотрении этого аспекта нам пришлось бы построить лестницу рассуждений от кантовской трактовки космополитизма с позитивным и даже восторженным отношением к нему до трагического восприятия факта разрушения международного права, которое открылось, например, Юргену Хабермасу после вторжения НАТО в Косово.

Возвращаясь от теоретических экскурсов к практике, я должен отметить массу вопросов, связанных с единством и сохранением жизнеспособности русского языкового, культурного и образовательного пространства, равнодоступного как для русских, так и для всех русскоязычных. Это касается и тех наших братских народов, которые не хотят стать в эпоху всеобщего образования «пастушескими народами».


Евгений ЯСИН:
Мне кажется, что многие проблемы русской национальной идентичности связаны с отсутствием гражданского общества. В течение долгого времени нация объединялась благодаря государству, которому человек со своими привычками и поведением скорее противостоял. Сегодня мы хотим создать демократическое государство и гражданское общество. Мне нравится высказывание одного американского сенатора: демократия – это такой спорт, который нельзя только смотреть, в нем надо участвовать. Но могут ли русские как титульная нация нашей страны способствовать демократизации и стать частью гражданского общества? Или их самоидентификация неотделима от прежней модели определения нации через государство? Ведь национализм противоречит демократизации, открытости общества, представляя собой, с одной стороны, комплекс неполноценности, а с другой – манию величия. Больное национализмом общество не видит будущего, оно воспринимает или блестящее прошлое, или безысходное настоящее.


Надежда ЛЕБЕДЕВА (заведующий сектором этнопсихологии Института этнологии и антропологии РАН): «Русские являются, хотят они того или нет, неким "цементирующим веществом" для России»
Для меня «русский вопрос» неотделим от проблем России в целом. Этнопсихологические и этносоциологические исследования нашего института подтверждают то, о чем говорил Игорь Кузнецов: у русских, в отличие от многих других этнических групп России, самая тесная связь между этнической и общегражданской идентичностью. Это свидетельствует о том, что русские являются, хотят они того или нет, неким «цементирующим веществом» для России.

Те процессы этнической мобилизации, которые за последнее десятилетие прошли у других народов России, прежде всего у татар и народов Северного Кавказа, во многом были связаны с их отдалением от русских, а иногда и от России в целом. Например, исследования в национальных татарских школах города Казани показали, что чем больше старшеклассники ощущают себя татарами, тем меньше они ощущают себя россиянами. Введение латиницы в Татарстане – не просто волевой акт президента Шаймиева, а следствие длительного процесса этнической мобилизации, опережающей «строительство» общероссийской идентичности.

У русских такого рода мобилизации не может быть априори, поскольку для них понятия «русский» и «россиянин» практически идентичны. Более того, как Россия стала наследницей всех долгов СССР, так и русские стали моральными наследниками всех негативных последствий советского правления в России и за ее пределами. Неудивителен провал в самооценке, переживания русских, особенно в середине 1990-х годов. Когда представители какой-либо социальной группы теряют позитивную групповую идентичность, самоуважение, это чревато миграциями и эмиграцией, т. е. выходом из данной группы и стремлением приложить все усилия для достижения позитивной идентичности. Многие россияне за последнее время научились интенсивно работать, повысили свой уровень жизни. Однако многие другие находили позитивную идентичность в актуализации мифологической стороны жизни, обращении к прошлому, апелляции к прежнему образу сильной России и неудовлетворенности современным ее положением.

За последние годы русское национальное самосознание, а точнее – гражданское самосознание россиян как нации, становится все более позитивным. Однако эта позитивность нуждается в подкреплениях, в победах, причем государственного значения. Все страстно ждут того, чтобы Россия либо достигла внешнеполитических успехов, либо успешно справилась с внутренними проблемами.

Сейчас идет процесс этнической мобилизации русских, но совсем не так, как у других народов на территории РФ. Например, по данным наших исследований, на юге России в Ростовской области довольно много русских вступает в казачество, руководимые потребностью в сплоченности и силе. Казаки стали этномобилизационной группой русских в местах традиционного проживания русского казачества. Хорошо, что на юге России есть группа, ставшая основой для позитивной этнической идентичности. Какими неведомыми путями идет этническая консолидация русских в Центральной России и Сибири? – отдельный вопрос, которого мы еще коснемся.

По своей ментальности, русские являются единым народом. В каких бы странах мира они ни проживали, они зачастую одинаково оценивают многие международные события, несмотря на отношение к этим событиям правительств стран их проживания. Это говорит о том, что некий смыслообразующий стержень этнического самосознания русских в целом везде одинаков.

Но для русских никогда не была важна этническая консолидация и сплоченность. Они вообще не хотят делить людей по этническим критериям. Это – базовый компонент русского самосознания и мировоззрения. В ходе исследования русских в ближнем зарубежье я столкнулась с феноменом «синдрома навязанной этничности», когда положение человека, его права и его статус во многом зависят от его этнической принадлежности. Люди бегут в Россию от «навязанной этничности», которая противоречит их самосознанию. Чем больше внимания русские уделяют своим этническим проблемам, тем больше поводов для беспокойства.

Вообще проблема консолидации и мобилизации связана с активизацией социально-психологических механизмов защиты культуры. Любая культура мобилизуется, когда сталкивается с угрозой своему существованию. Видимо, пока русские как большой этнос этой угрозы не чувствуют. Мобилизация в разных формах наблюдается только в тех локальных регионах, где действительно много инокультурных мигрантов, особенно если они настроены на доминирование.


Евгений ЯСИН:
Вы говорили о необходимости побед и успеха на государственном уровне для восстановления позитивной групповой идентичности русских. О чем говорит эта тенденция: о возвращении к прежнему представлению о своей идентичности или, скорее, о движении к гражданскому обществу?


Надежда ЛЕБЕДЕВА:
В 1990-х годах С. Шварцем было проведено кросс-культурное исследование по ценностям в странах Западной и Восточной Европы, в том числе и в России. Исследование показало, что ценности жителей стран Западной и Восточной Европы во многом отличны друг от друга. В Восточной Европе изучались Болгария, Венгрия, Грузия, Польша, Словакия, Словения, Россия, Чехия и Эстония. В каждой культуре исследовались две диаметрально противоположные группы: учителя средних школ как наиболее консервативная группа и студенты, изучающие наиболее престижные и популярные в данный момент специальности, как группа наиболее мобильная и новаторская. Ценности объединялись в блоки или типы мотивации, т. е. побуждения человека к деятельности. Шварцем были выделены блоки мотивации, являвшиеся, по его мнению, основой демократического развития и свободного рынка.

В основе демократии, по мнению Шварца, лежат ценности Равноправия и Автономии, а на обратном полюсе – ценности Иерархии и Консерватизма. В основе свободного развития рынка лежит ценность Мастерства (развитие профессионализма, компетентности, желание работать и зарабатывать, нацеленность на личный успех), обратная ей ценность – Гармония (внешнего и внутреннего, ценность эстетики и природы). Также рыночные отношения предполагают ценность Автономии, которая может быть интеллектуальной (свобода мысли) и аффективной (свобода чувств). На обратном полюсе Автономии – Консерватизм. В ходе исследования было выявлено, что в Западной Европе преобладают ценности Равноправия, Автономии и Мастерства, а Восточной Европе – ценности Иерархии, Консерватизма и Гармонии, причем Россия лидирует по приоритетности последних ценностей.

С согласия Шварца я повторила это исследование в 2000 году. Я предполагала, что в стране за эти годы произошли определенные изменения, и действительно получила другие данные. Однако они по-прежнему абсолютно отличались от западноевропейской модели. Оказалось, что Мастерство и Интеллектуальная Автономия для российских студентов более ценны, чем для их западноевропейских сверстников. За последние восемь лет в стране резко увеличилась ценность профессионализма, компетентности, умения зарабатывать деньги, т. е. появилась ценностная основа для развития рыночных отношений. Однако наряду с этим возросла ценность Иерархии.

Почему же ценность Равноправия отвергается нашими студентами? Да потому, что она напоминает ценности советского прошлого, коммунистических идеалов, «уравниловки» того времени. Это просто наша специфика, наш исторический опыт. У современной молодежи есть желание зарабатывать, но нет желания делиться по прежним принципам. Мне кажется, что в российском обществе есть основа и для рынка, и для демократии. Нашему правительству необходимо знать и учитывать: в стране есть ценностная основа для экономического роста и развития свободной экономики.


Владимир МУКОМЕЛЬ (исполнительный директор Центра этнополитических и региональных исследований, ведущий научный сотрудник Института социологии РАН): «"Русский вопрос" в России сводится к самоощущению русских и их взаимоотношениям с другими этническими группами»
В сегодняшнем обсуждении мне досталась роль «адвоката дьявола»: на вопрос «существует ли "русская проблема"?» я должен был бы ответить, что ее нет. Но в процессе обсуждения я понял, что сыграть эту роль не смогу, хотя и выскажу определенные сомнения по поводу целесообразности определения «русской проблемы» как предмета государственной политики. Такая проблема, конечно же, существует. И нынешнее обсуждение все больше убеждает меня в том, что «русский вопрос» в России сводится к двум аспектам: самоощущению русских и их взаимоотношениям с другими этническими группами. Потенциально они угрожают строительству гражданского общества, социуму и государству.

Но каковы возможные инструменты решения «русской проблемы», если в значительной степени она сводится к самоощущению? В других этнических группах идентичность определяется через язык, культуру, образование. В конечном счете, национальная политика, как и любая другая, сводится к законодательству, т. е. определенным программам, институтам и деньгам. Как же мы можем решить «русский вопрос»?

Во всем наборе инструментов его решения я нахожу только два: этническое представительство и ограничение доступа других этнических групп к государственной службе, в первую очередь к силовым структурам. Не знаю, как на федеральном уровне, но на уровне регионов второй процесс уже идет. Эксперты отмечают, что, по крайней мере, в приграничных регионах юга России, нерусским ограничен доступ в силовые ведомства. Об этом говорят сами представители УВД. Не получается ли так, что признавая русскую проблему как предмет исследования, но поднимая «русский вопрос» как предмет политики, мы становимся на позиции крайних русских националистов?

Что касается единства русского народа, то сама принадлежность к нему очень условна и мобильна. Сплоченность русских во многом зависит от окружения. Я помню – это было, правда, очень давно, – мы столкнулись с тем, что наша анкета с вопросом о национальности не работала. В глухой вологодской деревне люди спрашивали: какие бывают национальности?

И другой пример. Недавно мы проводили опросы в Самаре и Астрахани. Оказалось, что к татарам, чувашам, мари и другим традиционным национальным меньшинствам население и эксперты относятся весьма дружелюбно: они не выделяются, они такие же, как русские, они свои. Напротив, отношение к кавказцам и выходцам из Средней Азии, с которыми раньше не было столь тесных контактов, оставляло желать лучшего.
Здесь также оказывается важным вопрос: что первично – кровь или культура? Но, думаю, он должен стать предметом отдельной дискуссии.


Эмиль ПАИН: «Неизбежный и во многом естественный процесс роста этнического самосознания русских привел к усилению негативной консолидации, прогрессирующей у русских быстрее, чем у сравнительно малочисленных этносов»
Для того чтобы понять, существует ли единое русское самосознание, необходимо определиться, какую из множества существующих парадигм этнологии принимать. Разумеется, я не буду утомлять вас сравнением «примордиализмов», «коструктивизмов», «инструментализмов» и прочих теорий, а сразу же скажу, что не отношусь к тем, кто полагает, что у каждого народа есть некие вечные этнические свойства. Напротив, они подвижны, пластичны, изменчивы. Но члены подавляющего большинства этнических общностей осознают свою принадлежность к ним благодаря этнической самоидентификации, т. е. отнесению себя к некоей этнической группе, с которой тебя связывают реальные или мнимые представления об общем происхождении и общие символы. Так, например, у русских есть исторические символы – походы Суворова, Великая отечественная война, культурные символы – Пушкин, березка, во поле стоящая, и т. д.

У русских проблем этнической самоидентификации не возникает уже много веков. И вологодский крестьянин, который не может ответить на теоретический вопрос о нациях, на вопрос «ты русский?», не задумываясь, скажет «конечно, русский!». Даже если он наполовину русский, то скорее всего выберет именно эту национальность. Социологические исследования и статистика показывают, что дети от смешанных браков, проживающие на территории, где есть представители этнического большинства и меньшинства, чаще выбирают национальность именно большинства.

Валерий Расторгуев сказал, что у него никогда не было проблемы определения себя как русского. У меня тоже не было проблем с этнической самоидентификацией. Зато такие проблемы были у моих родителей, живших в эпоху так называемого «пятого пункта», т. е. графы о национальности в анкете, которую нужно было заполнять везде – при приеме на работу, при поступлении в институт и даже при поселении в гостиницу. Такие проблемы были и у главного режиссера Большого театра СССР Туманова. И слава Богу, что сейчас его сыну, известному российскому кинорежиссеру, уже не стыдно иметь фамилию Туманишвили. В советское же время Симоняны становились Симоновыми, а многие представители малых этнических групп, при возможности, меняли в документах свою национальность или имена из опасения подвергнуться репрессиям. Скажем, был период, когда детям уже не давали еврейских имен, но еще стеснялись давать русские, поэтому возникали такие иностранные заменители еврейских имен, как Эмиль, Арнольд, Марк. Это явление было вполне характерно для советского периода.

Русские с такими проблемами не сталкивались, поэтому нечасто вспоминали о своей этнической идентификации. У большого народа, не испытывающего давления, нет никакой необходимости рефлексировать по этому поводу.

Вообще этническая самоидентификация и рефлексия – явления крайне негативные. В подавляющем большинстве случаев люди разных национальностей – эстонцы, осетины, чуваши – в своей повседневной жизни не думают о себе, как о представителях этнического сообщества. Такая необходимость возникает, когда они, по каким-то причинам, нуждаются в выделении себя из окружающей их иноэтнической среды по принципу «мы – не они». Причем само это противопоставление еще не порождает межэтнических конфликтов. Они возникают, когда негативная этническая самоидентификация перерастает в негативную этническую консолидацию и мобилизацию «мы против них».

Сегодня все социологические исследования фиксируют бурный рост этнического самосознания у большинства этнических общностей России. У русских, как уже отмечалось, его уровень пока ниже, чем у народов с меньшей численностью населения. Однако темпы роста этого показателя самые высокие именно у русских. Недавно мы с Леокадией Дробижевой опубликовали статью об этнополитических процессах в современной России. В ней приводились следующие цифры. В 1980-х годах менее 20% русских в опросах выбирали подсказку, что они «постоянно помнят о том, что они русские». Еще меньше было тех, кто говорил о готовности «жизнь отдать за русский народ». За последнее время количество таких ответов выросло вдвое. Особенно заметен прирост в самой эмоциональной группе, готовой к самопожертвованию. У башкир, татар, осетин и якутов число таких ответов тоже растет, но значительно слабее, чем у русских.

Многие здесь говорили о том, что с ростом этнической самоидентификации у сравнительно малочисленных народов растет региональная самоидентификация, а у русских – общероссийская. Действительно, человек, осознающий себя «истинным» башкиром, татарином или якутом, считает, что его родина – не вся Россия, а Башкирия, Татария или Якутия. Русские же, наоборот, с ростом этнической самоидентификации все больше осознают себя жителями всей России, а не псковичами и уж тем более не татарстанцами. Однако можно ли на этом основании говорить, что русские, придерживающиеся таких представлений, являются, как выразилась Надежда Лебедева, «цементом российского общества»?

Я с этой точкой зрения решительно не согласен, поскольку подобные настроения, как правило, связаны с так называемой «эксклюзивной» (исключающей) или негативной идентификацией по принципу «только мы, русские, хозяева этой земли», «только русские являются государствообразующей нацией» и, наконец, «Россия для русских». О том, что число сторонников подобных идей заметно растет, уже упоминал Лев Гудков. Какой же это «цемент»? Это – фактор роста взаимного межэтнического недоверия и ухудшения межэтнических отношений.

Чем была вызвана негативная этническая самоидентификация и консолидация русских? Я выделяю пять основных идей, которые обусловили восприятие частью русского этноса (разумеется, не без помощи пропаганды) недавней истории как национального поражения или исторической травмы.

«Русских вытесняют». Русские составляли большинство населения СССР, хотя доля их неуклонно падала последние сорок лет. Они доминировали в составе управленческого персонала и интеллигенции, хотя уменьшение их удельного веса в этих категориях в республиках бывшего Советского Союза началось в 1970-е, а в 1980-е годы стало уже необратимым. Однако сегодня все эти изменения воспринимаются, в основном, как результат распада СССР и, что самое важное, не как следствие некоего процесса, а как сознательное, злоумышленное вытеснение русских.

«Развалили Союз». Вновь акцент делается на некоем сознательном заговоре для развала СССР. Характерно, что социологические исследования, проведенные еще в советское время, выявили, что именно русские считали Советский Союз своей родиной, тогда как большинство других народов (узбеков, эстонцев, грузин) чаще называли своей родиной соответствующую республику. При этом распад СССР воспринимается русским негативно не только из-за того, что значительная часть русских была вынуждена уехать из бывших союзных республик, но и из-за утраты некой самодостаточной ценности. Существование огромного Союза доказывало величие страны. Его распад уменьшил это величие и травмировал населения.

«Обокрали реформаторы». Опросы показывают, что среди русских восприятие прошедшего десятилетия как «пропащего десятилетия», а, может быть, и как времени национального позора выше, чем среди представителей других национальностей. Это связано с негативным восприятием экономических реформ, особенно так называемой «прихватизации». И опять же, все эти проблемы воспринимаются не как результат ошибок конкретных людей или временных обстоятельств, а как следствие заговора против русского народа.

«Развалили Союз, сейчас разваливают Россию». Федерализация также многими воспринимается сегодня негативно.


Евгений ЯСИН:
Есть ли исследования, которые бы показывали, что федерализация и повышение самостоятельности регионов рассматривается населением как признак распада страны?


Эмиль ПАИН:
Нет, таких исследований нет. Я не уверен, что на прямой вопрос об отношении людей к федерализму в нынешних условиях можно получить адекватные ответы. Слово «федерализм» большинству людей непонятно, а к слову «федерация» люди привыкли с советских времен. Но тогда оно имело совершено другой смысл, а точнее – не имело никакого смысла, кроме названия главной республики Союза, Российской Федерации. Однако есть косвенные данные, свидетельствующие о том, что повышение самостоятельности регионов, особенно республик, воспринимается в русской среде как проявления сепаратизма и вообще негативно: слишком много воли им дали. Отчасти об этом говорят упоминавшиеся здесь Надеждой Лебедевой данные исследования Шварца: в России, более чем где-либо в Восточной Европе, преобладает ценность Иерархии. А ведь иерархичность по своей сути противоположна федерализму, предполагающему распределение власти исключительно по функциям: у центра они одни, а у регионов другие.

Исследования Дробижевой показывают, что в национальных республиках при примерно одинаковых показателях экономических достижений русских и народов титульных национальностей, удовлетворенность ими русских практически везде ниже, чем, скажем, у татар, якутов, башкир. Об этом можно было бы говорить как о мнимых проблемах, если бы не существование связанных с ними проблем реальных. В ряде республик бросаются в глаза диспропорции в представительстве русских в наиболее престижных сферах занятости, прежде всего в государственном управлении. Их трудно объяснить иначе, как проявлением этнического протекционизма и национализма политической элиты так называемых «титульных народов». В ответ развивается русский национализм, который проявляется в том числе в крайне негативном отношении к региональной автономизации вообще и особенно к росту самостоятельности республик. Я согласен с Надеждой Лебедевой: данный вид национализма можно назвать вынужденным, однако от этого проблема не становится менее острой.

Она усиливается еще и потому, что федеральная власть вместо защиты прав человека в регионах, вне зависимости от его национальности, использует при комплектовании региональных представительств федеральных ведомств те же принципы, что и национальные элиты, как бы соревнуясь с ними: если вы у себя в республиканских администрациях Башкирии, Татарии, Якутии отдаете предпочтение представителям «своей» национальности, то пусть в федеральных структурах тех же регионов, например силовых, работают преимущественно русские. Такая практика не только увеличивает этнизацию сферы управления, но и усиливает недоверие к власти вообще. Русские в республиках считают местную власть чужой. Представители «титульных народов» аналогично относятся к федеральной власти, полагая, что она защищает интересы только русских.

В своем выступлении я попытался показать, какие причины привели к так называемой «негативной консолидации» русских и каковы ее последствия. Оборотной стороной такой консолидации является рост неотрадиционализма, о котором здесь уже говорилось. Люди, уставшие от неудач и поражений (реальных или мнимых), как успокоительное средство принимают воспоминания о прошлом, непременно героическом.

Другой вид подобных «успокоительных таблеток» – мнимые быстрые победы, причем в любой сфере. Можно победить в международных футбольных матчах, а в случае проигрыша – разгромить Манежную площадь. Хорошо бы победить в чеченской войне, но если не получается – еще больше возненавидеть чеченцев и прочих «лиц кавказской национальности». Неплохо добиться высоких темпов экономического роста, а если не получится – обвинить Запад и агентов его влияния в навязывании несвойственных нашему национальному духу экономических моделей. Подобные «психотропные средства» не уменьшают негативной консолидации, а напротив, ее подстегивают

Завершая свое выступление, кратко сформулирую свое представление о «русской проблеме». Неизбежный и во многом естественный процесс роста этнического самосознания русских, как и других народов России, привел к усилению негативной консолидации, прогрессирующей у русских быстрее, чем у сравнительно малочисленных этносов. Эта тенденция таит в себе опасность обострения межэтнических отношений в России – ведь речь идет об этническом большинстве, от самоощущения которого зависит самоощущение других народов.

Но опасность не только в этом. Еще страшнее формирование в стране социально-культурного климата, неблагоприятного для ее модернизации. В национальной политике возможно применение лишь двух подходов: либо плыть по течению, запрыгивая на волну негативных этнических стереотипов, эксплуатируя их, либо пытаться повернуть энергию этой волны в разумное русло. Сегодня Россия дрейфует в потоке стереотипов, захлестывающих общество. Огромное количество политических деятелей, начиная от «православного» Березовского и «казака» Жириновского и кончая лидерами радикальных националистических организаций, таких как Русское национальное единство, пытаются играть на этнических стереотипах русских.

Федеральная власть, пытаясь угодить настроениям большинства населения, все время пытается создать видимость быстрых побед. Она направляет реформирование общества по простейшему пути усиления роли государственного аппарата. В следствие


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика