Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Режим Путина: укрепление демократического государства или утверждение авторитаризма?

04.08.2004

Последние годы проходят под знаком укрепления государства в России. Однако о каком государстве идет речь? Насколько демократична нынешняя модель российской государственности и эффективен избранный путь развития? Эти вопросы обсуждали эксперты Фонда «Либеральная миссия» Лев Гудков, Сергей Жаворонков, Игорь Клямкин, Дмитрий Орешкин, Шегеки Хакамада и Лилия Шевцова. Вел дискуссию Евгений Ясин.

В первом круге обсуждения речь шла о типе и социальной базе российской государственности сегодня.

Второй вопрос дискуссии был посвящен эффективности и перспективам существующего режима.


Оглавление:

1. Российская государственность сегодня.
2. Эффективность и перспективы

1. Российская государственность сегодня.

Евгений ЯСИН:

Фонд «Либеральная миссия» регулярно проводит «круглые столы», посвященные текущей политической ситуации в стране. Так получилось, что в последнее время все чаще на этих встречах говорится об ущемлении свобод, отсутствии гарантий соблюдения прав граждан. При этом нынешняя власть констатирует укрепление государства. Сегодня мы собрались, чтобы обсудить, а какой, собственно, тип государства существует в современной России. В первом круге дискуссии я предлагаю более подробно рассмотреть основы этого государства и его социальную базу. Это поможет прояснить, действительно ли мы можем говорить об укреплении государства, и если да, то какие тенденции в нем превалируют.

Лев ГУДКОВ (заведующий отделом социально-политических исследований Аналитического центра Левады):

«Существующую систему управления можно назвать полицейской: власть сама задает режим работы, правила игры и сама себя контролирует»


Сегодня политологи по прежнему много говорят о демократии и ее «временных», как бы случайных, ограничениях, связанных с консервативным характером послереволюционного периода, закреплением изменившейся композиции властных сил и интересов. Мне кажется, о демократии в России речь не идет и идти не может, несмотря на то, что появились декоративные квазидемократические учреждения – парламент, конституционный суд, многопартийные выборы и проч. Все-таки мы должны говорить о природе той государственной системы, того режима, который изучаем.

Мы имеем дело с разложением тоталитарной системы и переходом… мне очень не хочется говорить к «авторитарному режиму», я бы сказал, к полицейскому государству. Под «полицейским государством» я имею в виду реальную децентрализацию власти, утрату авторитетности и легитимности важнейшими институтами государственной власти, передачу функций управления на средний и еще более низкий уровень, то есть туда, где от советской системы сохранились средства принуждения. Полицейское государство – это вовсе не система полицейского террора и профилактического устрашения, обеспечивающего силовыми методами укрепление централизованной власти и автократического режима. Напротив, это слабое государство, вынужденное мириться с рутинным произволом различных структур власти как основы массового повседневного управления и решения множества технических задач организации и поддержания хоть какого-то общественного и экономического порядка.

Важно подчеркнуть, что такой порядок возникает в условиях, когда прежняя, специфическая для тоталитарных, изначально – идеологических и мобилизационных, режимов атмосфера всеобщего страха и террора, обеспечивавшей массовую дисциплину и видимость единогласия, сами институты массовых репрессий и контроля, разваливаются или становятся недееспособными, а структуры гражданского общества. Общественная солидарность и массовые интересы, могущие контролировать государственную власть в ее наиболее важных функциях, не возникли и не могут возникнуть в силу особенностей массовой политической культуры, инерции патернализма и проч. Сегодня мы имеем очень слабую, фактически номинальную законодательную и представительную власть, полностью зависимую от исполнительных органов, вполне управляемую судебную систему, и, на первый взгляд, очень сильную и консолидированную исполнительную властную вертикаль, принизывающую страну сверху донизу. Более внимательное рассмотрение реального характера осуществления власти открывает более сложную и неоднозначную картину в структурах исполнительной власти: лишенная идеологии и действенных механизмов корпоративного дисциплинирования государственная власть мотивирована лишь заботами самосохранения тех, кто сумел так или иначе получить доступ к ключевым позициям управления и кадрового назначения, а соответственно, такая власть ориентирована исключительно на обеспечение лояльности себе. Потому она подчинена интересам разных группировок и кланов, вынуждена их не просто учитывать, а нуждается в их ресурсах и поддержке.

В результате государственная политика лишена единства, последовательности, предсказуемости и представляет собой равнодействующую разных факторов влияния и сил. Идут мощнейшие скрытые процессы апроприирования децентрализованных, реально не контролируемых и не могущих быть контролируемыми структур власти (региональной, корпоративной, отраслевой, институциональной и т.п.). При видимой лояльности местных или отраслевых, ведомственных властей центральной администрации реальный фокус авторитета, полномочий управления давно переложен на нижележащие уровни. И тем самым мы можем говорить о передаче полноты имеющихся ресурсов разного рода исключительно исполнительной власти, точнее – о захвате ею функций и исполнительной и законодательной, и представительной власти. Правильнее было бы говорить о не различении этих функций, о присвоение низовыми структурами управления полномочий разных ветвей государственной власти, то есть о том, что можно назвать «произволом». Границы этого произвола заданы и обеспечены клановыми или групповыми интересами, с одной стороны, и потенциалом подчинения и терпения населения, с другой.

Я бы согласился такое положение вещей назвать «авторитаризмом», но обычно это слово имеет два разных смысла. С одной стороны, речь идет об авторитарном стиле управления – жестком, командном, централизованном. С другой стороны, авторитарные режимы – это режимы послекризисные, консервативные по своему духу и целям, регенирирующие рутинный порядок организации общественной жизни после кризисов; они не основаны ни на каких идеологиях. Консерватизм и воспроизводство этих режимов возможны только благодаря компромиссу или равновесию сил некоторых олигархических групп. Отсюда очень сильная апелляция к традиции, изобретаемой заново, к стабильности, опора преимущественно на консервативные институты – армия, церковь и прочее. Это уже ни в коем случае не мобилизационное общество. Политическая риторика властей поэтому сочетает в себе элементы как популизма, так и традиционализма, а реальная политическая деятельность подчинена интересам кланово-олигархических групп.

Такой тип государственной власти и складывается или уже сложился у нас. Его общий пафос – это консервация системы, удержание ее от распада. И можно сказать, что это более-менее системе удается. Удается удерживать нарастающие дисфункции, связанные с распадом прежней системы и медленным, очень противоречивым образованием новых институтов. О единой государственности сегодня не может быть и речи, потому что мы имеем дело с конгломератом разнородных институтов. У нас сохранилась часть институтов от старой советской системы – армия, суд, МВД и ряд других институтов. И возникают новые структуры отчасти связанные с государством, отчасти нет, в том числе экономические группы имеющие некоторый сговор с государственными чиновниками. Но в любом случае ни одна из группировок не в состоянии обеспечить последовательную и систематическую политику.

Я не думаю, что у самого президента или у действительно влиятельных членов его команды есть последовательная система реформ модернизации страны. Есть набор самых различных деклараций, намерений, но исполнение, проведение подобной политики всегда обрывается, потому что действуют мощные групповые и корпоративные интересы, клановые, отраслевые, которые выхолащивают или трансформируют декларируемые намерения в соответствующие целевые программы, далекие от исходных благих пожеланий. Так что общим итогом является, как мне кажется, появление некоторого всегда ситуативного компромисса этих клановых, кланово-отраслевых, групповых интересов, который ведет к воспроизводству порядка, сложившегося на протяжении последнего десятилетия.

Вместе с тем мое утверждение о процессе стихийной децентрализации системы управления, утрате планового характера экономики, не противоречит другому тезису: апроприация власти на низких уровнях управления и рост партикуляристского административного произвола ни как не уменьшает роль государства, формальную сверхрегулируемость социальной и экономической жизни общества. Это как раз взаимосвязанные вещи. Важно, что не формируются всеобщие, формальные и эффективные институты. Напротив, в массовом порядке возникает система различных адаптационных механизмов, которые сдерживают эти процессы распада, разложения централизованной системы и, в целом, адаптирует систему к этим кризисным явлениям, связанным с распадом тоталитарной власти. Появление новых адаптационных механизмов (в том числе и коррупционных) объясняет некоторую стабильность в стране, устойчивость всей жизни. Ни в одной из областей социальное напряжение не переходит критическую грань. А это значит, что возникли довольно устойчивые адаптационные системы, которые компенсируют эти напряжения. Это, конечно, не демократия, потому что никаких представительских таких институтов не возникло.

Формально-демократические институты при отсутствии или параличе гражданского общества будут работать только на те группы, которые лучше организованы, у которых есть ресурсы, средства влияния или принуждения. В нашей стране они есть только у тех, кто входил в состав номенклатуры. «Демократические институты» у нас чисто декларативные, неработающие, витринные. В ближайшее время других политических институтов не будет. Я думаю, что длительное время мы будем иметь полуполицейский, полуавторитарный режим.

Вводя термин «полицейское государство» я не придаю ему оценочный смысл. Оно может описываться как определенный политический режим с очень слабой законодательной властью, в котором, соответственно, фокус контроля спускается на уровень исполнения, массового управления, при этом исполнительная власть захватывает часть функций и законодательной, то есть, она сама себе назначает правила игры, равно как и судей, которые будут следить за их соблюдением. Это значит, что власть будет иметь такой правовой режим, который будет ее обслуживать. Другими словами, речь идет о недифференцированности самих структур государственной власти, соподчиненности систем различных ее ветвей. И я не вижу в ближайшее время тех факторов, тех сил, которые могли бы обеспечить формирование универсальных правил игры и механизмов их соблюдения, т. е. формирование правового государства.

Наше государство – слабое. Сильным государство может быть только при нескольких условиях. Что такое сильное государство? Власть может быть сильной благодаря своей эффективности, способности решать вновь возникающие проблемы, гибко реагировать на все императивы среды экономических, социальных процессов. Она может быть сильной в проведении какой-то политической программы, когда она опирается на мощную поддержку в обществе. И она, наконец, может обладать силовыми инструментами принуждения и проведения своей воли. Мы не имеем ни того, ни другого, ни третьего.

Поддержка масс, если начать с конца, очень условна, потому что сверхпопулярность президента говорит как раз о том, что слабы все другие институты, которым высказывается крайнее недоверие. Если 90% населения полагает, что чиновничество коррумпировано, 83% считает, что милиция связана с криминальными структурами, то оно и ведет себя соответствующим образом, решает свои дела через неформальные связи, через коррупцию и прочее, не ожидая от формальных институтов какого-то участия в решении своих проблем и оценивая государственный аппарат крайне низко.

Главные причины массового недовольства властью и нынешним государством заключаются в неспособности власти решать текущие проблемы населения – повышения уровня жизни, обеспечения безопасности, минимального уровня социальной защиты, т. е. выполнения тех социальных деклараций государства, которые остались еще от советского времени. Правда и тогда люди не верили в эти обещания, и в отношении новых властей отмечается такой же пессимизм, неверие в их способность решить хоть какие-то проблемы повседневной жизни. Устойчивость этого привычного пессимизма или массового цинизма едва ли можно расценивать как условие политической стабильности.

Именно неэффективность всех государственных структур, дискредитация и парламента, и суда и других органов управления, оборачивается сверхавторитетом президента. Это признак не силы, а слабости государственной системы. То же самое повторяется и на региональном уровне, где функциональное место президента занимают губернаторы. Оценка деятельности губернаторов гораздо выше, чем федерального правительства или местных властей. Крайне низкая оценка деятельности государства сопровождается очень низким уровнем легитимности властей, что ведет к неустойчивости всей политической системы, высоких рисках использования неправовых способов решения политических проблем.

Если мы разложим интегральную оценку населением деятельности и правительства и президента на составляющие, на оценки того, каковы их успехи в тех или иных сферах управления, то мы получим, что успехов практически нет. Сверхпопулярность президента напрямую связана с негативной оценкой деятельности правительства, с одной стороны, с надеждами на того, что он сумеет что-то сделать в будущем, с другой, а также – тем парадоксальным обстоятельством, что больше надеяться людям не на кого, с безальтернативностью президента на политическом поле. Прагматические же оценки деятельности президента крайне низки во всех областях, за исключением международных дел, где население считает, что он добился очень много, отстаивая подпорченный авторитет и престиж России как великой державы. Но ни в экономической сфере, ни в обеспечении правопорядка в стране, ни в войне в Чечне или в деле обеспечения социальной защиты населения – нигде уровень позитивных оценок и одобрения его деятельности не превышают 30-40%. Напротив, негативные высказывания об итогах работы Путина в качестве президента значительно выше – от 40 до 50%. Дело не просто в отсутствии каких-то видимых достижений государственной власти, дело в характерном восприятии ее населением как замкнутой на своих корыстно-эгоистических интересах корпорации, ее неготовности или нежелании должным образом реагировать на проблемы населения, вступать с обществом в диалог.

Поэтому, говоря о массовой поддержке государственной власти, я бы выделил несколько ее видов, разных по интенсивности. Есть инерция рутинной поддержки власти, это еще инерция советского отношения. Она сильнее выражена в социально-периферийных группах, у людей обделенных в материальном ил социальном плане, у людей старшего возраста, необразованных, с минимальными ресурсами, не имеющих других альтернатив, кроме надежд на помощь государства. У них просто нет других источников опоры, решения своих проблем. Рассчитывать на какие-либо другие институты, кроме государственной системы социального обеспечения, медицинского обслуживания, образования, работы в колхозах или госпредприятиях, они не могут, помощи им ждать не откуда. Даже если они недовольны условиями своего существования, ситуация для них здесь безальтернативна.

Но чем больше ресурсы у людей, тем острее и резче высказывается критическое отношение к государству, к чиновничеству, к милиции, к правоохранительным органам, к суду. И пика достигает оно у предпринимателей и директората, как это ни странно, у топ-менеджеров. Больше доверия и больше оптимизма у молодежи, но это фазовая вещь. Общий кредит политического доверия власти, наблюдаемый у молодежи, связан с ее относительной незрелостью, слабостями социальных связей, с тем, что она еще не полностью вписалась в общую систему жизни, полна иллюзий. Но по мере того, как она включается в социальную жизнь, иллюзии эти облетают и нарастает критичность.

Если подытожить, то я бы говорил не только о децентрализованном состоянии государства, но и о том, что не имеет смысла сегодня говорить о государстве как неком целом. Эффективность у разных государственных институтов разная, поэтому нельзя оценивать состояние государства в общем и целом, она меняется от одной сферы функционирования к другой. Но в целом, я думаю, что этот режим можно назвать полицейским государством. Это такая система управления, где власть сама себе задает режим работы, нормы и правила игры, и сама их контролирует. Такое состояние отличает только децентрализованную систему государственной власти. И такое состояние будет продолжаться неопределенно долго. В обозримом времени я не вижу каких-то изменений.

Возможности прихода к власти каких-то групп со своими программами, возможности проведения последовательной и долгосрочной политики сегодня крайне ограничены. Но это не значит, что каких-то серьезных и реальных изменений в стране не произойдет. Изменения у нас происходят не потому, что какая-то элита хочет этого, что она в состоянии убедить в этом народ, обеспечить себе таким образом поддержку и путем законных выборов придти к власти, а затем – реализовать эту программу, провести собственную политику. Как раз этого не происходит, но изменения все равно имеют место, потому что, как говорит Юрий Левада, действует общее принудительное давление самой распадающейся системы прежней организации власти, оставляющее узкий коридор политических возможностей, определяющих те или иные правил игры. Эти факторы становятся некоторым условием осторожного оптимизма.

Лилия ШЕВЦОВА (ведущий исследователь Московского Центра Карнеги, проект «Российская внутренняя политика и политические институты»):

«В России сформировалось полутрадиционное государство, которое может вполне успешно выживать и даже удовлетворительно обеспечивать восстановительный рост, но не может поспеть за современными вызовами»


После выступления Льва Гудкова я пребываю в состоянии внутренней раздвоенности. С одной стороны, я согласна с его критическим пафосом и с пессимистической оценкой последствий развития нынешнего российского государства и политического режима. С другой стороны, я структурирую российскую политическую реальность и воспринимаю краткосрочную политическую перспективу по-иному. Кроме того, политическая картина в целом для меня не столь уж однотонна и содержит немало противоречий.

Вначале позволю себе комментарий по поводу определения «полицейский режим» относительно российской власти. Я думаю, что в данном случае мы имеем дело с вкусовой, весьма субъективной оценкой власти, в которой акцентируется только одна его составляющая – авторитаризм и сила. Между тем, если бы наша власть действительно была полицейским режимом, демократам и либералам не нужно было колебаться: ведь если тебе противостоит откровенное и однозначное насилие, причем, с замшелым, традиционалистским содержанием, гораздо легче объединиться и найти объект для борьбы. Намного сложнее самоопределиться в ситуации, когда политический режим представляет собой многослойную величину, в которой присутствует и модернизационное начало, и прозападная ориентация, и, наконец, прагматичное лидерство. А тем более, когда некоторые прогрессивные действия власти осуществляются лишь за счет авторитаризма лидера – я говорю о внешнеполитических инициативах Путина, которые он реализует вопреки настроениям и интересам правящего класса.

Словом, я призываю видеть гибридный характер политического режима в России и ограничители его авторитаризма. Одним из таких ограничителей является российская бюрократия, которая блокирует, в том числе, и позитивные действия президента. Правда, признаем, что именно лидер способствовал консолидации бюрократии и это был его личный выбор. Среди ограничителей авторитаризма власти можно назвать сохраняющуюся в обществе и на политической сцене спонтанность и стихийность; существование корпоративных интересов, в частности интересов региональной элиты и бизнеса; неэффективность инструментов управления, которые есть в наличии у государства; слабость и непрофессионализм репрессивного аппарата и т. д. Поэтому я сомневаюсь, что характер нынешней российской власти можно однозначно и эмоционально определить как «полицейский режим». Это определение может работать в контексте публицистической статьи, но оно мало пригодно при политологическом анализе, претендующем на объективность.

Теперь поделюсь с вами своими опасениями. Я боюсь, что мы начнем обсуждать именно политический режим либо политическую систему, а не государство. Но сущность и политического режима, и политической системы в России достаточно ясны и уже неоднократно обсуждались на разных форумах. Нас пригласили поразмышлять о другом – о государстве как таковом и его перспективах. Ведь противники либералов и демократов обвиняют их именно в отсутствии позиции по вопросам развития государства, либо даже в деструктивной антигосударственнической активности. Поэтому, я думаю, для структурирования нашей беседы важно определиться, что мы понимаем под государством, в чем государство отличается от политического режима, какой тип государства у нас формируется и какой тип государства мы, либералы, предпочитаем.

Итак, о соотношении института «государство» и института «политический режим». Государство гораздо шире, чем политический режим, который составляет лишь часть структуры государства. Политический режим – это в первую очередь стиль и способ осуществления лидерства, средства, используемые для регулирования отношений между властью и обществом. При одном и том же типе государства политический режим может быть разным.

Например, можно обосновать, что в течение последних тринадцати лет в России сменились три политических режима. Так, в ходе ельцинского президентства существовали два различающихся способа осуществления власти и лидерства: до 1993 года можно было констатировать формирование биполярного режима, включающего конкурентное начало и даже конфронтацию. После разгона парламента режим власти приобрел новое качество – в нем стало преобладать монопольное начало, которое, однако, не исключало политический плюрализм и в котором на определенном этапе возникли сильные олигархические элементы. Впрочем, можно говорить и об одном политическом режиме Бориса Ельцина, но прошедшем стадии существенной эволюции. Владимир Путин в рамках все того же государства начал формировать собственный политический режим, который по своим признакам отличается от ельцинского способа осуществления власти. Словом, политический режим может эволюционировать и меняться в рамках одного и того же типа государства.

Что такое государство? Есть много определений государства – исторические, социально-антропологические, философские, политологические. Я предпочитаю государственно-центрическое определение государства, которое, на мой взгляд, более подходит к нынешней российской реальности. Мне представляется вполне работающим для наших условий понимание государства, как всей совокупности институтов и механизмов, законодательных норм, правил игры, принципов, стереотипов, которые организуют отношения между властью и обществом в пределах конкретного географического пространства. Государство обладает суверенитетом и монополией на насилие в целях принуждения к исполнению определенной системы принципов и законов. В рамках объединенной Европы, которая осуществляет свой грандиозный интеграционный проект, классическое государство, которое всегда обозначали через территорию, суверенитет и право на насилие, начинает терять свои прежние признаки. Но мы в России еще даже не приблизились к этому уровню государственной эволюции и вынуждены рассуждать в привычных терминах и понятиях.

В современной мировой политической практике существует два типа государства, если исходить из принципа, по которому власть строит свои отношения с обществом – правовое и неправовое государство. Первое упорядочивает свои отношения с обществом на основе закона и признания приоритета общества и прав личности. Второе организует отношения с обществом на основе приоритета институтов власти и не ограниченного правом вмешательства государства в жизнь общества и его членов.

Существует иллюзия, что правовое государство – это обязательно государство модернистское, способное на постоянный реформаторский прорыв и инновационную деятельность. А неправовое государство модернизационным потенциалом не обладает. Реальность, однако, преподносит нам немало сюрпризов. Можно назвать ряд стран, которые, в целом, являются правовыми государствами, но в которых в данный момент нет модернизационного драйва и которые стагнируют. В то же время в Китае, который не является правовым государством в европейском смысле, существует модернизационный потенциал. И сам этот факт используется сторонниками авторитаризма для доказательств его инновационных возможностей. Но все дело в том, что отсутствие правового государства не является препятствием для индустриальной модернизации и иногда даже облегчает догоняющую индустриальную модернизацию. Однако пока нет примеров, которые бы позволяли делать вывод, что постиндустриальная модернизация возможна при отсутствии правового государства.

Является ли абсолютным атрибутом правового государства гражданское общество? Отнюдь нет. Существуют государства, которые упорядочивают свои отношения с обществом на основе твердых принципов права, не имея развитого гражданского общества в европейском смысле. Пример тому – страны Юго-Восточной Азии, в частности, Южная Корея, Япония, которые строили либерально-демократические институты власти и рынка, не имея гражданского общества. Однако существовавшая в этих странах культура и религия облегчили их консолидацию на основе права и либеральной демократии и при отсутствии традиций самостоятельных личности и общностей, и при отсутствии демократических стимулов снизу. Я говорю об этом только для того, чтобы подчеркнуть сложную взаимосвязь между государством и обществом, государством и правом, государством и модернизацией. Классические примеры существования правового государства (в Европе и Америке) не ограничивают возможности поиска иных формул развития правового государства, в том числе и при слабом гражданском обществе.

Наконец, для того, чтобы понять, какое у нас государство, насколько оно устойчиво и как оно справляется с вызовами, мы должны посмотреть, как это государство обеспечивает свое развитие и насколько оно способно гарантировать инновационный процесс. Так, для того, чтобы сказать, что у нас за государство, нужно поразмышлять, как оно решает проблему военной мощи, каков у него экономический ресурс, как оно обеспечивает целостность своей территории и свой суверенитет, как оно консолидирует само себя и общество, гарантирует ли оно более-менее относительную стабильность в обществе, способно ли оно оформить для страны достойную международную роль. Вот те предпосылки, обеспечение которых может позволить нам сделать вывод об устойчивости нашего государства и его качествах.

Если мы взглянем на состояние государства в ходе правления Владимира Путина и сравним это состояние с ситуацией деградации и распада, которую мы наблюдали при Ельцине, то напрашивается вывод о том, что государство при политическом режиме Путина работает и решает основные проблемы, причем делает это вполне сносно. Нынешнее государство в России обеспечивает территориальную целостность, суверенитет, экономический рост, стабилизацию в обществе, динамичную роль в международном пространстве. Государство выплачивает зарплаты и, по сравнению с ельцинским периодом, более эффективно решает социальные вопросы. Словом, картина не только не апокалиптическая, но и вполне приличная.

Если говорить о реакции общества на деятельность нашего государства, то мы видим, судя по социологическим данным, которые привел Лев Гудков, что население в целом это государство поддерживает. Да, это условная поддержка. Но поддержка. Есть ли в обществе альтернатива этому государству в виде стратегии, видения, модели, в форме сил, которые бы эту модель могли осуществить? Что-то их не видно. Как, впрочем, не видно и альтернатив нынешнему политическому режиму. Хотя альтернативы режиму рано или поздно появятся. А вот с альтернативой такому государству дело обстоит куда сложнее.

Государство, которое консолидировалось при помощи режима Путина, вполне сносно решает следующие задачи. Во-первых, оно адаптируется к международной реальности и восстанавливает свой международный вес, причем, за счет прагматической политики. Во-вторых, оно имеет способность к самовоспроизводству. В-третьих, оно укрепляется и не только за счет президентской «вертикали», но и за счет поддержки части общества. В-четвертых, оно имеет некоторый – пока неизвестно, какой именно – модернизационный потенциал.

Но возникает следующий вопрос: может ли это государство ответить на новые вызовы, которые стоят перед Россией? И каковы эти вызовы? В первую очередь это вызов глобализации, который включает множество новых для нас проблем. Это и неизбежность разрушения границ, и расширение потоков миграции, и активизация наркотраффика, и международный терроризм, и преступность. Это и проблема экологии. Это проблема перехода к так называемой Soft power – «мягкой власти», т. е. перехода от насилия и военной мощи, создания безопасности на основе стратегического ядерного диалога и взаимного сдерживания – к опоре на более гибкие формы безопасности, на экономическое развитие, диалог и партнерство. Может ли нынешнее российское государство с его набором прежних инструментов, свойственных прошлому, а кое в чем и позапрошлому веку, ответить на эти вызовы в цивилизованной и успешной форме?

И здесь мы действительно сталкиваемся с серьезной проблемой. В России сформировалось полутрадиционное государство, которое может вполне успешно выживать и даже удовлетворительно обеспечивать восстановительный рост, но не может поспеть за современными вызовами. Причем, речь не идет о совершенно устаревшей государственной машине, экспонате исторического музея. Это государство, как и сама власть, является гибридом – оно инкорпорировало определенные новые элементы, за счет этих оно может частично адаптироваться к новой реальности и развиваться. Это частично модернизированное государство. Такое государство, несомненно, имеет некоторый запас прочности за счет реформаторского ресурса лидерства и части политического класса, за счет своего диалога с Западом. Оно может функционировать и дальше в той же парадигме самовыживания, но оно категорически не способно отвечать на новые вызовы. В этом государстве нет механизма ответа на потенциальные политические и экономические кризисы. Случись вновь кризис, подобный произошедшему в 1998 году, государство может треснуть по едва зашитым швам. И его уже не спасет смена политического режима – именно так российское государство выжило в 1998 году.

Из всего этого можно сделать только один вывод: мы, либералы, являемся противниками этого полутрадиционистского государства, не способного на прорыв из прошлого даже в настоящее, не говоря уже о будущем. А будущее – это, возможно, потрясающий интеграционный проект объединенной Европы. И Леонтьев с Прохановым правы, когда они называют нас антигосударственниками. Мы против государства, самовоспроизводящегося на основе матрицы 1980-х годов. Но мы государственники потому, что стремимся к новой форме государства, которая бы отвечала на современные мировые и внутренние вызовы. Если говорить о понимании необходимости строительства нового государства, то мы должны быть гораздо более активными государственниками, чем государственники-традиционалисты. Для строительства нужно больше усилий, импровизации, энергии, чем для сохранения старого. Причем, нужно понимать, что для строительства нового государства недостаточно лишь смены политического режима. Нужна кропотливая и напряженная работа по переформатированию атрибутов и признаков государственной машины.

Но для начала нам нужно определиться, что мы призываем строить, каковы должны быть параметры этого нового государства. Просто сказать, что это должно быть правовое, демократическое государство – значит, не сказать ничего. Мы не можем больше пользоваться абстракциями и прятаться за пустыми лозунгами. Слабость нынешних либералов в их стремлении ограничиться политическими ярлыками и предложениями пустых схем. Увы, до сих пор либералы не готовы ответить на конкретные вопросы: как новое государство должно решать проблему миграции и как успешно регулировать ее потоки? Как определять роль России в бывшем советском пространстве, насколько Россия должна быть заинтересована в интеграции со своими соседями либо она должна стремиться к интеграции с ЕС? Каким должно быть отношение России к попыткам Грузии решить проблему своей территориальной целостности? Каково должно быть отношение нашего государства к Украине и ее возможному вступлению в НАТО и ЕС? С кем мы в определении контуров нового миропорядка – с Америкой, либо со «Старой Европой»? Словом, есть целый ряд вопросов, на который либералы должны ответить для того, чтобы схема нового государства и его роли в мире не оставалась мертвой, а потому нереализуемой.

И самый важный вопрос в этом ряду: какова должна быть степень преемственности нового государства с прошлой государственностью? Мы не можем полностью отбросить историю, тем более, что эта история в лице части общества живет вместе с нами. Следовательно, новое государство будет сохранять черты гибридности, если либералы не хотят повторить опыт большевиков. Но как сделать так, чтобы в этой гибридности доминировал модернистский, либеральный вектор?

Лев Гудков подтвердил, что с социальной точки зрения нынешнее государство имеет запас устойчивости. Но каков в этом государстве потенциал реформаторства? Для того чтобы ответить на этот вопрос нужно взять четыре среза и поразмышлять – есть ли реформаторский потенциал на уровне лидерства, на уровне элит, на уровне общества и на уровне международного сообщества? Я полагаю, что лидерство все еще обладает таким потенциалом в экономической сфере и во внешней политике. Хотя есть и признаки того, что традиционализм власти в ее отношении к обществу и его свободам рано или поздно ограничит и сведет на нет реформаторское начало, заложенное в лидерстве, что и происходит сегодня. Я со скепсисом отношусь к реформаторским способностям правящего класса.

Кроме того, одного лишь реформаторского импульса для строительства нового, правового государства мало. Реформы в большинстве случаев служат одной цели – сохранению старого порядка вещей. И только при насыщении и накоплении реформаторского материала они могут стать основой трансформации, а мы нуждаемся именно в смене матрицы, а не в ремонте нашего государственного здания. Пока что, ограниченный реформаторский импульс в России не дает возможности изменить нынешний стагнационный цикл ее развития и даже приостановить традиционалистский маятник.

Есть и еще одно препятствие на пути формирования в России более современного правового государства. Я говорю о международных предпосылках. Ни одна успешная трансформация не имеет шансов, если западная, более развитая цивилизация, не сможет ее облегчить. Даже если предположить, что Владимир Путин или следующий российский лидер решатся на более смелый рывок, даже если элита будет готова проводить системные модернизационные реформы, но западное сообщество не будет готово включить Россию в свои структуры, успех нашей трансформации будет сомнительным. Пока же, к сожалению, внешний фактор работает не в пользу нашего движения к современному правовому государству.

Дело в том, что западное сообщество переживает свой момент истины и размышляет о дальнейшем векторе своего развития – и внутреннем, и мировом. Поэтому судьба российской трансформации не рассматривается Западом, как важная для него цель. Западное сообщество постепенно начинает свыкаться с мыслью, что оно может решить свои проблемы, сохраняя Россию где-то на орбите, а может быть, и за пределами своей орбиты.

Однако еще более серьезным препятствием для российских масштабных реформ является традиционализм США во внешней политике, которые своим стремлением к гегемонизму и силовому решению проблем фактически поощряют сохранение элементов традиционализма в ментальности и поведении российского политического класса. Я рискну даже предположить, что американские традиционалисты вполне осознанно предпочитают иметь дело с традиционалистами российскими.

Что же касается европейского проекта, то Европа ушла так далеко вперед, осуществляя свой надгосударственый проект, что она фактически не может нас включить в свои рамки. И расширяющаяся между нами дистанция плохо действует на Россию, порождая настроения нового изоляционизма, стремление начать свою собственную игру. Тем более что в последнее время объединенная Европа изменила к нам свое отношение. Раньше европейцы говорили, что «мы, может быть, вас интегрируем, если вы примете наши правила игры». Сейчас они дают нам понять, что сомневаются в нашей интегрируемости. Что это означает для России? Если Россия в ближайшей перспективе, в течение пяти–десяти лет, не сумеет найти пути реформирования своего государства, которое вскоре не только будет все больше тормозить нашу модернизацию, но и будет все больше восприниматься Европой, как чуждое и опасное, то мы навсегда останемся в западной прихожей. А может быть, и за ее пределами, что означает для России окончательное загнивание. И не нужно надеяться, что мы в своем эшелоне будем делить места вместе с Китаем и Индией – эти страны уже шагнули слишком далеко вперед в своем инновационном прорыве.

А теперь о другом аспекте все того же сюжета. Каковы наши союзники и противники, если речь идет о строительстве нового государства? Мы очень много обращаем внимания на откровенных, причем агрессивных державников, которые действительно не способны жить в более свободном государстве и могут существовать, лишь опираясь на силу и ограничение свободы других. Но у либералов есть и другие оппоненты, которых условно можно назвать неоконсерваторами. Вот их аргументация: «Да, это государство действительно архаичное. Но Россия к другому государству не готова. Общество не привыкло жить в условиях свободы. Поэтому не будем спешить. Даже Америка привыкала к свободе двести лет». По некоторым вопросам, в частности, в противодействии агрессивным державникам, неоконсерваторы могут быть нашими союзниками, хотя бы в силу своего прагматизма и утилитаризма. Но по большому счету они гораздо более серьезные оппоненты, чем откровенные традиционалисты, ибо они, используя прагматическую демагогию, пытаются убедить, что Россия не готова к демократии и правовому государству, а, следовательно, к системным реформам.

А теперь о том, как может реагировать на эти глобалистские вызовы наше нынешнее государство. Судя по всему, оно будет реагировать за счет усиления изоляционизма, за счет большей агрессивности в бывшем советском пространстве, за счет еще большего ограничения политического плюрализма. Словом, удержаться на нынешнем уровне имитации демократии будет сложно и, скорее всего, начнется откат к более жестким формам традиционализма.

Но пока мы должны видеть и то, что в рамках этого государства есть определенные, очень ограниченные лакуны свобод. И для нас важно выяснить, какую роль они играют: амортизационной подушки, которая позволяет старому государству выживать и выглядеть относительно цивилизованно, либо эти ограниченные зоны свободы все же позволяют расширить реформаторский потенциал если не политического класса, то общества? Ведь пока нет реформаторского давления снизу, мы должны действовать в существующих рамках и использовать еще сохраняющиеся свободы для формирования или хотя бы обсуждения нового государственного проекта. Иначе вновь возникнет ситуация 1991 года, когда старая постройка рухнула до того, как возникло понимание путей строительства нового здания.

Дмитрий ОРЕШКИН (руководитель аналитической группы «Меркатор»):

«Нынешнее государство, все дальше и дальше отходит от общества»


Мне представляется, что тот тип государственного устройства, который сейчас укрепляется в России, можно было бы условно назвать дефектной или управляемой демократией. На мой взгляд, важно подчеркнуть базовое расхождение в понятии государство между нами, аналитиками, и населением. Для народа понятие «государство» тождественно понятию «страна». Укрепление государства воспринимается людьми как укрепление России. Для нас это совершенно не так. Я согласен с тем, что режим и государство – разные вещи. Мне довольно трудно провести между ними точную границу, поэтому, когда мы говорим «власть», «государство», «режим», то часто воспринимаем эти термины как синонимы.

Если воспринимать государство в узком смысле, как механизм формирования определенных управляющих решений, выработки неких консенсусов между группами интересов, то государство функционирует исправно и для себя вполне удовлетворительно. Нигде не видно, чтобы какие-то влиятельные группы были настолько глубоко ущемлены в своих базовых интересах, чтобы они рискнули заявить или даже просто обозначить свою оппозиционность по отношению к государству. В этом смысле государство очень стабильно. Предприниматели, сочувствуя Ходорковскому, больше заняты своими личными проблемами. Они думают, что смогут решить их, посетив нужный кабинет и обеспечив необходимую поддержку. То же самое касается менеджеров, губернаторов, чиновников. Думаю, что в значительной степени реформаторский потенциал этого государства исчерпан. Нынешним власть предержащим не хочется ничего слишком сильно реформировать, потому что сменилась элита, руководители государства находятся в самом расцвете сил, им по пятьдесят лет, зачем им что-то менять?

Базовая проблема, как мне видится, в том, что нынешнее, замечательно себя чувствующее государство, все дальше и дальше отходит от общества. Пока люди этого не чувствуют, но рано или поздно ощутят в полной мере. Есть базовое противоречие между двумя концепциями государства. Одно представление о государстве существует в массовом сознании: государство – это мы, это страна. Другое понимает государство как достаточно узкую группу взаимосвязанных, корпоративных интересов. В дальнейшем это противоречие будет выражаться в разрыве между личными гражданскими интересами и заявленными государственными ценностями. В данный момент Путина поддерживают, потому что он соответствует декларируемым ценностям, популярным в стране.

Когда мы анализируем ситуацию на уровне личности, любой человек предпочтительно высказывается о долларах, но когда обсуждение переводится на общегосударственный уровень, люди начинают выступать решительно против американской валюты, потому что Россия, оказывается, зависит от Америки, продалась ей и т. д. Похожая ситуация сложилась и с Чечней: все признают, что Чечня – часть России, но нет охотников посылать туда воевать своих детей. То же самое и с Южной Осетией: люди говорят, что необходимо присоединить непризнанную республику к России, надо укреплять державу, но если их спросить, будет ли Осетия регионом-донором или регионом-реципиентом, то обсуждение сразу переходит в другую плоскость.

Власть будет вынуждена педалировать декларируемые ценности, и чуть позже люди почувствуют, что эти ценности фальшивы и, более того, наносят ущерб личным гражданским интересам. Сейчас это чувствует интеллигенция, со временем это будет чувствовать все большее количество людей, и поэтому власть неизбежно будет вынуждена укрепляться с помощью ограничений – информационных свобод, федерализма и т. п., начнется поиск внешнего врага для того, чтобы призвать общество к консолидации. Будет ограничение электоральной демократии. А самое главное, произойдет нарушение системы коммуникаций в самом широком смысле слова между властью и населением, между различными группами интересов, между избирателями и депутатами…

Эта тенденция совершенно очевидна, другой вопрос, как скоро она достигнет массового сознания? Думаю, что не очень скоро. Мне тоже кажется, что сегодняшняя ситуация вполне стабильна, потому что реальные группы влияния более-менее довольны существующим положением вещей. Я абсолютно согласен с тем, что Запад не будет влиять на российскую внутриполитическую ситуацию, просто потому, что Путин становится главным нефтебароном современного мира и ему простят практически все, лишь бы он поддерживал стабильность в стране.

Так что в течение ближайших лет положение российской государственности будет вполне устойчивым. В данной ситуации самая серьезная группа влияния – это бизнес, который зарабатывает серьезные деньги и при этом считает, что это его персональная заслуга. Мне удавалось поговорить со многими бизнесменами, им сегодня для полного счастья не хватает одного: повесить Горбачева или Ельцина. Особенно жаждут аутодафе над бывшими президентами бизнесмены, пришедшие из военных. Это мне кажется признаком того, что ситуация в стране вполне стабильна и может быть таковой сколь угодно долго. Пример тому Лукашенко или, в худшем варианте – северокорейский режим.

Население группой влияния не становится и все дальше и дальше отодвигается от позиций, на которых оно могло бы быть группой влияния. Получается, что страна живет сама по себе, а государственный механизм – сам по себе. И связи между ними не улучшаются, а скорее, наоборот, разрушаются. В связи с этим снижается способность государства реагировать на глобальные вызовы.

Что в такой ситуации должны делать либералы? Любой последовательный либерал рано или поздно должен понять некоторые достоинства государства. Потому что рынок может действовать только в том случае, если человеку принадлежит то, что он с помощью этого рынка заработал. По существу, требование неотъемлемости прав собственности обеспечивается именно государством. Значит, механизм гарантии прав того же самого собственника тоже обеспечивается государством или механизмом правовых институций, которые сегодня в России совершенно отсутствуют. При этом я должен бросить камень и в огород записных либералов. Мне представляется, что прошлые действия Бориса Березовского являют собой ту же самую технологию ограничения коммуникаций. Путин уничтожает политическую конкуренцию, Березовский изо всех сил ограничивал конкуренцию экономическую.

Мы должны быть антигосударственниками по отношению к ныненшнему государству, но мы должны быть государственниками по отношению к правовому государству, в частности мы должны отвечать на те вопросы, которые сформулировала Лилия Шевцова. Если нам ставится вопрос о приеме Южной Осетии в состав России, то надо себя спрашивать: Кто за это будет платить»? Приносит ли Южная Осетия что-нибудь России, или она, наоборот, что-то у нее забирает? Нужно ли нам это? Способно ли чувство глубоко имперского удовлетворения компенсировать фактические затраты на этот проект?

И последнее. Если бы мы четко сформулировали пределы роста государства, где оно переступает эти пределы и насколько, то нам было бы гораздо легче позиционировать себя в общественном мнении.

Евгений ЯСИН:

Власть себя сейчас позиционирует как борца с олигархами ельцинской эпохи. Якобы мы сейчас преодолеваем последствия захвата государства олигархами, одновременно какие-то силы приходят им на смену. В действительности же разгром олигархов означает укрепление бюрократии.

Дмитрий ОРЕШКИН:

Для меня совершенно очевидно, что именно сейчас происходит укрупнение олигархического капитализма. Вне правовых решений у одной группы олигархов отбирается собственность, другая же группа, приближенная к верховным кабинетам, что-то получает. Де-факто происходит контрпродуктивный процесс.

В глазах общественного мнения ситуация выглядит иначе: изгоняют нехороших олигархов, государство отбирает их ресурсы и использует по справедливости.

Евгений ЯСИН:

Я бы хотел обратить ваше внимание на статью Александра Радыгина, опубликованную в журнале «Вопросы экономики». Он показывает, что за последние четыре года в стране произошло увеличение роли государства, которое шаг за шагом стремилось устанавливать контроль над определенными дополнительными видами собственности. Этот процесс начинался вполне благовидно: шла работа по укреплению управляемости государственного сектора и вроде бы была взят курс на приватизацию. Но приватизированной оказалась ничтожно малая часть госсобственности.

Когда-то я говорил, что есть два варианта развития политической ситуации. Первый – смена олигархата, когда на место одних олигархов в структуре режима приходят другие. И второй – реставрация позиций государства. Не до конца, но такая тенденция проявилась.

Года два назад в ходу было такое выражение: «Мы переходим от вотчинной системы к поместной». Например, Алексей Миллер, глава «Газпрома», по сравнению с боярином, который сидел до него в этом кресле – представитель служилого дворянства. Это говорит об усилении роли государства. Государство подавляет оппозицию в виде боярской аристократии или в виде олигархов и устанавливает свой контроль, абсолютную монархию.

Дмитрий ОРЕШКИН:

То же самое можно назвать другими терминами. Олигархи «приручаются» и назначаются, становясь, условно говоря, генералами.

Шигеки ХАКАМАДА (Профессор университета Аояма-Гакуин, Япония):

Я полностью согласен с господином Гудковым. На Западе сейчас есть ошибочное понимание ситуации. В России появляется и укрепляется культ личности. Общество сохраняется благодаря балансированию и процессу адаптации, это происходит спонтанно, а не стратегически.

Игорь Клямкин (вице-президент Фонда «Либеральная миссия»):

«Инерция отталкивания от ельцинского периода иссякнет и уйдет в историю вместе с Путиным»


Я хотел бы начать с сюжета, который в конце своего выступления затронул Дмитрий Орешкин. А именно: что делать либералам в складывающейся ситуации? Согласен с тем, что замалчивание или отсутствие внятного позиционирования в вопросе о государстве дает возможность для обвинений либералов в антигосударственничестве. В чем наше отличие от государственников консервативного толка? В том, что они стоят на позиции укрепления государства как такового. Какое оно – не важно. Важно, чтобы укреплялось. А потом, когда укрепится, можно будет подумать и о его совершенствовании, его демократизации и т. п. Под эти рассуждения подводится и соответствующая историческая база: в странах Запада демократическая государственность создавалась, мол, веками, а мы хотим сразу. Иными словами, складывающаяся в России государственность исторически обусловлена, и с этим надо считаться. Но что значит считаться?

Исторически обусловлена любая государственность, в том числе и тоталитарная. Но следует ли отсюда, что антитоталитарная позиция в таких ситуациях не имеет права на существование? И можно ли утверждать, что при отсутствии в обществе такой позиции тоталитарная государственность сама по себе, за счет собственных ресурсов способна эволюционировать в сторону демократической? Это, конечно, крайний случай. Возьмем другой, на который любят ссылаться некоторые наши консерваторы. Я имею в виду правление генерала де Голля и отчетливо выразившиеся в годы этого правления авторитарные тенденции. Генерал, мол, сделал свое дело, укрепил французское государство, после чего оно, быстро освободившись от авторитарных наростов, стало функционировать на демократической основе. Но тут есть два существенных нюанса. Во-первых, по отношению к де Голлю существовала либеральная оппозиция, в том числе и среди ведущих французских интеллектуалов – таких, например, как Раймон Арон. А во-вторых, складывающаяся в России государственность такова, что она, в отличие от той, что была во Франции при де Голле, может заблокировать движение к государственности демократически-правовой.

В чем – применительно к обсуждаемой теме – суть процессов, происходящих при Путине? Их суть – в трансформации слабого неправового государства в более сильное неправовое государство. То есть речь идет об укреплении именно этого типа государства. И чем оно станет прочнее, чем сильнее будет накопленная им историческая инерция, тем труднее будет его трансформация в государство демократически-правовое. Наши консерваторы подменяют вопрос о векторе развития вопросом о его темпах. Дело не в том, быстро или медленно движется страна в направлении современной правовой демократии. Дело в том, движется она в эту сторону или в прямо противоположную.

Вместе с тем было бы неправильно, как мне кажется, сводить позиционирование либералов по проблеме государства исключительно к оценке режима Путина. Критической оценке должен быть подвергнут весь двадцатилетний опыт преобразований, начиная с горбачевской перестройки. На первый взгляд, именно это и происходит в процессе дискуссии о «кризисе российского либерализма». Но – только на первый взгляд. Потому что ключевой вопрос об эволюции отечественной государственности в дискуссии не затрагивается вообще.

Эта государственность на протяжении последний двух десятилетий сменила лишь свою политическую оболочку и способ легитимации. Что касается ее административно-бюрократического ядра, то оно оказалось реформами не затронутым. К этому ядру был подсоединен частный бизнес, оказавшийся под неправовым контролем бюрократии и в значительной степени вынужденный обслуживать ее частные и корпоративные интересы. Либеральные реформаторы 1990-х годов реформировали экономику, не реформируя государство. Этот вопрос они даже не выдвигали в повестку дня, полагая, что рыночная трансформация экономики сама по себе будет сопровождаться трансформацией государственного аппарата. Трансформация произошла – в том смысле, что бюрократия с выгодой для себя приспособилась к существованию частного бизнеса и рыночных механизмов. Но в результате сами эти механизмы оказались деформированными, что сопровождалось кризисом управляемости, утратой ельцинским режимом легитимности и, в конце концов, недобровольным уходом с политической сцены либералов 1990-х годов. Речь идет не о том, по силам ли им было осуществить реформирование российской государственности, если бы эта задача даже была ими в свое время осознана. Речь о том, что они ее не решали и не решили и что режим Путина – реакция и именно на эту нерешенность.

Реакция, повторяю, проявляется в виде укрепления неправовой государственности посредством усиления роли ее репрессивно-полицейской составляющей. Бюрократию такая эволюция вполне устраивает. Бизнес радужных для себя перспектив в ней не усматривает, но вынужден примиряться, позволяя себе протестовать лишь посредством вывоза капиталов. Население – по крайней мере, значительная его часть – Путина и его режим поддерживает, видя в нем альтернативу еще не забытому режиму Ельцина. Но оно поддерживает его и потому, что доминирующим типом массового сознания остается в России сознание доправовое, морально-репрессивное. Другому просто неоткуда было взяться. Можно ли, опираясь на такое сознание, создать устойчивую и эффективную современную государственность? Я в этом сомневаюсь. Морально-репрессивное сознание способно легитимировать путинский режим. Но оно не в состоянии легитимировать государство и его бюрократические структуры: по данным опросов, отношение к ним в обществе еще более критическое, чем к «олигархам».

В этой ситуации позиционирование либералов должно быть жестко правовым. Мне не очень близок критический пафос, получающий распространение в некоторых группах либеральных интеллектуалов, которые склонны объяснять очередную российскую консервативную волну дефицитом на либеральном фланге новых идей. Есть базовая либеральная идея правового государства. И если она не реализовалась, то это вовсе не значит, что ей надо срочно искать замену. Гораздо полезнее, по-моему, другое: попробовать понять, почему данная идея пока не укоренилась и что нужно делать, чтобы такому укоренению способствовать. Тем более что вопрос о дальнейшей эволюции происходящим сегодня отнюдь не предопределен.

Инерция отталкивания от ельцинского периода иссякнет и уйдет в историю вместе с Путиным. Альтернативой Ельцину в глазах населения может быть только один президент. Следующему за ним придется позиционировать себя либо как продолжателя Путина, либо в качестве политической альтернативы ему. А это делает вопрос о дальнейшей эволюции страны открытым. И не в отдаленном будущем, а в обозримой перспективе.

Евгений ЯСИН:

Принципиальный вопрос заключается, по-моему, в том, способен ли нынешний тип государственности ответить на современные вызовы. В нашей дискуссии это, быть может, даже самый главный вопрос.

Сергей ЖАВОРОНКОВ (эксперт Института экономики переходного периода):

«За последние четыре года произошло укрепление режима личной власти одновременно с ослаблением государства»


Мне хотелось бы обозначить разницу между укреплением государства и укреплением режима личной власти. С моей точки зрения, за последние четыре года произошло укрепление режима личной власти одновременно с ослаблением государства. Между этими явлениями самая прямая взаимосвязь. В ходе своего первого президентского срока Путин не мог принять любой закон сразу в трех чтениях, и бывали случаи, когда парламент отклонял правительственные законопроекты. Президент не мог абы кого назначить на высокую должность, даже Дмитрия Медведева и еще окончательно не сформировал электоральную машину, которая обеспечивает ему успех на выборах.

Что же происходит сейчас? Ведь логика либералов-демократов – это рассеянное знание, которое сосредоточено в рыночной экономике, в спросе и предложении, в гражданском обществе, в политике, во взаимодействии различных групп интересов, сил, лобби. Логика диктатуры – это логика всезнающего вождя, наделенного абсолютным знанием, смело ведущего свою страну по только ему известному пути. Соответственно, произошло укрепление личной власти.

Теперь посмотрим, укрепилось ли государство институционально? Укрепилась ли армия? Расходы на армию значительно выросли в реальном выражении чуть ли не в два раза за четыре года. Тем не менее, вертолеты падают, и военные с гордостью говорят, что вертолет в Чечне не сбили, он сам упал. Ракеты не взлетают даже в присутствии Путина на предвыборных смотринах. Армия голодна, раздета, служить в ней никто не хочет.

Что касается зависимости власти от олигархов, то, как абсолютно верно было сказано, сегодня одни олигархи заменены другими: Абрамович и Фридман великолепно нашли язык с новой властью и спокойно работают. Лоббизм и клановость сохраняются и даже усиливаются за счет сокращения количества олигархов и за счет того, что многие из них, за исключением трех-четырех, боятся власти.

По поводу социальной и экономической функций государства. Все также не выплачиваются зарплаты бюджетникам в регионах, как не платились несколько лет назад, но в отличие от 1997 года об этом не говорят по телевизору. Тогда Ельцин говорил, что зарплаты не выплачены в пяти регионах, сейчас таких регионов больше, но все молчат. Государство не выполняет свою функцию обеспечения закона и правопорядка. При Ельцине власть не обеспечивала защиту прав собственности, законность, безопасность личности, потому что была слишком слабой, но сама по себе не являлась источником угрозы. Сейчас мы имеем авторитаризм, который является основной угрозой для закона.

Если искать аналогии существующей ситуации за пределами России, я бы назвал Нигерию. Нефтяная страна, оставленная западными колонизаторами, с развитой инфраструктурой, традиционно высокой ролью армии и полиции, клановостью и разделением на племена.

В России за последние четыре года произошли принципиальные изменения: ликвидированы суд, законность, введены понятия подставных фирм, недобросовестных налогоплательщиков, которые отсутствуют в законе, ликвидирован парламентаризм и уничтожены неформальные правила игры. Власть представляет собой некий клептократический режим именно африканского типа, основная цель которого – как можно больше украсть и еще, чтобы боялись.

Теперь хотелось бы перейти к социальной базе и отсюда – к вопросу об устойчивости российской государственности. В социальной базе я бы выделил три составляющие поддержки режима Путина.

Первая – силовики в широком смысле этого слова. 30% бюджета, самые крупные расходы, тратятся на содержание этих нескольких миллионов человек. Некоторые из силовых структур, такие, например, как МВД, отличаются очень высокой вертикальной солидарностью, генерал всегда вступится за рядового. Внутри этих структур выделяются кланы (клан европейского отдела ПГУ в государстве, карельский клан в ФСБ-МВД, северокавказский клан в Генпрокуратуре и т. п.).

Вторая – петербургская бюрократия, причем с многочисленной и все более расширяющейся клиентелой. Ельцин, к примеру, вывез из Свердловска всего трех человек, которые достаточно быстро сошли с государственной арены – Лобов, Петров, Бурбулис. Нынешняя группа бюрократии подминает под себя бизнес, региональные бюрократические кланы и, как спрут, начинает опутывать всю страну. В регионах идут обсуждения: кто, когда учился в Ленинграде, кто с кем знаком. Это целая система рекрутинга кадров в масштабах всей страны, которая отсутствовала при Ельцине.

И третья опора путинского режима – бюджетополучатели. Граждане ставят в заслугу Путину не только рост международного авторитета, но и рост реальных денежных доходов примерно на 30%. Именно бюджетополучатели, в том числе и интеллигенция, склонны к логике «взять и все поделить» и надеются, что чиновники большую часть переделят в пользу общества.

Я убежден, что уход правительства Касьянова – это не прихоть, а глубоко продуманный фундаментальный шаг, направленный на создание постоянной острой конкуренции в высших эшелонах власти и на увеличение дистанции между самим руководителем и всем высшим эшелоном власти. Дело в том, что в условиях диктатуры резко увеличивается возможность преторианского переворота. Если авторитет власти держится только на насилии, то кто-то из ближайшего круга властителя однажды может решить, что он способен руководить страной лучше хозяина. Поэтому переназначена властная вертикаль, очень не ясны и постоянно меняются полномочия чиновников в рамках этой псевдоадминистративной реформы, люди конфликтуют за назначение на агентства, на службы, но степень их притязаний снизились, пока они заняты делом и не угрожают верховной власти.

Теперь об антипутинских группах влияния. Это, прежде всего, молодежь, которая, вне всякого сомнения, возмущена отсутствием вертикальной мобильности и тем, что при Путине эта мобильность снизилась даже относительно ельцинских времен. Это предприниматели, которые рано или поздно поймут, что силовики под сырьевой рентой понимают предпринимательскую прибыль как таковую, а не взятку в виде отступного. Это, вне всякого сомнения, та же заграница, которая вполне корыстна, потому что Россия – страна с большой территорией, богатыми предприятиями и огромными природными ресурсами. И если заграница увидит, что оппозиция в России может прийти к власти, то она будет эту оппозицию поддерживать, в том числе в рамках неких индивидуальных договоренностей по тем или иным экономическим сюжетам. Среди антипутинских групп влияния также следует отметить несиловую и непитерскую часть государственного аппарата, которая в настоящее время чувствует себя оскорбленной. В нынешней ситуации верховная власть, для того, чтобы сохранить себя, проецирует нестабильность на все эшелоны, начиная с правительства, соответственно, бюрократия может быть в целом заинтересована в стабильности. А верховная власть, напротив, пусть будет слабой и нестабильной.

Что касается общества, опоры на бюджетополучателей, то в этой сфере мы видим, во-первых, реальное, почти ежегодное сокращение социальных расходов. За последние четыре года социальные расходы в бюджете сократились с 16% до 11%. Сейчас еще грядет монетизация льгот, от которой больше всего пострадает население крупных городов.

Вариантов смены режима может быть два. Это либо внутренний, бюрократический (хрущевский) вариант, либо – оппозиционный вариант, заключающийся в форсировании оппозиционных настроений как справа, так и слева. Против этого варианта очень сильно работает коррумпированность российских партий и сидящие в них кремлевские «кроты».

Хотя я по образованию историк, а по роду деятельности экономист, я принципиальный антидетерминист и полагаю, что ничего не предопределено. В пользу моей уверенности свидетельствуют выборы в Перми, в Красноярске. Рейтинг обрушаем, а тело смертно, как показывает ситуация в Чечне.

Евгений ЯСИН:

«При существующей традиционной модели власти до мелочи воспроизводятся, казалось бы, уже отжившие институты и стереотипы»


С моей точки зрения сегодня мы имеем очевидные признаки укрепления государства вместе с укре


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика