Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Экономическая программа Путина: за и против

16.07.2004

Очередной макроэкономический прогноз на ближайшие четыре года дали за «круглым столом» «Либеральной миссии» известные экономисты Евсей Гурвич, Владимир Дребенцов и Андрей Клепач. Их внимание было обращено, в первую очередь, на экономическую политику президента Путина, ее основные плюсы, издержки и угрозы. В выступлениях как затрагивались проблемы структурных сдвигов, банковской системы, финансовых рынков, инвестиционной политики, отношений власти и бизнеса, так и обсуждалась программа преобразований налоговой сферы, пенсионной реформы, реформ образования, здравоохранения и рынка жилья. Вел дискуссию Евгений Ясин.


Стенограмма дискуссии

Стенограмма дискуссии
Владимир ДРЕБЕНЦОВ (старший экономист отдела экономики регионов Европы и Центральной Азии Всемирного банка): «Удвоение ВВП – это лозунг, а не цель»
На ближайшие четыре года я не вижу больших угроз, кроме падения цен на нефть. Считается, что российская экономика уже не целиком зависит от этих цен. Что при росте ВВП в 7% около 3% достигается за счет предыдущего роста цен на нефть, а 4% – независимо от этих цен. Но возможно, что с определенного уровня начинает иметь значение не только динамика нефтяных цен, но и их достигнутый уровень. Поэтому не исключено, что уже достигнутый уровень цен (а следовательно и уровень доходов) начинает генерировать спрос, и это уже влияет на рост. Соответственно, мы не можем сказать, какой тип инвестиций освобождает страну от рисков, связанных с добычей нефти. В этом случае все зависит от мировых цен на нефть.

Но мне кажется, что все большее значение приобретает другой фактор. Рост доходов от нефтедобычи может начать сокращаться не из-за снижения цен на нефть, а из-за того, что нефтяники не смогут поддерживать темп и наращивать нефтедобычу, как это было в последние годы.

Что касается угрозы бизнесу со стороны власти, то несмотря на выступления Степашина, я думаю, что итоги приватизации пересмотрены не будут. Политические дела возможны, но, скорее всего, они не будут сильно влиять на экономическую динамику. Определенный риск связан с притоком краткосрочного капитала, если макроэкономическая ситуация в России будет оставаться столь же благоприятной. Это тот риск, о котором нужно помнить.

Теперь о том, что может сделать государство. Мне кажется, что дерегулирование – это один из основных механизмов. Снижение административной нагрузки на бизнес необходимо как раз для диверсификации российской экономики и ухода от рисков, т. е. для действительного перехода к более устойчивой модели роста. Для развития финансовых рынков в краткосрочном плане государство может сделать две вещи.

Первое – коренным образом изменить условия вступления в ВТО, потому что, по нашему модельному расчету, в результате вступления в ВТО наибольшие выгоды Россия может получить не от снижения импортных тарифов на товары, а именно за счет либерализации сферы услуг. Создание крупного бизнеса, независимого от нефти, невозможно, если нет источников финансирования. Нужно развивать финансовые рынки. Нужна банковская реформа.

Второе – нужно в корне менять механизмы распределения государственных ресурсов. Потому что второй источник финансов, кроме частного финансового сектора, – это государство. Дерегулирование создаст необходимые условия для развития бизнеса, но если источника финансирования не будет, эффект не будет достигнут. У государства финансы есть, но механизм, используемый до последнего времени, контрпродуктивен. Он приводит к неэффективным инвестициям, неэффективным способам поддержки бизнеса. И здесь есть масса возможностей.

Стоит обратить внимание на опыт Чили. Конечно, это совсем другая страна, но там удалось за счет государственных средств, переданных в управление частного бизнеса, создать целые сектора, которые никогда прежде не развивались. За счет этого, например, удалось коренным образом диверсифицировать структуру экспорта. Имеет смысл проанализировать, можно ли попробовать такие механизмы в России. Например, создать по аналогии с фондом Чили фонд России (лучше несколько) и передать частному бизнесу государственные средства. Тем, кто начнет разворовывать, больше денег не дадут, чтобы выживали только те, кто эффективно распоряжается инвестициями.

Нужно также создавать механизм расходования государственных средств по заказу частного бизнеса. В Чили министерства тратят деньги не на поддержку того бизнеса, который им нравится. Они зарегистрировали целый ряд консультационных компаний, покрывающих весь спектр возможных услуг, которые могут потребоваться для развития бизнеса в любом секторе. И объявили, что 70% услуг этих компаний оплатит государство. И частный бизнес сам заказывает, какие услуги ему нужны. Поэтому развивается тот бизнес, который конкурентоспособен сам по себе, а не потому, что его поддерживает государство. Это касается всех услуг – от технологических до управленческих. На мой взгляд, это гораздо более эффективный способ передачи ресурсов бизнесу, чем государственные сомнения, какие сектора нужно поддерживать.

При переходе к экономике, основанной на знаниях, цена государственной ошибки увеличивается. Все настолько быстро и динамично меняется, что принятие неправильного решения может иметь гораздо более пагубные последствия, чем раньше. И вероятность такой ошибки возрастает неизмеримо. Все это нужно иметь в виду.

Перейду к анализу реформаторской программы Путина. Неизвестно, к каким социальным последствиям может привести пенсионная реформа. Реформ образования и здравоохранения пока просто нет. Хотя сегодняшние образование и здравоохранение не удовлетворяют никого.

Реформа ЖКХ очень важна с точки зрения эффективности. Потому что все согласны, что надо сокращать налоги, но если не учитывать риски, связанные с тем, что большая часть доходов бюджета завязана на нефть, радикально сокращать налоговую нагрузку (прежде всего единый социальный налог) возможно только при повышении эффективности соответствующих услуг, которые финансируются из этих налогов. И здесь, конечно, образование, здравоохранение, ЖКХ – огромный потенциал для повышения эффективности.

При этом надо помнить и о социальных аспектах. У нас нет количественных оценок того, насколько менее справедливым стало оказание услуг образования и здравоохранения, есть только косвенные данные. Например, в здравоохранении по динамике роста объема платных услуг можно судить о том, насколько менее доступны они становятся для бедных слоев населения. С образованием в неявной форме – то же самое. В ЖКХ у нас есть количественные оценки. Наши эксперты провели расчеты по различным вариантам. Выяснилось, что без роста доходов населения (а это может достигаться только за счет экономического роста) нынешний вариант реформы ЖКХ приведет к социальным потрясениям, если объем субсидий вырастет до такого уровня, что государство его не потянет. Тут есть серьезная проблема.

Если же говорить о росте занятости в нерыночном государственном секторе, то нужно повышать эффективность образования и здравоохранения, в том числе разбираться с занятостью в этих секторах, потому что это уже имеет значение и для макроэкономического развития. Это можно представить как неформальную систему социальной защиты. Фактически занятость там в последние годы росла. Объяснить это невозможно, потому что ни качество, ни объем предоставляемых услуг ни в здравоохранении, ни в образовании не выросли. Поэтому нужно решить, как реформировать эти сектора и что делать с теми людьми, которые оттуда будут в результате реформы уволены.


Евгений ЯСИН:
Каково ваше мнение по поводу двух ключевых показателей, которые Путин, по существу, установил у себя в программе: удвоение ВВП за десять лет и сокращение бедности вдвое за три года?


Владимир ДРЕБЕНЦОВ:
Удвоение ВВП – это лозунг, а не цель. С точки зрения развития, какие-либо операции с ВВП не имеют смысла даже как индикативная цель. Цель любого правительства – повысить благосостояние людей, проживающих в стране, что совершенно неравнозначно росту ВВП. Если при росте ВВП увеличивается вывоз капитала, рост ВВП не приводит к росту уровня жизни. Поэтому цель сокращения бедности придает некоторую осмысленность поставленной цели, но, тем не менее, гораздо правильнее было бы говорить об уровне жизни.

Сейчас уже заканчивается подготовка нового доклада по оценке бедности в России, там получатся результаты, которые вызовут неоднозначную реакцию. Мы постараемся «обкатать» их на научной общественности, чтобы все понимали, о чем речь, чтобы в газетах была дана правильная интерпретация.

Бедность в России меряют по доходам, что затрудняет анализ. В большинстве стран мира все показатели бедности рассчитываются по текущему потреблению. Велика вероятность, что во всех прежних отчетах о бедности в России и в формировании общественного мнения по этому поводу происходило полное смешение разных понятий. Например, дифференциация заработной платы, поляризация заработной платы, рост неравенства и поляризация общества – это совершенно разные вещи. Поляризация – это разнос крайних показателей, при этом роста неравенства может не быть, если для основной массы населения неравенство не увеличивается. Нам впервые дали базу данных Госкомстата по обследованию домашних хозяйств. И люди с опытом аналогичных расчетов в других странах посчитали все это более аккуратно. Неравенство в России по показателю текущего потребления оказалось на уровне, фактически не отличимом от всех других переходных экономик. Оно очень близко к корейскому уровню. У нас всегда было принято сравнивать Россию с Бразилией, где оно 0,4, а у нас оказалось 0,32–0,33.

Если говорить о социальных последствиях, то совершенно не очевидно, что даже при неравенстве, которое оказалось меньше, чем принято думать, и бедности, которая на самом деле меньше, чем принято думать, не будет негативных социальных последствий, потому что совершенно не очевидно, что именно неравенство и абсолютный уровень бедности формируют социальное настроение общества. Кроме того, рост неравномерен по регионам, но при этом дифференциация и различия между регионами снижаются, что состыковывается с ростом занятости в госсекторе, о котором я упоминал. Это проблема, но она сказывается на снижении межрегионального неравенства в краткосрочном периоде. Из-за того, что госсектор стал расти и там стали платить зарплаты, бедный слой был несколько «поднят». Текущее потребление бедных слоев увеличилось. И оказалось, что никакой корреляции с темпами экономического роста в регионе нет. Это совершенно независимо протекающие процессы.


Евгений ЯСИН:
Я хотел бы задать вопрос о рынку жилья. По существу, сейчас проблема жилищной реформы сведена к рынку доступного жилья, а последний в значительной степени сведен к проблеме ипотечного кредитования. Мне кажется, что идеологически все правильно, но денег на реализацию этих идей в стране нет. Нет «длинных» денег, ипотечные кредиты по доступным процентам и начальным взносам для большинства населения исключены. Что вы думаете по этому поводу?


Владимир ДРЕБЕНЦОВ:
Я думаю, что проблема в другом. Доступность денег можно обеспечить. Если произойдет либерализация финансового сектора, сюда пойдут и иностранные ресурсы, т. е. ипотеку будет за счет чего финансировать. Есть другой риск, связанный с особенностью жилищного сектора в России. Во-первых, строительство как сектор после кризиса развивалось быстрее всего. А динамика ввода жилья стоит на месте. Это связано с монополизацией рынка жилья в России на уровне регионов. Там нет реальной конкуренции, и цены даже за пределами Москвы сильно завышены.

Предложение жилья неэластично по цене из-за административной зарегулированности. При нынешней степени монополизации и дороговизне жилья, введение ипотеки крайне опасно, потому что в основном растут не объемы строительства, а цены. Кроме того, строится избыточно много офисных помещений, и этот пузырь рано или поздно лопнет. Сейчас особенно опасно вводить ипотеку, потому что это может привести в будущем к кризису, когда цены на недвижимость начнут падать либо из-за падения нефтяных цен, либо (в долгосрочном плане) из-за устранения ограничений с точки зрения предложения жилья. Конечно, ипотеку не ввести за один день, но все-таки это может произойти очень быстро. Достаточно посмотреть, какими темпами начал расти потребительский кредит. А ведь еще недавно он был на нулевом уровне.


Евгений ЯСИН:
Это разные вещи. Для потребительского кредита есть реальные условия, есть рост доходов, есть текущие расходы, но когда речь идет об ипотеке, о долгосрочных кредитах, которые предъявляют спрос на долгосрочные ресурсы, которых в стране нет, – это совсем другая ситуация. Может быть, полное открытие рынка что-то бы и дало, но я думаю, что этого не достаточно, необходимы специальные переговоры на правительственном уровне.


Евсей ГУРВИЧ (научный руководитель Экономической экспертной группы): «Российская экономика приближается к ограничениям нынешней модели роста»
Мне кажется, стоит говорить не об угрозах, а об ограничениях нынешней модели роста. Прежде всего, это экстенсивный спрос. Формально в прошлом году имел место всплеск темпов роста производительности труда, но я считаю, что это произошло во многом за счет того, что появился более грамотный менеджмент, элементарно наводится порядок, сокращают на предприятиях лишних работников. Но не увеличивается рост высокотехнологичной и инновационной продукции. У нас не внедряются принципиально новые технологии. У нас почти нет роста эффективности факторов производства. Потенциал повышения производительности за счет наведения порядка достаточно ограничен. Во всех переходных экономиках был такой недолгий период, когда после трансформационного спада наступал некоторый подъем как раз по этим причинам.

Какие у нас есть возможности наращивания факторов производства? Отток российского капитала из частного сектора не снижается. В долларовом выражении он в 2003 году даже вырос. Получается, что по-прежнему высока норма сбережений и по-прежнему отсюда много утекает. Это происходит из-за низкого качества инвестиций. Что во многом определяется конъюнктурными условиями, низкими ставками во всем мире и очень большим укреплением рубля по отношению к доллару. Это делает выгодными заимствования в валюте. Как только ситуация изменится, этот поток может сразу же развернуться. У нас фактически нет прямых иностранных инвестиций, а это фундаментальная основа для наращивания капитала.

Несмотря на большую – порядка 8% – безработицу, рост зарплаты опережает производительность труда. Это говорит о том, что ограничено предложение квалифицированной рабочей силы, о том, что рабочая сила недостаточно мобильна. Это значит, что наращивать количество рабочей силы без существенного повышения оплаты труда, которая, в свою очередь, снижает конкурентоспособность, нет видимой возможности.

Конкурентоспособность российских товаров имеет низкое качество. В основном это ценовая конкурентоспособность. Ни по качеству, ни по ассортименту мы не можем состязаться с развитыми странами. А сегодняшний рост экономики еще и подрывает такую конкурентоспособность. Во-первых, рост реальной зарплаты идет быстрее, чем рост производительности. Во-вторых, идет быстрое укрепление рубля, значит – в долларовом выражении рост еще больше. В-третьих, рост доходов подрывает возможность ценовой конкуренции. Чем выше доходы, тем меньше значения придается ценам, весь спрос сдвигается в сторону высококачественных товаров. Кроме продуктов питания, все остальные высококачественные товары – импортные. В то же время эластичность продуктов питания по доходам очень низка. Чем выше доходы, тем меньше доля продуктов питания. За счет этого тоже нельзя рассчитывать на большой рост спроса. Следовательно, модель, которая сейчас осуществляется, уже близка к своему насыщению.

Пока же мы наращиваем экспорт, например, в прошлом году экспорт сырой нефти вырос на 19%. Но и в этом отношении экономика выходит на свои ограничения. Во-первых, речь идет о транспортных ограничениях. Транспортировка не по нефтепроводам, а железнодорожным транспортом имеет совсем другую эффективность, там возникают несопоставимые транспортные затраты. Во-вторых, несмотря на такую счастливую конъюнктуру, сам рынок очень специфичен, и его легко можно обвалить. Если мы такими темпами будем наращивать поставки, то сами от этого пострадаем.

Каковы были источники послекризисного роста? Первоначальным источником было снижение зарплаты на 40%. Важным источником, который недооценивают, было сдерживание цен естественных монополий. Но сейчас он тоже себя исчерпал. И правительство это осознало.


Евгений ЯСИН:
По-моему, официальная доктрина заключается в том, чтобы поддерживать рост цен в энергетике и на транспорте на уровне инфляции, и немного выше (20% в год) – в газовой отрасли.


Евсей ГУРВИЧ:
Я думаю, что в рамках реформы электроэнергетики на первом этапе все-таки поднимутся цены. Правда, пока они не очень сильно растут.


Евгений ЯСИН:
Они вообще не растут. А в Казахстане тарифы вдвое упали. Хотя есть информация, что это было личное указание Назарбаева.


Андрей КЛЕПАЧ (глава департамента экономического прогнозирования Министерства экономического развития и торговли РФ):
У них большой избыток мощностей. Цены действительно упали, и они озабочены тем, как их поднять.


Евсей ГУРВИЧ:
Правительство в своих планах записало рост газовых цен на 10% в этом году, на 11% в следующем. При этом электроэнергия остается на прежнем уровне. Как это будет происходить, непонятно. На первом этапе тарифы на электроэнергию при их либерализации все-таки вырастут, при нынешнем росте цен на газ. Тарифы на электроэнергию сдерживали так долго, что это неизбежно. Зарплата в долларовом выражении уже намного выше, чем была до кризиса. Тарифы естественных монополий ниже, но все равно неизбежно вырастут. Получается, что сегодняшний рост пока не слишком перспективен.

Хотя и в нем есть свои плюсы. Во-первых, возрождаются инвестиции, значит – появляется спрос на машиностроительную продукцию, в результате хоть как-то начинает восстанавливаться обрабатывающая промышленность. Во-вторых, снижается энергоемкость ВВП. Но я думаю, что здесь причина та же, что была в первые годы, когда энергоемкость быстро росла, создавая иллюзию, что спад не так уж велик. Я думаю, что у нас просто большие фиксированные затраты, и поэтому при падении энергоемкость снижается непропорционально. В-третьих, высоконаучные модели рентоориентированного поведения показывают, что чем выше эффективность производительной деятельности, тем меньше ресурсов вкладывается в рентоориентированное поведение. Понятно, что это не только борьба за природную ренту. И произошедший рывок создает стимулы для такой переориентации.


Евгений ЯСИН:
Это естественно. Если есть возможность извлекать ренту, то первым делом все стараются извлекать ренту. Потом, когда эти возможности сокращаются, начинается поиск других механизмов.


Евсей ГУРВИЧ:
В связи с ограничениями, о которых я сказал, прогноз на ближайшие четыре года таков: если цены на нефть постепенно снизятся до нормального уровня, то и наш рост снизится до 4%. Будет у нас после этого подъем или спад – зависит от политики, которая будет в это четырехлетие проводиться.

Есть некоторые проблемы и с инфляцией. Вряд ли она будет падать так, как это предполагается правительством. Потому что, во-первых, во втором полугодии прошлого года был довольно большой рост денежного предложения. Во-вторых, в естественных монополиях будут расти затраты. Я думаю, что инфляция будет оставаться на уровне около 10%, что, впрочем, тоже нормально.

Я вижу проблемы в бюджетной политике. Существует определенная терминологическая путаница, оттого что не получило распространения такое широко используемое понятие как структурный баланс. У нас конъюнктурный цикл определяется ценами на нефть. И принято говорить, что нам не нужен такой профицит бюджета. Но структурно в 2003 году у нас был уже дефицит федерального бюджета 1,7% ВВП, что не трагично, но и не так уж мало. Картину меняют доходы от высоких цен на нефть.


Евгений ЯСИН:
Все-таки реальные финансовые потоки позволили сбалансировать бюджет и иметь профицит.


Евсей ГУРВИЧ:
Часть сверхдоходов от благоприятной конъюнктуры была пущена на текущее потребление. А значит, когда их не будет, у нас возникнут проблемы. После этого мы снизили НДС, отменили налог с продаж, приняли решение о снижении единого социального налога. При нормальных стандартах и внешней конъюнктуре доходы расширенного бюджета будут порядка 30% ВВП, а расходы пока еще на это не ориентированы. И снизить расходы гораздо труднее. А снизить так, как это записано в программе правительства, без ущерба для получателей бюджетных услуг – тем более трудно. Плюс к этому, как в естественных монополиях накопился потенциал необходимого повышения цен, так и в бюджетном секторе накопился потенциал необходимости повышения расходов. Пока это не критично, но проблемы накапливаются. Доходы идут вниз, а расходы вверх. Они пока еще не разошлись, но такая тенденция есть.


Владимир ДРЕБЕНЦОВ:
Что касается средней заработной платы, то фондовый коэффициент по заработной плате уже достиг 40%. Поэтому данные о том, что средняя заработная плата составляет 210 долларов, еще ни о чем не говорят. Расчеты показывают, что 20% ВВП создается в секторе, который дает работу 1% населения, и именно там высокие зарплаты. А у остального населения все по-другому. Значение для роста имеет как раз относительная динамика реальной заработной платы и производительности труда. Если смотреть на кумулятивную динамику производительности труда и реальной заработной платы в послекризисный период, то они сравнялись только к концу 2002 года. Интересно, что произошло в 2003 году. До этого никакой угрозы не было: производительность все равно выросла больше, чем почасовая ставка оплаты.

Весь кризис вынесла реальная заработная плата. Не было сокращения рабочей силы. Народ согласился на такое падение заработной платы, что как бы быстро она с тех пор ни росла, все равно не достигла того уровня, который обеспечивается приростом производительности труда. Если по результатам 2003 года выяснится, что кумулятивный прирост зарплаты уже обогнал прирост производительности труда, то в экономике будут проблемы.


Евсей ГУРВИЧ:
Доля оплаты труда в ВВП все еще примерно на 8% ниже, чем до кризиса.


Евгений ЯСИН:
Я бы не хотел, чтобы наше обсуждение шло под углом зрения приближающегося кризиса. Мы входим или вошли в этап модернизации, у нас очень высокие требования к экономическому росту. Можем ли мы удержаться в этих рамках? Если будет рост 2–4% – это будет как у всех. Даже если цены на нефть упадут, они потом поднимутся.


Андрей КЛЕПАЧ: «У экономики еще есть потенциал роста»
Я думаю, что сейчас узким местом экономики могут быть ограничения по возможности экспорта нефти. При благоприятных условиях сложившейся модели роста, которая определяется наращиванием экспорта сырья, все может быть неплохо.

Ограничения по уровню издержек заработной платы и цены естественных монополий становятся значимыми, но пока они, с учетом повысившейся эффективности и, в первую очередь, роста производительности труда, еще не останавливают рост. Удельная заработная плата примерно на 40% ниже, чем в 1997 году. По естественным монополиям разрыв еще выше. Но это преимущество, которое теряется быстро. Я думаю, что здесь изменения произойдут в плане более жесткого отношения к вопросам занятости и повышения зарплаты. В прошлом году зарплата росла даже чуть медленнее, чем производительность.

Однако движущей силой был экспорт сырья и нефти. Возможности наращивания экспорта нефти потенциально существуют. Если мы сможем даже при падении цен наращивать объемы экспорта нефти примерно на 6% в год, то мы можем в ближайшие три-четыре года иметь рост 5–6% ВВП. Проблема в том, что этот рост не предполагает кардинальной качественной модернизации. При нем сохраняется нынешняя структура экономики. Просто у нее еще есть потенциал роста. Но здесь важны не столько цены, сколько принятие стратегических решений. Если будут новые трубопроводы, то этот рост будет продолжаться, если нет, то мы столкнемся с резким падением темпов роста. По моей оценке, это может произойти уже в 2005–2006 годах. Тогда рост упадет до 3% в год или ниже.

Если нет роста физических объемов экспорта, то полностью останавливается рост добычи нефти, потому что весь прирост добычи шел на экспорт. На это может наложиться достаточно сложная ситуация с экспортом черных металлов. Впрочем, запас избытков доходов достаточно велик, и он будет подстегивать рост импорта. Поэтому не только резко уменьшается торговое сальдо, но импорт полностью уничтожает отечественное производство. Это далеко не удвоение ВВП, а совсем другая макроэкономическая ситуация.

Есть вероятность промежуточной ситуации. Будет некоторое замедление роста экспорта, но не его полная остановка, потому что компании будут поставлять нефть на экспорт даже при убытках, потому что альтернатива – остановка скважин, а это еще большие издержки. Кроме того, определенный позитивный потенциал роста производства, ориентированного на внутренний рынок, все-таки есть. У нас есть очень большое потенциальное пространство для роста нового экспорта. При реструктуризации отрасли, поскольку есть и внутренний, и экспортный рынок, можно существенно нарастить объемы экспорта по сырьевой группе (особенно лес, химия). Кроме этого, у нас есть возможность, особенно при кредитной поддержке, увеличить экспорт продукции машиностроения. Пока что мы экспортируем мизер. С военной продукцией – порядка 12 миллиарда долларов. Я думаю, что к 2010 году этот экспорт можно удвоить. Это не много, но это будет поддерживать внутренний рост.

Вероятность того, что рост будет 4–5% достаточно велика. Но это при условии, что мы справимся со всеми угрозами, связанными с ограничением возможности экспорта нефти, которые могут резко обостриться в 2005–2006 годах. И при условии, что мы обеспечим существенный рост эффективности через производительность.

Сейчас население сокращается, трудоспособный возраст растет. Но, по оценкам демографов, если не изменится миграционная политика, с 2006 года начнется сокращение трудоспособного возраста. Это ударит и по зарплате, и по темпам роста. С учетом развития внутренних конкурентоспособных производств 50% вероятности, что будет все хорошо до 2008 года. В 2009–2010 годах по ряду причин все может резко ухудшится.

Существует и вероятность драматического развития событий, хотя само по себе падение темпов роста ВВП, особенно за счет таких факторов, не сразу ударит по людям, то есть доходы могут еще продолжать расти. Но выход из этой ситуации будет связан если не со снижением доходов, то с их стагнацией. Потому что мы начинаем воспроизводить ситуацию, которая была в 1997 году, мы привыкаем хорошо жить.

Я полностью согласен и с тем, что говорилось по поводу ипотеки. Рынок перегрет. Это проявляется и в макропоказателях по строительству, и в том, что цены сейчас превзошли уровень 1997 года. Ипотека будет этот процесс только усугублять, что чревато проблемами. Потребительский кредит – это частично кредит под ремонт или покупку нового жилья. Все равно здесь будут социально значимые риски. Это может привести не к системному кризису, но к определенному кризису в ряде банков и секторов. Легко предположить, что экономика в ближайшие годы, даже в рамках старой структуры, еще сможет расти. Этот год еще будет удачным. Но определенный некатастрофический кризис все-таки будет.


Евгений ЯСИН:
Я хочу обратить ваше внимание на два вопроса. Первый – повлияют ли на перспективы развития взаимоотношения власти и бизнеса? Например, сегодняшняя война за банкротство компании «ЮКОС». Прироста прямых иностранных инвестиций мы не имеем, отток отечественного капитала продолжается. Доверие к России выросло, но можно ли сказать, что все последствия дела «ЮКОСа» преодолены и на рост экономики это никак не влияет? Или это не совсем так, особенно если учесть, что «ЮКОС» – не единственный пример?

И второй вопрос. Россия провела рыночные реформы и имеет сегодня некий шанс хотя бы частично преодолеть свою отсталость. Если не выйти на уровень Португалии по ВВП на душу населения, то хотя бы добраться до середины пути. Это качественное изменение, которого никогда прежде не было в российской истории. Забудем на время о конъюнктурных колебаниях цен на нефть – все равно слишком низко они не упадут. Эти реформы, экономическая программа Путина, современное состояние бизнеса – они создают достаточную подъемную силу? Идея окна возможностей после президентских выборов заключается в том, чтобы осуществить институциональные изменения, которые будут создавать эту подъемную силу независимо от нефти. Сможем ли мы это сделать?


Андрей КЛЕПАЧ:
Я начну с частных вещей, потом перейду к более общим. Я думаю, что национализация «ЮКОСа» не приведет к какому-то существенному пересмотру отношений иностранных инвесторов к России и к войне государства и бизнеса. Угроза в том, что назрел определенный круг проблем и стратегических решений, которые агрессивно лоббировались М. Ходорковским. А события вокруг компании, чем бы они ни закончились, приводят к тому, что эти решения не принимаются. Следовательно, мы выходим на ограничения по экспортным мощностям. Поэтому, скорее всего, будет некоторая пауза с наращиванием роста объемов добычи и соответствующие последствия для последующих темпов роста. Потом это может спровоцировать принятие некоторых решений, но, вероятно, речь пойдет не об экспорте в Китай, а об экспорте через Мурманск, либо по уже существующим системам после их соответствующего расширения.

Часто «ЮКОС» и «Сибнефть» обвиняли в том, что у них форсированные и агрессивные методы добычи, которые губят месторождения. В то же время специалисты утверждают, что у них наиболее прогрессивные методы, просто они делали то, что не в состоянии делать другие компании, кроме, может быть, «Сургутнефтегаза». Никто не ожидал, что в Западной Сибири будет такой рост добычи нефти. В Восточной Сибири еще ничего не начиналось. Чтобы начали разрабатываться месторождения Восточной Сибири, нужно время. Я думаю, будет заминка с принятием стратегического решения. Но в дальнейшем эти вопросы будут решены. А государство, скорее всего, создаст объединенную общую госкомпанию. Потом, может быть, само какую-то долю продаст и решит свои государственные проблемы. Поэтому войны здесь не будет, более того, есть возможность еще и привлечь иностранные инвестиции.

Я считаю, что независимо от решения этих вопросов прирост капитала будет увеличиваться. И нет ничего страшного, что этот прирост идет сейчас через облигации и кредиты. Так было во всех странах. Сначала кредиты и облигации, потом уже прямые инвестиции. Никто не готов делиться властью, а прямые инвестиции означают именно это. По нашим оценкам, этот рост будет продолжаться. Даже при падении доходов от экспорта нефти возможности здесь по соотношению дохода и обязательства остаются достаточно благоприятными. Причем чистый прирост заимствований в нефинансовом секторе – это прирост средств за вычетом погашения и обслуживания долга – составил в этом году примерно 3,8% ВВП. Чтобы рост увеличивался и мы становились более открытой экономикой, мы должны выйти через какое-то время на уровень 5–7% ВВП, и это вполне нормально по мировым стандартам. Иностранный капитал будет идти в экономику и играть существенно большую роль в сохранении роста. Это может дать ускорение второй волне роста.

Общую динамику я вижу так. Будет некоторое замедление, связанное с необходимостью принять долгосрочные стратегические решения по нефти. Кроме того, велика вероятность, что 2010 год может быть годом очередного циклического спада. После него опять может начаться новый период достаточно быстрого экономического роста, потому что к тому времени и реформы сработают, и иностранный капитал уже прочно укрепится. Шанс на модернизацию не утерян. Но идея модернизации у власти ушла куда-то на второй план. Чего они хотят добиться? Абстрактной конкурентоспособности? При этом институтов, которые бы поддерживали экспорт, институтов развития, как в Чили, нет, и никаких серьезных действий в этом направлении – тоже.

Что касается всех остальных реформ, то важно, что модели этих реформ могут быть совершенно разными. Можно провести реформы здравоохранения и образования, но эти реформы при стагнирующей или медленно развивающейся экономике будут работать только на отток мозгов за границу. При этом наукоемкий сектор и фундаментальные школы продолжат разваливаться.

В этом направлении у нас нет никакой стратегии развития. И расходов нет. Вы опасаетесь, что у нас избыточные расходы. Но в 2003 году было фактическое сокращение расходов. У нас не будет никаких реформ, которые бы дали эффект экономического роста, без стабильных и даже увеличивающихся расходов по определенным направлениям – НИОКР, образование, заказы на военную технику. Следовательно, в этих сферах для элиты услуги будут платными, для командно-силового блока – бесплатными, а все остальное население будет их лишено. Это касается и доступа к высшему образованию. Здесь пока существует полная неопределенность приоритетов. Риторика вокруг модернизации вообще ослабла.

Мы видим желание воспользоваться благоприятной конъюнктурой и нарастить зарплату бюджетникам, что, конечно, тоже нужно делать. Но победить бедность за три года нельзя. Надо бороться с бедностью, но это не главное ни с точки зрения политической стабильности, ни с точки зрения макроэкономического роста. Хорошо, если люди будут больше потреблять отечественные продукты питания. Хорошо, чтобы была адресная помощь бедным. Было бы прекрасно, если бы занялись беспризорниками. Но макроэффект этого с точки зрения модернизации и роста минимален.

Много говорят о том, что у нас должен расширяться средний класс. Но сокращение бедности не равнозначно расширению среднего класса, потому что возникает вопрос, где эти бедные будут работать. Это пенсионеры, бюджетники и работники сельского хозяйства. Мы не в состоянии за три года решить проблемы с доходами в сельском хозяйстве. Раньше была понятная линия – провести институциональные реформы. Часть из них не начиналась, часть так или иначе будет завершена. Появилась идея удвоения ВВП. Это лозунг, хотя за ним стоит реальная озабоченность темпами роста. Что для этого делается? Налоговая реформа. Но ее потенциал исчерпан. Что дальше? Я не вижу сейчас экономической программы Путина.

Административная реформа, налоговая реформа, пенсионная реформа, создание рынка доступного жилья, реформы образования и здравоохранения могли бы стать мотором модернизации. Но я не вижу конкретного способа реализации этих дел. Уповать на ипотеку нельзя. Что касается налоговой реформы, то все уже завершено, а региональные риски, которые будут бить в том числе и по жилью, не просчитаны. Пенсионная реформа тоже находится в подвешенном состоянии, потому что она не стыкуется со снижением ЕСН.


Евсей ГУРВИЧ:
Все считают, что в программе Путина главный пункт – это удвоение ВВП и снижение бедности. Я считаю, что это, во-первых, неадекватно оценивает наши возможности, во-вторых, ориентирует на форсирование роста и, если станет самоцелью, может быть очень опасно. Фундаментальной базы для этого роста нет, и только ухудшаются возможности для роста в будущем. Я думаю, что со стороны Путина это было, скорее, эмоциональное заявление.

Посмотрим не на то, что декларируется, а на то, что реально делается. Я считаю, что реформа ЕСН только усугубляет многие диспропорции. Потому что, если верить экономической теории, бремя социального налога несут работники. А если это так, то снижение ЕСН должно вести к росту заработной платы, а не к облегчению нагрузки на производство. Нужно ли нам сейчас наращивать зарплату в частном секторе? Я особого смысла в этом не вижу, потому что, с одной стороны, это ведет к еще большему росту доходов и, таким образом, к стимулированию импорта, с другой стороны, усугубляет и так очень большой разрыв в зарплатах в частном и бюджетном секторах. Большие диспропорции могут дестабилизировать социальную обстановку.

Пенсионная реформа объявлена, люди начали перечислять свои деньги в пенсионные фонды, а потом для пятнадцатилетней когорты все отменили. Это очень сильный удар по доверию к государству. Какой-то выигрыш от реформы должен был начать ощущаться после 2030–2035 годов. Теперь он отодвигается на пятнадцать лет. Мне кажется, что заниматься сейчас реформами, которые дадут эффект после 2050 года, не имеет большого смысла.

Реальное повышение пенсионного возраста неизбежно. Оно практически объявлено. Это политическая проблема, но экономически без этого не обойтись, потому что у нас уникально низкий пенсионный возраст.

Что касается структурных реформ, то обескураживает отсутствие действий в отношении «Газпрома». В долгосрочной перспективе мы рассчитывать на нефть не можем, у нас не такие большие ресурсы. И наоборот, у нас в долгосрочном плане очень перспективна газовая отрасль, но с ней ничего не делается. За четыре года добавленная стоимость в постоянных ценах в газовой отрасли снизилась. Как им это удалось, трудно себе представить. Электроэнергетика у нас тоже медленно растет, но это другой случай. Энергоэффективность реально повышается, но эту продукцию трудно хранить и экспортировать. Нефтяная отрасль выросла за четыре года на 44%, а газ упал.

Краеугольным камнем программы Путина считается снижение бедности, но совершенно очевидно, что оно рассматривается как побочный продукт роста. Специально для снижения бедности не делается ничего. Но даже более богатые страны имеют специальные программы по борьбе с бедностью.


Евгений ЯСИН:
Если бы взяли газовую ренту и повысили зарплаты бюджетникам и пенсии, это был бы реальный шаг.


Евсей ГУРВИЧ:
Это как раз поддержало бы ценовую конкурентоспособность наших производителей. Это могло бы стать связкой между снижением бедности и стимулированием роста. Но это даже не обсуждается.

И, конечно, самая болезненная вещь – отношения с бизнесом. Они построены на совершенно неправильной основе с обеих сторон. Самая главная обязанность государства по отношению к бизнесу – защита прав собственности. У нас, наоборот, власть сама подняла тему неполной легальности приватизации.

Следующий краеугольный камень построения институциональной экономики – обеспечение власти закона. То, как используется закон в деле «ЮКОСа», – тревожный сигнал бизнесу. Власть показывает, что в своих интересах может использовать закон как дубину. Почему тогда бизнес не может того же в своих целях? Власть способна давить на судебную систему, а бизнес способен ее купить в тех случаях, конечно, когда власть не вмешивается.

На повестке дня, как я понимаю, увеличение государственного контроля над крупными компаниями. На примере «Газпрома» видно, каковы будут результаты. Доверие между властью и бизнесом подорвано. С другой стороны, в налоговой реформе государство слишком некритично, не анализируя последствия, выполняло то, что просил бизнес. Всех воодушевила ситуация 2001 года, когда снизили ЕСН, и подоходный налог стал поступать в большем объеме. Но при этом упустили из виду, что оплата труда очень сильно выросла в 2001–2002 годах – с 40 до 46% ВВП. Бизнес не выиграл. Нужно заново строить нормальные отношения между властью и бизнесом. Со стороны бизнеса никаких шагов ждать не приходится, потому что он запуган.

Было объявлено, что будут снижаться ставки, поэтому бизнес начнет выходить из тени, в результате бюджет не очень пострадает. Ставки снижались, но из тени никто не выходил.


Евгений ЯСИН:
А какого Вы мнения о регрессивных шкалах?


Евсей ГУРВИЧ:
Тут есть свои плюсы и минусы. С одной стороны, это действительно способствует выводу из тени высоких зарплат, которые в основном и скрываются, с другой стороны, получается, что пользоваться регрессией может 1% населения. То есть те отрасли, где и так все неплохо. А обрабатывающим отраслям до регрессии далеко. Если главной целью считать вывод зарплат из тени, то тогда регрессивная шкала имеет смысл, а если облегчение нагрузки на бизнес, то она не нужна.

Надо сказать, что все-таки предусмотрены некоторые вещи, полезные в долгосрочном плане. Например, реформа межбюджетных отношений. Понятно, что несколько лет там будут очень большие проблемы у многих регионов, потребуется адаптация. Это пример того, что будет работать на перспективу, но за четыре года вряд ли успеет проявиться. Намечено бюджетирование, ориентирование на результаты, потенциально это хорошо, но быстро этого тоже не сделать. Вряд ли у нас будет удвоен ВВП за четырехлетний период, если не обеспечить гарантий бизнесу.


Андрей КЛЕПАЧ:
Проблема легитиматизации собственности бизнеса и его социального статуса реально существует. Она создана не тем, что государство решило разгромить одну компанию. «ЮКОС» банкротить не за что, но, тем не менее, его банкротят и отнимают у собственников. На мой взгляд, в ближайшие годы легитимации собственности не будет в силу сложившегося характера власти.

И дело не в том, как поступит государство. При Ельцине никто так не поступал, но общество и тогда, и сейчас считает всю эту собственность награбленной. И этого не изменить за несколько лет. Тем более, что, по большому счету, так оно и есть. Другое дело, что за последние годы некоторые собственники продемонстрировали, что они эффективно этим управляют. И они должны теперь показать акционерам, что у них растет капитализация и прибыль. Поколения сменятся, прежде чем станет очевидно, что этот бизнес работает на Россию, а не только на виллы. Это задача, которую наш бизнес еще не решил. Когда это произойдет, то, независимо от действий государства, реакция общества будет другая.

Здесь возникнет много проблем, возникших из внутренней логики развития бизнеса. У нас сейчас есть молодое поколение менеджеров-собственников. Уже сейчас возникает, как в Америке в 1920-е годы отделение собственности от контроля. Появляется слой менеджеров, но они все еще очень зависимы. Пройдет еще пятнадцать лет и произойдет внутренняя смена собственности в этих компаниях. Как и в Америке, со временем начнется размывание собственности, и через это легитимизируется бизнес. Кто сейчас волнуется по поводу легитимности «Exxon» и «Standard Oil»? А в свое время это был актуальный вопрос. Процесс легитимации зависит от государства и еще больше от бизнеса, до которого это стало доходить только сейчас, в результате известных событий. Ходорковский – первый, до кого это дошло. В этом смысле я считаю его поступок достойным и гражданским.

Альтернатива, к сожалению, проста: либо государство контролирует крупный бизнес, либо иностранные компании. Пройдет десять–пятнадцать лет и сменится модель самого этого бизнеса, связанная с собственниками, наследниками, управляющими. Может быть, тогда произойдет легитимация. Тем не менее, и сейчас есть возможности для инициативы. Государство может помочь бизнесу. Например, может договориться с РАО «ЕЭС» и сформировать инвестиционную программу после 2006 года. Отношение бизнеса поменялось бы. Государство не делает и этого.


Евгений ЯСИН:
Ваша позиция заключается в том, что возможность чисто либеральной модели роста исчерпана?


Андрей КЛЕПАЧ:
Я никогда не был сторонником чисто либеральной модели роста, но я и не сторонник дирижистской модели. Либеральные ценности, как и социалистические, прекрасны и эффективны, развитие будет идти в эту сторону. И для этого очень важно формирование такой цивилизованной модели крупного бизнеса, которая не просто дает подачки, пусть даже и социальными программами, а занимается эффективным бизнесом. Тогда Россия будет гордиться этими компаниями, и отношение людей со временем изменится. В качестве позитивного примера можно привести компанию «Русагро», к ней таких претензий, как к «ЮКОСу», никогда не возникнет.


Евсей ГУРВИЧ:
Небольшое замечание по поводу легитимации собственности. Да, в глазах общества распределение не было легитимным, но к этому есть разные подходы: продуктивный и контрпродуктивный. Тот подход, который реализовало государство, означает, что не вполне справедливо полученную собственность в любой момент можно отобрать, например, если собственник пойдет против политики властей. Это контрпродуктивно. Продуктивный подход был бы в легитимации, предоставляемой в обмен на повышение эффективности собственников и исправную выплату налогов.


Евгений ЯСИН:
Подведем итоги. В настоящий момент макроэкономическая ситуация оценивается положительно, хотя на исходе второго президентского срока Путина можно ожидать некоторого падения темпов роста. Предложенный пакет реформ и условия его реализации не дают оснований для того экономического прорыва, на который рассчитывает власть. Возможность такого прорыва связана с институтами и требует времени. Лично я думаю, что это займет примерно тридцать – сорок лет. Для этого нужны серьезные усилия со стороны не только правительства, но и гражданского общества. Без соответствующих изменений в политической системе эффекта не будет.


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика