Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Публикации

Образная национальная стратегия

07.02.2006
Авторы статьи предлагают оригинальный взгляд на образы российского пространства, связанный с необходимостью осмысления символического капитала России...

СТРАНА

Говорить о стране просто. Разговор идет о символах, географическом положении, природе и людях. Есть типовой план характеристики любой страны, и страноведение пребывает в хорошей глубокой дреме.

Страна – это электричество, это шок. Забудем экономические показатели и природные зоны. Где границы страны, почему страна является и пребывает страной? Надо здорово возмутиться, чтобы поверить в реальность страны.

Если вы увидите страну на обычной географической карте, не верьте. Непонятные и беспорядочные очертания – на плоскости, в одноцветье или разноцветье, с кружочками и ниточками, значками и надписями. Наличие глобуса лишь подтвердит безвыходность ситуации.

Поедем в страну, пересечем ее границы, заедем в столицу, осмотрим музеи, проедем глубинку, зайдем на завод и спустимся в шахту, поговорим с людьми. Красивые и уникальные пейзажи довершат неудачу. Неуловимость страны, находящейся в нигде географической карты. Что же, поживем подольше здесь, натурализуемся, станем местными.

Складки и сгибы, рельеф образа страны вырисовывается сразу – как только отдаление от красочных иллюстраций, энциклопедических справочников и фотографий на фоне памятников достигнет апогея, высшей точки удовольствия от страны. Собственно, надо говорить об удовольствии и наслаждении от страны, ощутить ее эротизм. Немного поможет здесь пляж и теплое море (если они есть), скорее – сквозные виды одомашненных ментальных пространств, где кусочки страны собираются в паззл. Этот паззл существует в одном экземпляре, и эта страна, наконец, становится способом бытия по настроению – настраивается и пространство, выдавая ландшафты памяти за образец неповторимых контрапунктов. За сим: можно сочинять без умысла, оправдывая страну повсеместно, давая ей шанс быть.

Радость от страны безмерна, она есть источник образных восторгов и строгих рассуждений о правах пространства. Как «имя имен», страна почивает на лаврах своих достопримечательностей. Требуется лишь задуматься о скорости взгляда и мысли, оценивающей страну свысока.

Мы должны объясниться: страна как таковая есть место или пространство «в себе». Кант здесь не причем – вопрос в поимке наиболее медленного ракурса, наиболее удаленной точки обзора, дающих познать и «погладить» нежную кожу пространства и его совершенные очертания. Ясно, что о стране без «изюминки» говорить нельзя. Страна – человек, чьи воображаемые ландшафты слились в единый помысленный узор всевозможных и повсеместных представлений. Дотянуться до страны означает увидеть Землю как бы изнутри, зайти за кулисы пейзажного театра. В сущности, страна – это просто задворки, зады роскошного безвкусного здания климатических обстоятельств и исторических неудобств. Тем лучше.

Поговорим о странностях странового пространства. Не играя словами и их корнями, задумаемся о корнях и корневищах страны, страны как могучего дерева, растущего благодаря плодородной почве, «чернозему» локального, местного времени. Вообще, разместить и уместить свое собственное время, обеспечить его комфортабельной пространственной обстановкой – первейшая задача страны. Страна – не гостиница, а дом обихоженных часов и минут, потраченных на сооружение дверей и окон пространства, на со-окружение ненаглядных мест. Закольцевать разлетающиеся в разные стороны города и долины, построить панорамы деревень и дворцов, разметить детально границы видений-владений.

Власть страны безгранична и всеохватывающа. Проще сказать о стране как вместилище тотальной политики Земли. Влагать власть в трещины расстояний, пытающихся разбить страну на осколки воздушных мифологий – вот основа разумного распорядителя энергией пространства. Энтропия образов страны не угрожает притяжению безымянных мест.

Конец страны невозможен. Она возрождается бесконечно, будучи древней и современной, архаической и новаторской, крошечной и слоноподобной. Окно поезда, иллюминатор самолета, верхняя палуба теплохода, удобные кроссовки зафиксируют мягкость и прозрачность страно-сферы, формирующей оптические обманы и гаптические увеселения. Зарекшись еще хоть раз ступить на землю этой страны, я рискую расстаться с клубящимся миром собственных смыслов и загадок. Так становятся резидентом, шпионом, разведчиком, навсегда остающимся в пространстве, подлежащем репрессиям и уничтожению. Страна – компрессор ментальных пространств, задумавшихся о языках вертикальных движений, о полетах над картой совсем обычной Земли.


СТРАТЕГИЯ

Образная национальная стратегия – не роскошь, а средство «передвижения» и развития страны. А лучше сказать, это даже не средство, но жизненно важная вещь для государства, испытывающего сомнения в собственной цивилизационной и политической идентичности. Хотя и состоявшиеся, успешные государства никогда не откажутся от «веера» образов, транслирующих их уверенность и респектабельность вовне, в миры других государств и иных политических образований.

Образ страны порождается не сразу. Всегда есть некие протообразы, некий образный «бульон», в котором коагулируются, собираются, сгущаются наиболее важные архетипы, символы, знаки и даже стереотипы пространства, осознающего себя автономной политической целостностью. Заметим, что может быть образная национальная стратегия и у страны, которая еще не обрела или уже потеряла государственную независимость, однако лишь в случае государственной независимости такая стратегия обретает институциональный статус, становится предметом особого внимания политических, культурных и экономических элит. Имидж, или бренд государства напрямую определяет количество иностранных инвестиций и внутренних банковских вкладов, визитов глав ключевых государств и транснациональных корпораций, позволяет продвигать в глобальное политическое и культурное пространства автохтонные национальные символы, системы ценностей, стандарты производства и потребления, наконец, особые экзистенциальные стратегии, призванные служить примерами для других стран и регионов.

Образная национальная стратегия может быть частью более общих национальных стратегий, внешнеполитических и внутриполитических стратегий отдельных государств и политических союзов. Однако, гораздо эффективнее рассматривать её автономно, подразумевая её пересечения и взаимодействия с различного рода другими политическими и проектными стратегиями. По сути, только в рамках образных национальных стратегий можно беспрепятственно и вполне политически корректно манипулировать и оперировать чужими государственными территориями, если они – несомненное образное достояние страны (как, например, в случае взаимоотношений России и Украины, тем более, России и Белоруссии). Образные пространства всегда заведомо богаче официальных сведений о территории конкретного государства и о том, что на ней находится. И речь здесь не идет о различных геополитических проектах, подразумевающих создание очередных «Великой России», «Великой Польши», или «Великой Турции». Дело обстоит проще: именно те образы, которые впитывают в себя не только информацию, но и эмоции, чувства по поводу пространств, локальных мест и уникальных районов, являются и наиболее действенными, сильными и мощными в политическом плане, в плане использования их для проработки и формулировки даже сиюминутных политических стратегий и проектов.

Задумаемся о тех образах, которые должны составлять фундамент транслируемых вовне и вовнутрь национальных посланий и мессиджей. Конечно, природные образы, образы и символы типичных для страны ландшафтов составляют наиболее недвижимую, наиболее устойчивую и статичную базу формирования образных стратегий. Особенности климата и растительности, ключевые природные зоны, иногда картографические очертания границ государства, животные и растения, понимаемые, как национальные архетипы (для России – очевидные на стереотипном уровне медведь и березка) выступают как несомненные выразители, «репрезентанты» неких глубинных, онтологических или экзистенциальных свойств страны. Психологическая механика в данном случае работает на визуальном уровне: какая-либо типологическая картинка (например, тайга, или снег, или птица-тройка на заснеженной дороге) соотносится с умозрительными, самыми общими, генерализованными представлениями о стране, её жителях, истории и культуре. И следует отдавать себе отчет в том, что даже в случае самой чистой, девственной и нетронутой уникальной природы она всегда будет соотнесена с конкретными историко-культурными и этническими особенностями этой страны.

Следующий слой, или образная страта, определяющая восприятие и воображение страны – культурная, можно назвать её и цивилизационной (в данном случае типологические различия между понятиями культуры и цивилизации несущественны). На этом уровне также хорошо работают визуальные стереотипы, однако подключаются и простые тексты (байки, анекдоты, обыденные легенды и мифы), дающие ясное и четкое представление о культуре страны и её жителях. Символическая составляющая образно-культурного слоя может включать в себя приметы материальной культуры (одежда, гастрономический ряд, кулинария, парфюмерия и запахи, алкоголь), характерного поведения жителей страны (по типу: эти странные, или непонятные, или сумасшедшие …шотландцы, русские, черкесы и т.д.). Этническая компонента всегда будет здесь важной, особенно в случае таких многонациональных стран, как, например, Россия, или Индия. Однако при трансляции образа вовне этническая мозаичность может скрадываться, и татар, башкир, евреев, ненцев – российских граждан, или эмигрантов из России – за рубежом могут называть «русскими» или, по старой памяти, «советскими», так же как бенгальцев, амхарцев, хиндустанцев или сикхов – «индусами».

Социально-экономический слой образного мессиджа страны, как правило, весьма динамичен по сравнению с предыдущими, более статичными слоями. Хотя достаточно длительное время какая-либо страна может считаться богатой или бедной, развитой или развивающейся, тем не менее, экономические неравномерности развития различных регионов мира часто переворачивают уже сложившиеся экономико- и социально-географические представления. Бесспорно, однако, что славная экономическая история определенного государства, находящегося уже в стадии экономической стагнации или упадка, всегда оставляет некие яркие экономические символы в условной образной «копилке» всего мира – как, например, образ лондонского Сити, ставшего всеобщим топонимом-архетипом.

В некотором предварительном и промежуточном итоге образ страны в конкретный момент времени или в изучаемую историческую эпоху складывается как прочный синтез разных по происхождению образов – природных, культурных, социально-экономических, причем все эти образы опираются на географическую основу, все они имеют географические и топонимические эквиваленты. Как результат серьезной модификации и переработки такого синтетического образа страны можно рассматривать политический, или политико-географический образ страны, в котором природные, культурные и социально-экономические символы, знаки и стереотипы становятся как бы заостренными, ориентированными, направленными на осуществление тех или иных кратко- или долговременных политических целей. Политико-географический образ может быть представлен и как инвариант сложившегося образа-архетипа страны, так и как внешняя, наиболее актуальная оболочка фундаментального, наиболее репрезентативного образа страны, позволяющая максимально легко оперировать самим образом или интерпретировать его.

Можно привести различные примеры доминирования природной, культурной, социально-экономической и политической составляющей образных стратегий стран. Так, «чистая» природная стратегия реализуется скандинавами. Здесь «работает» не столько «содержание» природы (морская страна, страна гор, страна-остров и т.д.), сколько само наличие природы – чистой, неиспорченной, экологичной. Образ «натуральной простоты» «диктует» характеристики образа жизни, используется для рекламы многих видов скандинавской продукции, коррелирует с политико-экономическими решениями (например, знаменитый отказ Швеции от использования уже построенных атомных электростанций и т.п.). Образы культурной специфики («Восток – дело тонкое») определяют образы Японии и новых индустриальных стран Азии. И если в Скандинавии скорее культура строится на образах природы, то здесь скорее природа встраивается в странную и сложную культурную систему – вместе с современными политикой и экономикой. Образы «нефтяных» арабских стран до террористических событий последних лет были, пожалуй, образами «чистой экономики» -- образами богатства как такового, лишь слегка приправленного культурной экзотикой; новые образы и образные стратегии этих стран, пожалуй, еще не установились. А вот в Германии, несмотря на кардинальную смену политических режимов, длительное время сохраняется экономико-технологическая по основе стратегия. Это стратегия машины, базирующаяся на образах технологии как таковой, и порождающая веер образов в различных сферах жизни: от культа собственно автомашин и другой немецкой техники до эпитетов типа «германской военной машины». Немецкая «рейнская» романтика, как ни странно, вписывается в эту стратегию как антипод машины: это те противоположности, которые составляют единство – как образы мрачные образы «болота» в нашей северной столице и образы ее же белых ночей и блистательных дворцов.

Санкт-Петербург, кстати, - город с наиболее разработанным (может быть, наряду с Москвой) географическим образом на российском пространстве. Образы отдельных географических объектов, как внешних, так и внутренних, могут и должны лежать в основе образно-географической стратегии. Россия не однократно предпринимала попытки выбрать в качестве основы своей образно-географической стратегии внешние образы. Самые известные примеры – образно-географические политики, которые (без употребления данного термина, естественно), велись Петром Великим и его «уменьшенным» аналогом – Никитой Хрущевым. И в том, и в другом случае упор делался скорее на внешние атрибуты (бороды, ассамблеи и дворцы, кукурузу, дизайн и пятиэтажки), при сохранении образов мышления и методов работы. Знаменитое «Петр с дубиной ходил на работу», равно как и «бульдозерная выставка» - это может быть трактовано и как «неглубокость», поверхностность проводимой стратегии: в обоих случаях образно-географическая стратегия строилась на стереотипах, по поверхности, без более глубокой проработки «слоев» собственного и заимствуемого образа.

Не более глубоки были образно-географические стратегии, основанные на внешних образах не только в географическом – но и в историческом плане: речь идет о европейских тоталитарных культурах 30-х годов XX в., внешне заимствовавших образы имперского Рима.
Есть пример глубокой «переплавки» внешней образно-географической стратегии – такой, что определение их наличия в получившейся «стали» требует специального лабораторного анализа. Тем не менее, в качестве одного из образцов американской системы федерализма использовались античные государства.

Вообще, современная Америка обладает веером образно-географических стратегий. Как минимум, две из них основаны на внутренних образах. Первая – мощная образно-географическая стратегия янки, Северо-Востока, или, уже, Новой Англии. Символом этой стратегии служит пресловутый «WASP» -- белый протестант англо-саксонского происхождения. То, что именно с этим стереотипом ассоциируется «типичный» американец, свидетельствует об успешном усвоении страной региональной – изнчально – образной стратегии. «Новоанглийская» образная стратегия успешно дополняется фронтирной: по названию западной границы освоенной территории (frontier). Образы Дикого Запада достаточно легко согласуются с частными стратегиями в различных областях жизни – от ресурсозатратной экономики (в этой связи часто сопоставляют истребления стад бизонов ради вырезания деликатесных языков и одноразовую, пополняющую свалки продукцию) до «ковбойской» внешней политики.

Россия довольно бедна внутренними образами. Несколько «ядерных», связанных с историческим ядром страны – столицы, Владимир, Новгород. Значительно слабее купеческий, экономический Нижний, промышленный работящий Урал и кругмосковские города (Калуга, Тула, Рязань и далее по кругу) – эти почти всегда воспринимаемые «скопом», как «замки Луары». По–имперски ярки окраины: Сибирь, «Европейская Сибирь» Перми и Вятки, Кавказ и казачий юг, исконно-посконный «русский север», сосновая Карелия. Сочное Черноземье – по сути, давно освоенная окраина Дикого поля. И еще: российский «орган юмора» Одесса, отрезанный самостийной Украиной, священный легендарный Севастополь, загадочный Туркестан, дико-природные «солнечное» Закавказье.

Опора на окраинные образы – типичная имперская стратегия, по сути, неоднократно реализовывавшаяся от России: советское «с южных гор до северных морей» вторит пушкинскому «от финских хладных скал до пламенной Колхиды». Опора на «сердцевинные» образы характерна для централизованных европейских «национальных» государств. Наконец, существуют внутренние стратегии, основанные не на одном, но на системе географических образов, вроде баланса «север/юг» в Италии, Нью-Йорк/Калифорния в США. В России очень похожий культурный баланс складывается вокруг пары «Москва—Санкт-Петербург». Пара исключительно богата образными ассоциациями, в русской культуре это ареал наиболее плотного освоения – настолько плотного, что еще Александр Герцен делал извиняющиеся оговорки, что вот-де он опять пишет по избитой теме. Однако, выбор столичной пары в качестве основы общегосударственной образно-географической стратегии «мысленно» сконцентрировал бы Россию на северо-западе европейской части огромной территории. Реальная альтернатива – образная пара «европейская часть – Сибирь, или районы нового освоения». Во многом данная стратегия реализовывалась в советские годы освоения целины и БАМа. Однако, Сибирь – не Калифорния, и вместо балансирующих качелей получается некий колодец-журавль, где на одном конце – ведро с водой, на другом – вытягивающий ведро чурбак-противовес: по сути, речь идет на концентрации вокруг проблемы интенсивного/экстенсивно-ресурсного развития.


РУССКИЕ СТОЛИЦЫ

Русские столицы обязывают не стесняться государственными границами и метафизическими предрассудками. Картография их перемещений и взаимообращений смущает лишь сторонника Козьмы Индикоплова. В самом деле, сбылись ли столичные мечты многих достойных российских и русских городов? Какая сторона света имеет право закрепить за собой все нарастающий эксцентриситет грузного тела российской государственности?

Соединим прямыми линиями на обычной географической карте все состоявшиеся, уже и еще не состоявшиеся русские столицы. Вполне очевидные Киев и Новгород, Владимир, Москва и Петербург, слегка маргинальные Вологда и Нижний Новгород, утопические Екатеринбург и Новосибирск. Мог быть и Галич, а Тьмутаракань была оппозицией Киеву. Ясно виден, конечно, северо-восточный вектор, с резким отклонением в сторону Питера. Но, можно сказать, несостоявшимся Петербургом XI века была как раз Тьмутаракань, цеплявшаяся за теплые моря. Северо-западу Питера мог бы противостоять юго-восток Тьмутаракани. Корсунь в Крыму, где князь Владимир принял крещение и определил тем самым геополитические и геокультурные ориентации Руси, и, много позднее, Севастополь, ставший городом русской славы, вряд ли когда-либо могли бы стать русскими столицами. Крым, возможно, есть маленькая модель всей России, тогда и Севастополь, скорее, условная «игрушечная» модель потенциальной русской столицы. Как одна из русских столиц будущего выглядит, к примеру, Смоленск, вечно пограничный город, удобный медиатор, посредник между Россией и Западной Европой. Такая геотопология дает первичные представления о некоем «скелете» столичной страны внутри самой России. Но надо бы определиться, ибо неуемная столичная энтропия грозит развалом внутренней «теплоты» только было согревшегося центробежностью пространства.

Заняться поближе да поплотнее метагеографией русских столиц. Тут все обстоит, на первый взгляд, также весьма понятно. Образы-архетипы, дающие право на рождение прочных образов русских столиц: Рим, Византия, Третий Рим, Запад и Европа, Азия и Евразия. Киев еще целиком был образным порождением Византии. Владимир, не отказываясь от византийского наследства, задумался слегка о Евразии. Москва, козыряя надуманной идеей Третьего Рима, тем не менее, «равноудалилась» и от Византии, и от Евразии, да и заодно от самого Третьего Рима. Ближе всего к юго-западу, к настоящему Риму продвинулись, возможно, Новгород Великий и Смоленск, но их метагеографические компромиссы остались втуне. Петербург остался маргинальным метагеографическим отростком, «щупальцем» в сторону Европы и Запада, забыв о серьезности сакральной роли настоящей столицы. Купеческий да мещанский Нижний Новгород мог бы быть евразийской столицей, смотрящей в сторону Азии. Пошлость такого шага не отменяет решимости раскрыть столичные тайны поволжских пространств.

Святость и прагматика любого столичного выбора давят на метагеографическую конфигурацию страны. Россия забыла отмерить, измерить собственный шаг, изменяющий автоматически место и роль столицы. Существует несколько городов-столиц с названием Москва. Москва до падения Византии была слабым отголоском восточно-средиземноморских пространств, порождением внутренней необходимости лесных междуречий Восточной Европы разглядеть окрест себя степные движения. Рождение Стамбула означало внезапный взрыв, выброс нового столичного «протуберанца» на месте бывшей, старой Москвы. Поствизантийская Москва осознала себя невероятно одинокой на голом дохристианском субстрате евразийских степей и тайги. Она расширилась невероятно, спасаясь от собственной былой сакральной ничтожности. Идея Третьего Рима была лишь западно-европейским ментальным «прикрытием» – Москва жирела как русская столица посредством топографического освящения самой себя. Она не была Римом, куда вели все дороги, она была столицей полуварваров, замысливших искривить дотоле гладкое и скользкое пространство-лед Северной Евразии, создать ему доморощенный политический рельеф. Проблема столичного наследования была решена Москвой просто: там, где не было до сих пор настоящих столиц в антично-христианском понимании, возможна только столичная инсценировка неприспособленного к столичности пространства, общая его столичная «рихтовка». Москвы нет до сих пор как столичного метагеографического локуса, она есть белое пятно метагеографической неясности и неопределенности.

Третья Москва – это world city, забывший о своей официальной столичности в эпоху глобализации. В гуще лужковских новоделов и суматохе мерседесов неприглядность облезлых столичных обязанностей напрягает глаза. Да убоится столичности любой город, не готовый разбрасывать «горстями» фрагменты сакрализованных и ориентированных вверх ландшафтов! Чем Москва хуже Нью-Йорка, Лондона или Вены? Не став Третьим Римом, можно вполне стать Тридцать Вторым Лондоном.

Пути русских столиц зависят от желания Восточной Европы окунуться в марево и перину растягивающих и разрывающих импульсивное западное время азиатских пространств. В конце концов, можно рассчитать оптимальный метагеографический вектор, указующий на абсолютное «минус-время» сибирских равнин, где жуть шаманских камланий остановит трансевразийскую сшибку-ошибку Атлантики и Пацифики. Колонизация как естественный русский процесс не забудет восстановить очередное время в своих правах, забыв, однако, о невозможности обратного хода пространства: русские столицы есть вольная ассоциация ветра антропоморфных идей и тяжести почвенных перемещений.

Попробуем перенести столицу в Петербург.

В массе, пожалуй, население не воспротивится: ну, поворчит, что пускают на ветер деньги, но в целом, возвращение к былому будет воспринято спокойно. Раскачивание маятника – занятие достаточно безопасное. Будет много разговоров о повороте лицом к европейскому окну, сближению с НАТО и прочими заклятыми партнерами. Пожалуй, ничего страшного – кроме упомянутой траты казенных денег – не произойдет.

Бизнес и прочая элита, в основном, останется, в Москве. Петербург обрастет гроздьями богатых дач. В Москве укоротятся знаменитые рублевские пробки – в Питере вырастут. Вообще, резко увеличится нагрузка на питерскую инфраструктуру, и без того балансирующую на шатких гатях посреди зыби болот. Рассказы о страшных «регистрационных страданиях» наводнят оппозиционную прессу.

Ведь что такое столица с «населенческой» точки зрения?

Сутолока и суета. Столпотворение народов.

Строгости прописки есть попытки провинциализировать столицу – они заведомо обречены.

Еще с этим можно бороться по-имперски – покровительственно выделяя каждой группе народу свою улицу, конец, гетто, цвет одежды, одобренный молитвенный обряд, день и место для гуляний. С демократически-постмодернистской точки зрения было бы, наверное, естественно проводить тщательные изыскания и «выявлять» эти самые улицы, концы и гуляния как стихийно сложившиеся объекты пространственной самоорганизации общества.

Бороться будут. Безуспешно.

Столица не может не клубиться беспорядочно людьми, идеями и зданиями – среди первых, вторых и третьих в столице всегда больше бомжей, чем на периферии.

Петербург – замогильно холодный, в каменных склепах дворов, пусть серую кровь его высасывает ветер проспектов – все же очень целостный, законченный. А целостность надо уважать, жалко тыкать ее тупыми пиками лужковских – или какие там они будут – подмалеванных башенок.

В крайнем случае, если кому-то надо «отвалить» Питеру столичных деньжат, можно наслать на Питер Госдуму.

Москву жалко меньше: она привыкла.

Зачем вообще поднимается вопрос о переносе столицы? В общем-то, понятно: Москва в России больше, чем столица в традиционном понимании, и это может раздражать. Роль Москвы легко показать на таком нейтральном, на первый взгляд, примере, как традиции характеристики географического положения городов. В советское время было принято, чтобы для областных центров характеристика включала расстояние до Москвы, для районных центров – до областной «столицы» и т.д., т.е. в строгом соответствии с елочкой «демократического централизма». Для большинства центров областного масштаба расстояние до Москвы и сегодня – чуть не основа характеристики: для того, чтобы в этом убедиться, достаточно посмотреть, например, официальные сайты субъектов федерации.

В России столицы переносили. Киев, Владимир, Москва, Петербург… Поверить в остановку столичного движения тяжело: похоже, столица будет потихоньку тыкаться в разные концы страны и дальше: а вдруг влезет? Куда?

Называют Нижний, Екатеринбург, Новосибирск...

Конечно, до Урала. До Урала в России по горизонтали нет регионов – только фантомы Госкомстата.

Столица не может быть в регионе. Она должна быть в Центре. Центр, он же, по сути, «настоящая» - то есть без окраин - страна. Иль-де-Франс, например, - это не совсем регион, не Гасконь, не Бургундия, это «Подпарижье», он же «настоящая» Франция. Даже в США административный центр – язык не поворачивается назвать это столицей – и тот расположен правильно: не на Юге и не на Западе. Северо-Востока, равно как и упомянутого в незабвенной работе Ильича Севера, на самом деле нет. Север – фантом, которым открещивались от южан с их рабовладельческими замашками, современный Северо-Восток – вообще лишь пятно на учебных картах, на самом деле оно очень по-столичному состоит из частных мест: Новой Англии, Пенсильвании, Нью-Йорка, какого-нибудь Делавера. Это не район, а настоящая столичная эклектика. Кстати, в истории американской регионалистики название для этой территории так и не сложилось: его называли и Севером, и Востоком, и Северо-Востоком, и Расширенной Новой Англией (что-то типа Большой Ялты), и просто Ядром.

Центр – это не регион. Никто не скажет: «Я живу в Центре» – только в Москве, Владимире или хотя бы в Лобне. А вообще-то в России. Здесь мыслят страной в целом или своей улицей.

С этой точки зрения Петербургу столицей быть можно: Северо-Запад – регион искусственный: едва ли где-нибудь в Бологом скажут: «я живу на Северо-Западе» -- а вот в Сибири скажут: «Живу в Сибири», и на Урале тоже. Поволжье уже не совсем регион, он рассыпается на Нижнее и Среднее, это скорее «на Волге». На Волге еще может быть столица. Дальше – нет, там столица попадет на другую чашу весов, рычаг будет огромен, и весы страны сломаются под непосильным весом.

Если столицу поместить на Урал – скажем, в Екатеринбург, или чуть дальше, куда-нибудь в Тобольск, разлом пойдет по Волге. Кстати, в Тобольск, а не в Тюмень, он душевнее. Из сибиряков на столичность еще будет претендовать Томск, местный интеллектуал. Первый за Уралом университет, богатейшие библиотека, белая кость советских ядерщиков… Но нет, Томск носит псевдоним сибирского Петербурга – пожалуй, этим все сказано. Кружевной город памятников деревянной архитектуры.

Более реален – это если из-под очковой точки зрения экономической географии – зауральский претендент – Новосибирск. Теоретически можно – но там будет не столица, а некий новосветский «зе кэпитал». Трещина пройдет по уральскому хребту.

Красноярск: сейчас его потенциал, наверное, сильнейший «за камнем». Чикаго Сибири: столица Среднего Запада. Еще говорят: модель всей России. Средний Запад, кстати, тоже считается типичнейшим регионом США – но не центром же. Центр не может быть типичным.

Иркутск: это уже регион в квадрате: центр Восточной Сибири. Если вдруг такое случится, страна расколется уже даже не по Енисею, а где-то на отрогах Восточно-Сибирского плоскогорья.

Владивосток: ну, это уже будет столица в изгнании, на случай интервенции.

Итак, по широте до Волги. На юге отпадает Юг: столичный Ростов равносилен столичному Техасу. Курск, Воронеж – нет, это уже Черноземье. На севере – наверное, тоже до Волги: померещившаяся Ивану Грозному Вологда уже слишком Север.

Остаются: Смоленск, Тверь, Ярославль, Владимир, Нижний Новгород, наверное, Казань. Что еще? Ну не Рязань же. Тула? Какой-нибудь Валдай?

Валдай – идеальное место для российской Канберры – если, кому-то, конечно, всерьез может прийти в голову идея прививать этот колониальный вариант в России (Канберра, напомним, примирительный вариант между столицами Мельбурна и Сиднея, также стоит Торонто, да и Вашингтон – тоже между Севером и Югом). Идеальный с геополитической точки зрения, с экологической – ужасный, но это, как обычно, не в счет. Вариант, правда, не привьется, российский подвой его засушит отторгнет – это наверняка. Прийти в голову этот вариант, наверное, может – но не дальше. Так, году в 95-м одному из авторов довелось присутствовать при представлении официальному и вполне уважаемому собранию регионалистов проекта федеральных округов (к которому, признаемся, этот автор был причастен). Тот проект был много скромнее путинского: суть его была в передаче на места управления федеральной собственностью, разрешения проблем местных госслужащих и другие вполне скромные задачи. При этом ставилась вполне благая цель устроить все количеством новых чиновных единиц, меньшим, чем 89, т.е. по одной на несколько областей или республик. Центры этих скромных федеральный образований подобрали тоже неброские: это были хоть сколько-нибудь приличные небольшие города где-то «в поле» между трех-четырех областей. Помню, там фигурировали Борисоглебск, Сызрань, Кропоткин – и в числе прочих Валдай. Тому тоже было благое объяснение: не перегружать областные центры, заодно снабдив провинцию где новым телефонным кабелем, где широкой дорогой, где пристойной гостиницей… Едва ли не хором собравшиеся специалисты «с мест» объяснили докладчику: в России любой административный центр должен быть Столицей, иначе ему не быть и центром.

Любой областной центр у нас – полновластная столица обладаемой области: не даром вокруг него возникают целые смоленщины и брянщины, рязанщины и тамбовщины (как-то мне встретилась даже неудобоваримая «архангелогородчина»), а «у нас в Рязани» означает, на самом деле, «на подвластной Рязани областной территории».

Поэтому: не Тула, не Тверь, не Ярославль (все это может быть «столицей» лишь временно, скажем, для столицы ополчения – как то было в Ярославле в Смутное время).

Владимир – может почитаться столицей из уважения к столичным сединам.

Особый разговор о Смоленске. Он, вообще стоит особняком – единственный из ближайших к Москве областных центров, куда нельзя доехать на электричке. Он, конечно, мал, но его геополитическое положение компенсирует его размер. Положение стража-пограничника, соль Смоленска с его мощнейшей крепостью и пушками на гербе. Но если посмотреть в другую сторону – это положение передового разъезда. Смоленск – место для экспансионистской столицы с видом на Белоруссию, а если взглянуть со старинных смоленских крепостных башен вниз по Днепру – то и на Украину. А может, и в Польшу.

Остается Нижний. Почему нет: город даже похож на Москву – уже и так по-столичному эклектичный и амбициозный, по-купечески пошловатенький, со своим Кремлем и очень «отечественной» автомобильной промышленностью. Нам кажется, столичный статус не очень его изменит – а он не слишком изменит образ столицы.

Близость к прошлой столице сделает переезд элиты наименее болезненным. Наконец, можно еще взять Казань. Что ж, тогда это будет синтез татарско-азиатского стремления к самодостаточности и великорусско-евразийского желания объединения дотоле разнородных территорий и улусов былой империи.


Итак:

Страна существует, живет и развивается, если есть и жизнеспособен её образ. Страна без образа – нонсенс, она не существует.

Россия обладает богатейшим образным бэкграундом. Этот символический капитал сейчас не используется либо используется плохо.

Символический капитал страны нарабатывается образами её столиц и знаковых территорий. Русские столицы – прошлые, настоящая, будущие – вполне хороши сами по себе, но, кроме пары Москва—Петербург, пока не образуют слаженной, эффективной образной сети.

Образная национальная стратегия России должна целенаправленно разрабатываться и реализовываться на политическом уровне. Для этого тема должна быть в политической и общественной повестке, регулярно обсуждаться экспертным сообществом, получить институциональные рамки.





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика