Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Социально-экономические аспекты милитаризма

21.02.2005

Что представляют собой милитаристские стереотипы, распространенные в общественном сознании? Как они влияют на социально-политическое развитие России? Адекватно ли понятие «милитаризм» сложившейся в стране ситуации? Каким образом государственная власть использует милитаристские стереотипы в своих интересах? Существуют ли пути преодоления идеологии милитаризма?

Эти и другие вопросы были в центре внимания участников «круглого стола», проведенного Фондом «Либеральная миссия». В дискуссии приняли участие Лев Гудков, Михаил Погорелый, Владимир Дворкин, Виталий Шлыков. Вел дискуссию Александр Гольц. Он предложил для обсуждения три проблемы.


Первая – в какой степени милитаристские стереотипы способствуют росту пассивности и индифферентности российского общественного сознания?

Вторая – влияют ли эти стереотипы и мифы на принятие важнейших политических решений, в частности тех, что прямо связаны с военной организацией общества?

Третья – существуют ли возможности противодействия идеологии российского милитаризма?


Оглавление:

1. В какой степени милитаристские стереотипы способствуют росту пассивности и индифферентности российского общественного сознания?
2. Влияют ли эти милитаристские стереотипы и мифы на принятие важнейших политических решений, в частности тех, что прямо связаны с военной организацией общества?
3. Существуют ли возможности противодействия идеологии российского милитаризма?

1. В какой степени милитаристские стереотипы способствуют росту пассивности и индифферентности российского общественного сознания?

Александр ГОЛЬЦ (военный аналитик, заместитель главного редактора журнала «Еженедельный журнал»:
«Российская власть оценила те возможности, которые ей предоставляет милитаризованное сознание общества»

На предыдущем заседании мы пришли к выводу, что опасность для России и российского общества представляет не столько милитаризм, носителем которого является военная элита, сколько гражданский милитаризм. Это особенности сознания нашего политического класса, который с разными целями распространяет военные принципы, военную систему на гражданскую жизнь.

Сегодня мы будем обсуждать второй, не менее важный, элемент этой проблемы, а именно милитаристские стереотипы, часто встречающиеся в общественном сознании, их влияние на социально-политическое развитие нашей страны. Мы вынесли на обсуждение три вопроса. Первый из них: в какой степени милитаристские стереотипы способствуют росту пассивности и индифферентности российского общества?

Милитаризация сознания, внедрение в умы людей взгляда на страну как на окруженный лагерь приводят к отчуждению гражданина от власти, от государства, к полной потере им ощущения, что он может каким-то образом влиять на эту власть. Самое поразительное – люди индифферентно относятся к тому, что может быть для них вопросом жизни и смерти.

В 2002 году министр обороны РФ Сергей Иванов огласил цифры, которые, как потом выяснилось, содержались в секретной части его доклада. Выяснилось, что в результате преступлений и происшествий в российской армии погиб 531 человек. Военные испугались скандала. Но общество этого даже не заметило. Если никого не волнует смерть сотен юношей, то почему бы не быть честными? И уже в докладе 2004 года было сообщено, что вне боевых потерь в российской армии погибли 900 человек. И снова никакой общественной реакции. Более того, поскольку все время подтасовываются цифры потерь в Чечне, в этом докладе получилось так, что в российской армии покончили жизнь самоубийством больше военнослужащих, чем погибли в результате боевых действий в Чечне. И опять никакой реакции.

Второй пример. В какой-то момент СПС в ходе предвыборной борьбы попытался сделать вопрос военной реформы и отмены призывной службы в вооруженных силах ключевым вопросом своей программы. Казалось бы, он должен был заинтересовать значительную часть населения нашей страны. Никакой реакции населения не последовало.

И последний, совсем недавний пример. Председатель комитета по обороне Государственной думы Виктор Заварзин сообщил, что Дума в марте 2005 года планирует обсудить отмену значительной части отсрочек от военной службы, включая и отсрочки для студентов вузов. Это касается, по меньшей мере, миллиона человек в нашей стране. Добавьте к этому членов их семей, которые не должны остаться равнодушными. В течение недели я отслеживал все сообщения печати по этому поводу: реакция общества – нулевая.

Более того, я не знаю насколько можно доверять нынешнему ВЦИОМу, но последний на протяжении нескольких месяцев фиксирует устойчивый рост уважения к вооруженным силам и желание послужить в армии. Поразительным образом эта индифферентность уживается с двумя важными для понимания феномена милитаризма вещами. С одной стороны, опираясь на данные ВЦИОМа, можно сказать, что значительная часть населения видит в армии некую сакральную святыню, некий образ чего-то «государствообразующего» и имеющего непреходящую ценность. С другой – то же самое население вполне толерантно относится к тем, кто благополучно избегает службы этой святыне. Если бы было иначе, не существовало бы проблемы, связанной с призывом. Иными словами, люди теоретически считают армию чем-то чрезвычайно важным в общественной жизни, но практически не хотят иметь с ней никаких отношений.

Следует отметить, что российская власть оценила те возможности, которые ей предоставляет милитаризованное сознание общества. Сейчас мы должны быть готовы к подъему абсолютно неадекватной ситуации ура-патриотической милитаристской пропаганды, связанной с 60-летием победы над Германией. Эта пропаганда, кстати, оплачена государством. А в результате мы имеем сборники мифов, а не реальную историю великой войны. Государство продолжает эксплуатировать эти мифы в целях мобилизации населения.

Весьма показательна в этом отношении ситуация, когда Комитет «Победа» вдруг написал президенту письмо с доносом о том, что издаются неправильные учебники, в которых война описывается в недостаточно восторженных тонах. И последовала незамедлительная реакция Владимира Путина, заключавшаяся в требовании писать такие учебники, которые воспитывали бы патриотов.


Лев ГУДКОВ (ведущий научный сотрудник аналитической службы «Левада-центра»):
«Милитаризм из идеологии обоснования военной экспансии и доминантной роли военных в обществе превратился в элемент национального самосознания»

На мой взгляд, «милитаризм» – не совсем адекватное понятие для характеристики нынешней ситуации. Неясно, что в данном случае имеется в виду: идеология – миссионерская или имперская, каждая из которых по-своему будет обосновывать политику военного экспансионизма; институциональная организация общества, при которой военные, генералитет, «силовые структуры» в целом оказывают решающее воздействие на определение приоритетов государственной политики, на распределение бюджетных средств, характер экономики, образования, функционирование системы массовых коммуникаций, особенности пропаганды, в частности разработку образов «врагов» и т. п.

Если речь идет о втором варианте, то необходимо уточнить, говорим ли мы об имперском милитаризме, удержании в составе государства силовыми, военными средствами зависимых от центра территорий, подавлении сепаратизма в мятежных провинциях или о мобилизационном режиме закрытого общества. В последнем случае проблематика милитаризма тесно связана с вопросами об организации контроля над обществом, о функционировании «капиллярной» системы репрессий, подавлении разнообразных групповых интересов.

Все это приводит к общественной апатии, двоемыслию и другим формам пассивной адаптации к давлению государства на человека. В этом плане милитаризм представляет собой важнейшую характеристику любого тоталитарного режима, мобилизационного и репрессивного общества. Кроме того, чтобы разговор не был уж слишком отвлеченным, необходимо указывать на фазу развития милитаристской идеологии или состояния военной организации общества, положение элит, в том числе военной, а также на состояние массового сознания. Это разные плоскости проблемы, от обсуждения которых общественное мнение долгое время уходило.

Мобилизационный потенциал советского милитаризма (как идеологический, так и организационный) практически исчерпан. Сегодня нет уже ни таких идей, ни социальных механизмов (это показывает опыт чеченских войн), которые могли бы обеспечить массовую поддержку военным акциям какого-либо рода. Российское общество – это усталое общество и поднять его на военную авантюру, руководствуясь какими угодно целями, чрезвычайно трудно.

Общество, я могу судить об этом с того момента, как мы начали вести систематические исследования, т. е. с 1988 года, раз за разом резко негативно реагировало на предполагаемые планы участия в военных действиях в том или ином регионе, возникавшие у власти. Население России было настроено решительно против применения войск в национальных конфликтах на всем пространстве бывшего СССР (в Средней Азии, в Прибалтике, на Кавказе, включая и Чечню, как это было летом 1994-го или летом 1999 года), против отправки войск на Балканы и т. п. Достаточно вспомнить «тбилисский синдром» или митинги протеста против действия войск в Вильнюсе и Риге.

Доминанту массовых настроений на протяжении последних пятнадцати лет можно выразить так: только не втягивайте нас в какие-либо ваши войны и конфликты, дайте спокойно пожить хоть немного. Напротив, любые акции, политические заявления и действия, направленные на сохранение мирного сосуществования разных стран, мирную политику, или, как раньше говорилось, – «политику разрядки», установление партнерских, спокойных отношений между Россией и другими странами, пусть даже вызывающими недоверие или антипатию, воспринимались положительно. Этим объясняются и высокая оценка Михаила Горбачева в первые перестроечные годы (вывод войск из Европы, нормализация отношений с Западом и НАТО), и позднее – Бориса Ельцина с его начальной политикой «открытой демократической России».

С большой настороженностью люди еще недавно относились к перспективе более активного участия армии в политике, к сценариям государственного переворота при помощи военных (здесь явно прослеживается негативный опыт 1991 и 1993 годов), давлению военной «верхушки» на руководство страны. Абсолютное большинство населения смирилось с тем, что Россия перестала быть сверхдержавой, чей авторитет в мире базировался на обладании ракетно-ядерным оружием, на страхе, который она внушала остальным странам. Этого для общественного мнения сегодня явно недостаточно – для того чтобы быть или считаться великой державой, полагают россияне, гораздо более важным оказывается наличие высокого жизненного уровня населения, развитой системы социального обеспечения, научного, культурного и образовательного потенциала.

Поражение российской армии в первой войне в Чечне и провал силовой политики во второй – показал населению, что нынешняя армия, остающаяся, по существу, армией советского типа, с ее устаревшей военной доктриной, горами ненужного сегодня оружия, массой танков и подводным флотом, не способна обеспечить достаточный уровень национальной безопасности. Это не значит, что нельзя поднять волну массовой истерии, как, например, во время балканских событий, бомбардировок Сербии войсками НАТО в 1999 году. Тогда это вызвало острую реакцию антиамериканизма, поскольку российскими СМИ действия НАТО были поданы как демонстрация силы США в отношении России, что, в свою очередь, реанимировало представления, сохранившиеся еще со времен «холодной войны», об антироссийском заговоре западных стран, их стремлении колонизовать Россию и т. п.

Еще более острую волну негативной мобилизации (но уже с помощью угрозы внутренних врагов) удалось вызвать в сентябре 1999 года после серии терактов в российских городах. Именно этой волной страха и ярости, желания мести, готовности переступить через себя и разрубить узел неразрешимой политической проблемы и воспользовался Путин со своей командой для изменения политической системы в России. Но по мере увязания страны в войне, начатой силовиками, волна негативной, воинственной мобилизации общества становится все слабее и слабее. Последний ее всплеск был связан с захватом «Норд-Оста». Беслан уже не дал такой агрессивной реакции.

Сегодня мы имеем дело скорее с остатками того массового сознания, которое характеризовалось готовностью к войне, пониманием ее неизбежности и оправданности (в 30–50-х годах), а чуть позже – уже в 60–70-х годах – было окрашено чувством «нормальности» существования в условиях противостояния двух систем. Это чувство, которое в полной мере было присуще послевоенному советскому обществу, делало «естественным» и «само собой разумеющимся» для основной массы населения функционирование тех силовых и репрессивных институтов (армии, МВД, спецслужб), которые обеспечивали режим жизни в условиях «осажденной крепости», «страны в кольце врагов». Но уже к концу брежневского правления, а тем более в годы перестройки эти рамки восприятия происходящего подверглись сильнейшей эрозии.

Если судить по опросам общественного мнения, то именно события, связанные с окончанием «холодной войны», выводом войск из Афганистана, общей демилитаризацией, равно как и расширение пространства свободы в обществе, были признаны самыми важными общественными изменениями тех лет.

Это не значит, что сегодня «милитаризм» исчез или даже – что он исчезает. Правильнее было бы сказать, что меняются его характер и функции. Милитаризм из идеологии обоснования или оправдания военной экспансии и доминантной роли военных в обществе превратился в элемент национального самосознания, самохарактеристики российского общества. Поскольку гордиться россиянам сегодня в общем-то нечем – реформы приостановлены, зашли в тупик или не принесли тех результатов, на которые люди рассчитывали, – то все большое значение приобретает мифологизированное и идеализируемое прошлое: «у нас было героическое прошлое», «великая держава», славу которой обеспечили военные победы русского оружия.

В этом смысле армия сегодня представляется не столько эффективным и дееспособным институтом, сколько воплощением наиболее важных национальных символов, ключевых ценностей для массового сознания, опорным моментом массовой идентичности. Для бедных – это еще и важнейший институт социализации.

Почти две трети людей среднего и старшего возраста полагают, что молодежь должна отслужить, что армия – это школа жизни, несмотря на все безобразия, которые там творятся. Я думаю, что именно «безобразия»: дедовщина, насилие, бессмысленная муштра и «дисциплина», как она понимается этими провинциальными во всех смыслах группами и слоями, и есть тот необходимый опыт привыкания к репрессивному обществу, которое и расценивается уходящим поколением как «порядок», т. е. равенство всех перед командной властью.

Напротив, молодежью, особенно городской, принадлежащей к более образованным и состоятельным слоям, служба в армии воспринимается как каторга, неоправданная потеря времени для обучения, для карьеры, препятствие для успешного жизненного старта, которое надо обойти любым образом. Поэтому возникает характерное для российского общества противоречие: в качестве символов коллективного целого, символов национального единства те или иные милитаристские комплексы представлений играют значительную роль. Например победа в Великой Отечественной войне, на которой до сих пор основывается авторитет российской армии (как института), а также социальный статус, положение в обществе сегодняшнего генералитета, остается центральным событием в массовом историческом сознании, опорной точкой оправдания советской власти, апологией советского общества, несмотря на все его темные стороны.

Ностальгия по советским временам в значительной степени держится именно на культе той войны. Сакрализация победы и самой войны не только консервирует архаическую структуру армии, но и препятствует рационализации прошлого, а значит – мешает осознать саму природу российского общества и особенности его нынешней социальной организации. В конечном счете массовые переживания чувства ущербности, исторического поражения СССР и комплекса неполноценности России как его наследницы оборачиваются примиряющим осознанием того, что национальные интересы могут заключаться только в усилении государства (в пределах его военной мощи), что все страны – хищники, но одни (сильные) – могут себе позволить диктовать свою волю остальным, а другие – нет.

Милитаризм в России проявляется сегодня не столько в открытом и явном виде претензий на имперское доминирование или на наличие зон собственного идеологического влияния, на силовой контроль «в сфере интересов», сколько в своей крайней форме – форме мифологии «геополитики», т. е. представлений о современных мировых процессах, но выражаемых в категориях и понятиях империализма ХIХ века.

Здесь происходит одна очень важная подмена: такое отождествление российской державы со всеми другими странами позволяет снять с повестки дня вопрос о различиях в их социально-политическом устройстве, проблему ценностей, гражданских прав, вопросы о различиях между демократиями: авторитаризмом или полицейским государством.

Цинизм подобной позиции заключается в том, что благодаря уподоблению такого рода разрешается вопрос о характере и легитимности власти, различии мотивов политических деятелей, самом смысле социально-политических преобразований. Дескать, у всех есть свои интересы, свои «права» на проведение политики силы. Слабые страны оказываются лишь полем борьбы между сильными. Сила – единственный аргумент в «таком грязном деле, как политика».

Иначе говоря, усиливающаяся апология внутреннего административного произвола («укрепление вертикали власти») переносится и на сферу политических, в том числе и внешнеполитических, отношений. И эта картина реальности принимается обществом, поскольку никакого другого варианта понимания происходящего нет ни у массы, ни у «элиты». Я сейчас не стану говорить об армии как институте социализации, через который проходит очень большая часть мужского населения, или об армии как кадровом источнике для власти. Я говорю только о трансформации милитаризма в массовом сознании.

Приход Путина к власти сопровождался резким усилением традиционной мобилизационной риторики о «необходимости борьбы» с видимым и невидимым врагом. Ожили все советские представления об агрессивном окружении страны, о скрытых внутренних врагах и предателях, пятой колонне, шпионах, вырос уровень ксенофобии, не столько внешней, сколько внутренней. За десять лет число положительных ответов на наш систематически повторяющийся вопрос: «Есть ли у России враги?» – увеличилось с 13% до 77%, причем основной рост пришелся именно на «путинское» пятилетие.

Попытки восстановить старые мобилизационные структуры, консолидировать общество вокруг идеологемы врага, вернуть былую значимость силовым и репрессивным социально-политическим институтам советского времени первоначально имели очень сильный резонанс и дали желаемый эффект, по крайней мере – частично. Пик такой консолидации был достигнут к 2000 году, но потом, как мы видим, это состояние «морально-политического единства народа и власти» становится все хуже и хуже.

Начиная с весны 2001 года соотношение поддерживающих войну в Чечне до победного конца и выступающих за мирные переговоры составляет примерно один к двум: абсолютное большинство россиян (в среднем чуть больше 60%, временами до 70%) выступают за мирные переговоры, и примерно 24–27% – за продолжение войны. Это очень важный показатель. Такой откат массовых настроений свидетельствует об исчерпанности потенциала милитаристской мобилизации. Это – не пацифизм, не сознательное стремление к миру, терпимости или проявление большей политической разумности населения, это – невозможность длительное время сохранять состояние военной взвинченности, коллективной агрессии.

Конечно, как только происходил где-нибудь теракт, тут же следовали волны массового страха, ярости, требования мести, тут же высказывалась поддержка силовым действиям федеральных войск, но интенсивность таких реакций очень быстро спадала. Ни одна из этих волн негативной воинственной мобилизации не держалась дольше полутора месяцев. Более того, вопреки ожиданиям, вопреки всей воинственной риторике СМИ или отдельных политиков и официальных лиц, в населении все это время сохранялась довольно высокая готовность поддерживать, скажем, партнерские отношения с НАТО, расширять связи с Западом, с США.

И в заключение я хотел бы сказать об отношении общества к армии. Доверия к армии практически нет. Доли позитивно и негативно оценивающих ее деятельность долгое время были примерно равными, в последние три года негативные оценки стали чуть-чуть преобладать. Растет понимание того, что армия разлагается, что война в Чечне не просто проиграна, но была бессмысленной и позорной войной.

В июле 2004 года 80% опрошенных назвали чеченскую войну «несправедливой», как, в свою очередь, и афганскую войну. Большинство с одобрением отнеслись бы к тому, чтобы «отдать под суд людей, ответственных за развязывание этой войны (63% – готовы одобрить привлечение к судебной ответственности тех, кто начал первую войну, и 48% – вторую, против этого высказались лишь соответственно 19% и 29% опрошенных).

Чрезвычайно распространено недоверие к генералитету. Введение цензуры на информацию из Чечни или дозированное, тенденциозное освещение терактов и спецопераций привели к девальвации доверия к официальным каналам. В ноябре 2004 года не доверяли информации о ходе военных действий, о размерах боевых потерь и т. п. 75% опрошенных (массовое сознание увеличивает эти потери в несколько раз и в этом отношении верит гораздо больше Комитету солдатских матерей, чем официозу).

При этом всем понятно, что армия в тяжелом состоянии, что она страдает от своих внутренних проблем, от коррупции, насилия, отсутствия перспективы у офицеров и военнослужащих по контракту. Население видит выход в профессиональной армии и даже готово поддержать увеличение в этом плане военного бюджета.

Иначе говоря, милитаризм существует как компонент национального сознания, как ностальгия по прежним временам, даже как церемониальная составляющая уважения к своему прошлому, но не как механизм обеспечения массовой поддержки активной военной политике. Вместе с тем это же состояние массовой политической усталости или демобилизации проявляется и в крайней пассивности общества, парализующей любые усилия что-то изменить, в осознании того, что от «маленького человека» ничего не зависит, власти народ не слышат, сделать ничего нельзя и т. п.

Обычный «советский» человек не верит в возможность позитивной общественной солидарности, в то, что могут произойти какие-то изменения в обществе к лучшему. Люди предпочитают решать общие, типовые для всех проблемы поодиночке, в частном порядке, откупаясь или увертываясь тем или иным образом от власти, в том числе и от службы в армии.

Большое число россиян на словах признают законность и необходимость всеобщей воинской повинности, пользу от службы в армии, но тем не менее, как только возникла перспектива отмены призыва, появились многочисленные высказывания в пользу реформы вооруженных сил, в том числе в пользу альтернативной гражданской службы. В последнее время этот способ ухода от призыва утратил свою привлекательность, поскольку генералитетом, Министерством обороны РФ был предложен, а затем и принят издевательский, карательный вариант реформы.

Пассивное российское общество неспособно на открытое сопротивление этим действиям законодателей. Однако население будет всячески поддерживать, неявно одобрять любые пути уклонения от службы в армии. На вопрос, регулярно задававшийся в ходе опросов общественного мнения: «Хотели бы вы, чтобы ваш сын, брат или другой родственник служил сейчас в армии?», ответили «да» всего 20%, остальные – «не хотели».

Причины назывались следующие: возможное ранение в таких конфликтах, как война в Чечне (42%), дедовщина (42%), недопустимо «тяжелые условия службы» в армии (плохое питание, опасность для здоровья) – 24%, «бесправность военнослужащих», насилие в армии – 23%, «развал армии, безответственное отношение к ней властей» – 21%, «моральное разложение, пьянство и наркомания в армии» – 13%, «криминализация армии» – 10%. Хотя авторитет армии по-прежнему несмотря ни на что сохраняется (в отличие от других общественно-политических институтов на армию надеются, считают, что в крайнем случае она сможет защитить страну, чуть больше людей, чем не доверяют ей), абсолютное большинство россиян сегодня считают необходимым проведение коренной реформы вооруженных сил.

В последние три года 70–72% опрошенных выступают за контрактную армию, за отказ от срочной службы. Такие настроения особенно сильны у молодежи, где до 70–80% опрошенных высказывают свое полное нежелание служить в армии и готовность искать любые возможности уклонения от службы. Сходные настроения мы фиксируем и среди членов их семей, особенно у матерей.

Интересно в этом плане проследить, кто поддерживает идею мирных переговоров в Чечне, кто выступает против войны. За активные боевые действия в Чечне выступают, как ни странно, более образованные, более обеспеченные группы. Против войны настроены, главным образом, социально слабые группы: пенсионеры, пожилые люди, малоимущие, одинокие матери с детьми. Эти группы не будут поддерживать никакую активную силовую политику, но они не будут высказывать и никакого явного сопротивления ей, по крайней мере в обозримом будущем. Пассивность по отношению к любой силовой политике правительства – это довольно интересная вещь.


Александр ГОЛЬЦ:
Не является ли эта пассивность следствием милитаризации сознания?


Лев ГУДКОВ:
Отчасти это так. Но с точки зрения перспектив демократического развития, проблема формирования чуть более цивилизованного и довольного собой общества заключается в том, что в России до сих пор нет гражданского общества. То, что мы ценим, то, чем гордимся, что составляет основу нашего национального самосознания – героическое прошлое, великая держава, сильная власть, громадность территорий, завоеванных в ходе бесчисленных походов и войн, и т. п. – все это сегодня скорее лишает нас возможности понять ту историческую ситуацию, ловушку, в которой оказалась страна. Поэтому нет элиты, которая могла бы предложить убедительную или привлекательную для общества программу. Не возникает новых ценностей, нет представлений о будущем. Отсюда и отсутствие изменений.

Это ярко проявляется именно в отношении к Победе. Значимость Победы, гордость ею растут с каждым годом, поскольку других позитивных моментов для национального самоутверждения нет, как нет ни ощутимых достижений в экономике, ни сколько-нибудь заметного повышения уровня жизни. А раз так, раз нет ничего хорошего ни сейчас, ни в будущем, то будем гордиться прошлым, завидовать другим и ненавидеть их за их благополучие. Отсюда и произрастает сознание «врага».

Массовое сознание все время акцентирует эту проблему границы, «чужести» других, наплыва кавказцев, китайцев, заговора против России. «Враг» значим уже не в качестве реальной угрозы, а как средство придать самим себе большую значимость, ценность (раз мы являемся объектом чужих желаний, «поползновений» того же Запада, то что-то в нас или у нас такое есть, что вызывает к жизни такие планы).

Но подобные настроения уже не могут обеспечить ни одобрение, ни поддержку силовой или милитаристской политики правительства. Мобилизовать общество, заставить его пожертвовать чем-нибудь существенным сегодня уже невозможно. Надо учитывать, что современная Россия – это деморализованное общество, общество без иллюзий, без перспектив, без надежд на лучшее будущее, без представлений о целях и путях развития, соответственно без позитивных оснований для самоуважения. Люди хотят главным образом чуть более обеспеченной и спокойной жизни, но ждут, что эту жизнь им устроит власть, которая только и может, что их обирать.

Кроме того, очень большое число людей хотели бы вернуться к прежней модели общества, ставшей причиной нынешнего тупика. Поэтому нынешняя администрация вынуждена повторять «старые песни о главном», стилизовать и культивировать этот «музей русской славы», но для актуальной политики этого маловато.


Михаил ПОГОРЕЛЫЙ (директор Центра журналистики войны и мира):
«В России происходит размежевание, отчуждение гражданина от общества по принципу “мы” и “они”»

При анализе общественного сознания нужно оперировать более объемными историческими, временными категориями. Несколько лет, даже десятилетий не всегда объективно отражают реальные изменения, поскольку общественное сознание – явление достаточно консервативное, в нем часто проявляется инерция, накопленная за предыдущие десятилетия и даже столетия. И рассмотрение изменений, которые происходили вчера и происходят сегодня, помогает уточнить отдельные штрихи, но далеко не всегда позволяет понять общую картину.

На мой взгляд, вопрос, который мы сейчас обсуждаем, не совсем корректно сформулирован. Я бы сформулировал его несколько по-другому: в какой степени милитаристские стереотипы влияют на общественное сознание в ту или иную сторону?

Проявление индифферентности или пассивности – это лишь одно из частных проявлений общественного сознания. И чтобы понять его, нужно более объективно оценить влияние милитаризма на такие понятия, как «патриотизм», «национализм», «формирование образа врага».

Понимание более широкой картины позволит объективнее ответить и на рассматриваемый вопрос. При этом не обязательно чаша весов должна склоняться в сторону пассивности.

Безусловно, в последние годы мы наблюдаем изменения в общественном сознании по сравнению с прошедшими десятилетиями. Но эти изменения происходили не в сторону демилитаризации как таковой и не столько в сторону индифферентности населения России именно в отношении к милитаризации государства, его планов, устремлений, сколько в сторону сдвига от готовности к более или менее активному личному соучастию в общественных процессах, в сторону такой абстрактно выражаемой реакции, как моральное, духовное одобрение, поддержка или непротивление. Иначе говоря, сдвига от активной фазы соучастия в сторону более пассивного отношения к этим вопросам.

Но я бы не сказал, что столь очевидно изменение в сторону большей негативной или в сторону более позитивной оценки. Если за «сегодняшний день» брать не только 2004 год, а хотя бы последние полтора десятилетия, то мы увидим факты не пассивной, а скорее активной и притом негативной реакции российского общественного сознания на проявления милитаризма в позиции российских государственных институтов как во внешней, так и во внутренней политике.

Я воспользовался теми оценками изменений в общественном сознании, которые сделал крупнейший специалист в области психологии и психиатрии академик Владимир Бехтерев. Многое из того, что он писал в начале ХХ века по проблемам общественного сознания, актуально и поныне. В частности он отмечал, что «национализм – это коллективный эгоизм. Помимо племенных особенностей, национализм поддерживается привычным жизненным укладом, самобытным развитием литературной и духовной культуры. На почве национализма развивается патриотизм как проявление государственного эгоизма».

Я думаю, это просто диагноз, а не попытка очернить действительность или негативная оценка духовности россиян. Ведь на самом деле Бехтерев вел речь о населении Австрии, Германии – и России в том числе. И последующее развитие событий в каждой из этих империй напрямую подтверждает ту клиническую картину, которую Бехтерев нарисовал восемь-девять десятилетий тому назад.

Действительно, акценты на самобытности, на российской «особости», на российском особом пути, российской особой позиции, особой миссии – ничто иное, как попытка отделить российское общество от общемирового человеческого сообщества и тем самым подстегнуть национализм; попытка создать на базе этого национализма особый «советский» или «российский» патриотизм и затем эксплуатировать это чувство в сугубо циничных, прагматичных целях упрочения власти, консолидации власти, удержания той власти, которая зачастую слабеет, ускользает из рук. Многие события последних полутора десятилетий наглядно это демонстрируют.

Каким образом государственная власть использует милитаристские стереотипы в своих интересах? Через использование тех общественных институтов, которые исторически доказали свою пригодность, целесообразность в качестве инструментов влияния на общественное сознание, – средства массовых коммуникаций, религиозные и общественные организации, партии, объединения, ассоциации и т. д.

Мы видим достаточно четко выраженные усилия российской государственной власти в последнее десятилетие по ужесточению контроля над всеми этими институтами. Практически на сегодняшний день из 47 тысяч зарегистрированных в России газет, журналов, интернет-сайтов, радио- и телестанций практически единицы могут считаться объективными средствами массовой информации, не выполняющими грубо и очевидно социальный заказ прежде всего государства.

Достаточно цинично используется государством и церковь, вплоть до анекдотических ситуаций с освящением ракет типа «Сатана», подводных лодок типа «Тайфун» и т. д.

Можно проанализировать и роль общественных организаций, в том числе партий, объединений и ассоциаций – и она будет точно такой же, поскольку большинство из них созданы и функционируют под эгидой либо Администрации президента, либо кругов, близких к нему.

Как реагирует общественное сознание на подобные попытки власти? Достаточно нейтрально, поскольку в значительной степени происходит то, о чем здесь говорил Александр Гольц: происходит размежевание, отчуждение гражданина от общества по принципу «мы» и «они». В том обществе, которое традиционно называется цивилизованным, задача государства и общественных институтов заключается в том, чтобы сглаживать эти различия. Мы же в последнее время наблюдаем попытки усилить различия по всем направлениям.


Владимир ДВОРКИН (генерал-майор в отставке, старший советник ПИР-Центра):
«Власть сегодня в России имеет все возможности для манипуляции общественным сознанием»

Первое, что я сформулировал для себя сразу же после прочтения обсуждаемого нами вопроса: милитаристские стереотипы способствуют росту пассивности и индифферентности российского общественного сознания ровно в той же степени, в какой стереотипы пассивности и индифферентности в сознании способствуют устойчивости и консервативности российского милитаризма. И никуда нам от этого не деться.

На мой взгляд, российское общественное сознание не влияет прямо, но, может быть, только косвенно, на то, что делает в этой области власть. Опросы общественного мнения, если они не касаются предстоящих выборов, чрезвычайно интересны, но на этом их ценность и заканчивается. Потому что как такового общественного сознания в том понимании, как мы его рассматриваем, не существует. Нет влияющих на власть общественных институтов. Сознание есть, но оно раздробленное, не интегрированное, оно не концентрируется ни в одной массовой политической организации. Нет партий, которые интегрировали бы общественное сознание и доставляли бы его власти. Власть творит произвол.

Обсуждаемый нами вопрос достаточно широкий, мы не должны ограничиваться сегодняшним временем, потому что стереотипы вырабатываются не за десять и не за сто лет. Мне представляется, что анализ российского милитаризма будет ограниченным без оценки основ такого милитаризма другими государствами. Это не милитаризм, это – влияние на идеологию и на политику в военной области и формирование оборонного сознания не в обществе, а в руководстве страны. На него влияет, конечно, и так называемая политологическая элита, потому что в этом случае всегда есть на кого сослаться.

Я не запомнил фамилию политолога, который утверждал, что сегодня для России важен приоритет ядерных сил. Суть его выступления в том, что нельзя сосредоточиваться сейчас на победе в региональных конфликтах, потому что в этом случае на периферию интересов отойдет ядерная составляющая. А только она позволит России сохранить свое имперское положение, имперское сознание. А если перед вооруженными силами поставить задачу только выигрывать региональные конфликты, то страна скатится на уровень региональной державы, а этого допустить никак нельзя. Именно эта мысль и внедряется в головы российского населения.


Александр ГОЛЬЦ:
Разве высшее руководство страны не демонстрирует то же заблуждение?


Владимир ДВОРКИН:
Я об этом и говорю.


Александр ГОЛЬЦ:
У нас как черт из коробочки при каждом кризисе вдруг появляется ядерное оружие.


Владимир ДВОРКИН:
Считается, что происходит очень опасный процесс переориентации всей военной доктрины с континентально-советской структуры на региональную локальную. А это означает, что в качестве потенциального противника уже рассматриваются не США и НАТО, но пограничные с Россией страны. А пограничные страны всегда должны рассматриваться как союзники.

Прекрасный материал про стереотипы милитаризма у мы находим Троцкого. Он анализирует отличие милитаристского сознания в Германии и во Франции. И там как раз есть очень близкие нашему времени факторы, связанные с подготовкой офицерского корпуса. Троцкий пишет, что на офицерском корпусе, насквозь пропитанном феодальными воззрениями, тесно спаянном духом кастовой исключительности, держится вся организация немецкой армии.

Одна часть армии – это люди, которые избрали воинское дело своим призванием. Всю жизнь они не делают ничего иного и ни о чем ином не помышляют, кроме как о подготовке к войне, изучают ее искусство, теорию, практику. Это офицерский корпус. Троцкий приводит любопытный анекдот о П. фон Гинденбурге. Когда Гинденбург стоял с полком в каком-то захолустье, местные дамы обратились к нему с просьбой дать свое имя для благотворительного литературно-музыкального вечера. Гинденбург решительно отказался на том основании, что с кадетской скамьи он не слушал никакой музыки, не читал никаких литературных произведений, отдавая все свое время подготовке к будущей войне. Именно поэтому, надо полагать, Кенигсбергский университет избрал генерала Гинденбурга доктором всех четырех факультетов. По-другому обстоит дело во Франции.

Как традиционно в России готовят офицеров? У них нет, по существу, никакого гуманитарного образования, но всегда с избытком было образование военное и техническое. Техническое образование направлено только на вооружение и военную технику. Эти люди ничего другого не знали, ни к чему другому не были приспособлены. Отсюда, кстати, идут многие беды и нынешних офицеров.

Сейчас сознание даже в офицерской среде скорее демилитаризовано, прежде всего социальным статусом офицерского корпуса. Офицерам нашего института по три месяца не выплачивают зарплату. Совсем недавно к нам пришел капитан, адъюнкт, будущий ученый. Он пришел писать диссертацию, но вместо этого разносит лотки на рынке с продуктами. И вид у него обреченного человека, который понимает, что данный лоток – почти все, что ему осталось. Это – к вопросу о милитаристском сознании в офицерской среде.

На мой взгляд, власть сегодня в России имеет возможности для манипуляции общественным сознанием. Решения, которые принимает власть в области военного строительства, никоим образом не связаны со стереотипами в общественном сознании. Власть делает все, что она считает нужным под влиянием тех политологов, которые эту власть обслуживают.


комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика