Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Публикации

Особая цивилизация

14.08.2006
Паин Эмиль
В статье Эмиля Паина, опубликованной в журнале «Новое время», идет речь об особенностях политического режима в России: его полуавторитарный характер, имитационная демократия, идеологическое манипулирование, насаждаемый сверху традицонализм.

На весьма интересной конференции «Другая Россия» я слышал немало выступлений, описывающих нынешний российский режим как полицейский и репрессивный. Думаю, что такие оценки сильно упрощают ситуацию и ведут к неверным политическим выводам. Откровенно репрессивные режимы в современном мире куда менее устойчивы, чем те, которые используют приемы имитации демократии.

Олег Орлов из «Мемориала» подсчитал, что по количеству похищений людей в Чечне в расчете на душу населения этот регион России опережает Аргентину периода разгула в ней «эскадронов смерти», действовавших под покровительством аргентинской военной хунты в 1976–1983 гг. Подсчет, вероятно, верен, а вот политические сравнения России с Аргентиной, на мой взгляд, хромают в одном весьма важном аспекте. В Аргентине уже в конце 1970-х действия хунты рассматривались большинством населения как направленные против собственного народа, а в нынешней России аналогичные репрессии воспринимаются как закономерные действия своих властей против «чужого» народа. Разумеется, Чечню большинство россиян сегодня считают территорией «нашенской», но чеченцев «своими» признает меньшинство наших сограждан. С 1995 года растут различные формы античеченских настроений (от подозрительности до ненависти), и с начала 2000-х ими охвачено более 70% населения России. Если бы доклад «Мемориала» был опубликован в какой-нибудь курской, псковской или рязанской газете, то, вероятнее всего, ему не захотело бы поверить большинство читателей, как не захотело поверить большинство сербов документам о кровавой бане для мусульман в Сребренице, а большая часть узбеков не верила достоверным документам о погроме турок-месхетинцев в Ферганской долине (1989 г.).

Какой нынче режим в России?,

Политика многих государств в метрополии иная, чем в колониях. Вот и в современной России политический режим обеспечивает свое самосохранение на большей части территории страны иными средствами, чем в Чечне, и вовсе не за счет массовых репрессий. Его главная сила – это тонкие политические технологии. Неслучайно в мировой политологии нынешний политический режим в России относят к числу не репрессивных, а полуавторитарных. Известный политолог М. Оттуэй пишет, что полуавторитарные режимы нельзя рассматривать как несовершенные демократии, стремящиеся к совершенствованию. Напротив, это застойные режимы, которые охотно используют видимость демократии для самосохранения. Имитационная демократия помогает таким режимам избегать рисков, связанных со свободной политической конкуренцией.

Само отнесение России к определенному классу государств показывает, что при всей ее специфичности она не уникальна. Современный российский политический режим во многом напоминает другие полуавторитарные режимы, например позднего Франко в Испании, Каэтану в Португалии начала 1970-х, почти сорокалетний период однопартийного правления в послевоенной Италии, режимы, в разное время сложившиеся во многих государствах Латинской Америки и в других частях мира.

В системе механизмов самосохранения подобных режимов главную роль играют не репрессии, а идеологические инструменты, обеспечивающие конструирование массовых представлений этнического большинства о своей нации как «особой цивилизации», которая «всегда так жила» и «иначе жить не может». В системе таких представлений само стремление к изменению жизни считается греховным, аморальным и противоречащим целям сохранения величия страны. («Вам нужны великие потрясения, а нам – великая Россия»). Политические перемены рисуются как опасность не только личная (могут репрессировать), но и общественная, поскольку порождают угрозы большие, чем ныне существующие. Опасения перемен диктует логику в духе «лучше синица в руке, чем журавль в небе». Кстати, эта немудреная поговорка использовалась как ключевой слоган командой батьки Лукашенко на последних президентских выборах в Белоруссии. Она же исстари популярна в России. В. Ключевский писал, что «самодержавие нужно нам пока как стихийная сила, которая своей стихийностью может сдержать другие стихийные силы, еще худшие». Так думал русский либерал в начале XX в., а его нынешние наследники повторяют то же самое в отношении нынешнего самодержавия, пользу которого видят в том, что оно может сдержать приход большего зла – «настоящего фашизма». Великий русский историк не дожил до большевистской революции и не увидел, как самодержавие само и породило стихийные силы «еще худшие».

Особую роль в поддержании корпоративных режимов играют институты «вертикальной демократии». Некоторые полагают, что наличие имитационного парламента, партии власти и вертикального профсоюза нужно авторитарным режимам исключительно для демонстрации внешнему миру своей демократичности. Это заблуждение. Скажем, партии власти выполняют отнюдь не имитационные функции селекции кадров бюрократического аппарата, доказавших свою лояльность. Еще важнее то, что зависимость успешной карьеры от членства в одной-единственной партии дает властям мощные рычаги влияния на национальную элиту. Сами названия партий власти («Национальное движение» при Франко, «Национальный союз» при Салазаре или «Национальное народное действие» при его наследнике Марселу Каэтану) показывают, что это вовсе не партии (т. е. не часть общества), а корпорации, претендующие на отражение интересов всей нации, всего народа, всей Единой России.

Все разновидности «вертикальных», огосударствленных институтов демократии должны служить преградой для появления настоящих институтов общественной самоорганизации. Эту же функцию институты имитационной демократии, например Общественная палата, призваны выполнить и в России.

За проведение в жизнь государственной идеологии в левых авторитарных и полуавторитарных режимах ответственна правящая партия, а в правых – церковь. С середины 1990-х в России установился правый полуавторитарный режим и естественно усилился процесс сращивания государства с церковью в идеологической сфере. Даже профессиональным политологам трудно вспомнить фамилии идеологов партии «Единая Россия» (внутри партии, а не в Кремле), зато митрополита Кирилла знают все. Возможно, он, а не новый Суслов является теперь главным теоретиком застоя. Появилась даже шутка: «В СССР было политбюро, а в России – митрополитбюро».

Стабильная нестабильность

Важным элементом самосохранения авторитарных режимов во все времена была ксенофобия, основанная на целенаправленном формировании образа врагов нации – внешних и внутренних.

В СССР главными врагами были мировой капитализм (империализм) и буржуазные демократии, в Испании же и в Португалии ксенофобия выражалась в антикоммунизме и антидемократизме как явлениях, «не соответствующих национальным традициям». В современной России используется доктрина «суверенной демократии» – не только для того, чтобы защититься от проникновения западных либеральных идей («не учите нас жить»), но и для эксплуатации бурно растущих антизападных настроений в российском обществе. Автор этой доктрины В. Сурков недавно провозгласил своим героем революционера-террориста Че Гевару, руководителя партизанских отрядов, действующих под лозунгом национальной освободительной войны и борьбы с засильем американского капитала в экономике слаборазвитых стран Латинской Америки. Этот выбор может показаться удивительным для крупного должностного лица страны, претендующей на место лидера в борьбе с международным терроризмом, председательствующей в «восьмерке» наиболее развитых государств мира, страны, в которой основные источники национального дохода контролируются вовсе не иностранцами, а государством. Но чего не сделаешь для того, чтобы потрафить растущим антиамериканским настроениям в российском обществе.

Стремящиеся к самосохранению политические силы в полуавторитарных обществах перманентно используют спецоперации, и это не только «зачистки территорий» от террористов. Основной результат таких операций в
политической сфере связан с расширенным воспроизводством различного рода обманок, ловушек и подлогов. Хорошо известны такие обманки, как «суверенная демократия» или Общественная палата. Я же хочу рассказать о подделке менее известной, внедряемой сейчас в сфере национальной политики. Это кремлевский концепт «политической нации». Иногда говорят о «гражданской нации». Эта подделка напоминает мухомор: выглядит красиво, а сущность ядовитая.

Сразу же хочу сказать, что я большой поклонник концепции политической (гражданской) нации в ее подлинном выражении, например в изложении К. Дейча, который определял политическую нацию как общество, овладевшее государством для реализации своих общественных, и в этом (только в этом) смысле национальных, интересов.

Не вызывает у меня сомнений необходимость осуществления такой концепции именно в России. И дело не только в том, что в нашей стране проживают почти 200 различных народов-этносов и представлены все мировые религии. Главное в другом – формирование единой гражданской идентичности – абсолютно необходимое условие преодоления системного кризиса межкультурных отношений, разрастающегося в нашей стране и проявляющегося сегодня не только в этнических и конфессиональных, но в последние годы уже и в расовых противоречиях. Сложность его преодоления во многом связана с тем, что этот кризис постоянно меняет свое обличье. Скажем, в 1990-х годах основным его содержанием был региональный сепаратизм, а сейчас безудержный рост ксенофобии и
этнополитического экстремизма. Раньше более всего были возбуждены этнические меньшинства, а сейчас этническое большинство.

Исследования Центра этнополитических и региональных исследований (ЦЭПРИ) показали, что этнополитическая ситуация, которую принято называть «периодом стабилизации», на самом деле отражает лишь смену географических зон и основного социального субъекта этнополитической активности. По числу межэтнических эксцессов ныне лидируют не республики, как в 90-е годы, а русские края и области. Изменился и тип этнополитических противоречий. В начале 1990-х они имели как бы «вертикальную» направленность – между республиками и федеральным центром, в «эпоху стабилизации» характер конфликтов приобрел иную, «горизонтальную», направленность. Речь идет о межгрупповых конфликтах между русским большинством и этническими меньшинствами, прежде всего мигрантскими группами.

В зонах наибольшей конфликтности, на Северном Кавказе, в 1990-х годах протестная консолидация опиралась на этническую идентичность, а сейчас на религиозную, причем в новых, нетрадиционных формах салофитского ислама. Раньше основной очаг напряженности концентрировался в одной Чечне, а сейчас расползается по всем республикам Северного Кавказа, и понятно, что только за счет спецопераций, устранения лидеров террористического подполья задачу стабилизации ситуации решить не удастся. Напомню, что усилиями израильской армии и спецслужб было уничтожено уже несколько поколений лидеров ХАМАС, а организация все еще жива и даже пришла к власти в Палестине.

На Северном Кавказе региональная, а в последнее время и федеральная власть переживают небывалый кризис доверия в глазах местного населения. На этом фоне быстро развивается влияние параллельных структур власти в виде исламских джамаатов, необязательно склонных к террористическим методам или радикальному фундаментализму, но создающих социальное пространство, на котором российские правовые нормы фактически не действуют. Неспособность государства обеспечить на территории действие своего собственного законодательства – это и есть потеря контроля над территорией, даже если на ней никто (или почти никто) не говорит вслух о необходимости отделения. Любопытно, что на майках членов молодежной организации Чечни, созданной по образцу и подобию организации «Наши», изображено два портрета: Рамзана Кадырова (это понятно – кормилец) и уже упоминавшегося Че Гевары. Что символизирует этот портрет партизанского командира? Борьбу с империализмом – но каким, только ли американским?

Попытки найти решение проблемы Северного Кавказа в самом регионе бесперспективны. Нужны перемены во всей национальной политике, и в этом смысле обращение к концепции гражданской нации было бы весьма своевременным.

Осторожно – подделка!

Казалось бы, можно только радоваться тому, что в последнее время в России концепция (точнее, пока слова о «гражданской нации») становится популярной не только в научном сообществе, но и во властных структурах. О российской нации не раз говорил президент, эти слова все чаще встречаются в документах профильных комитетов Государственной думы, а в Общественной палате эти слова почти так же популярны, как требование запрета слов «доллары» и прочих «у.е.». Но на самом деле радоваться нечему, поскольку правильные слова повторяются не для того, чтобы воплотить их в жизнь, а для того, чтобы похоронить хорошую идею, наполнив ее иным, прямо противоположным содержанием. Таков закон полуавторитарных режимов: «Не запрещать, а подменять».

Вот пример: недавно наткнулся на высказывание Натальи Нарочницкой, одного из лидеров фракции «Родина», которая тоже, оказывается, «не отрицает позитивный опыт построения гражданской нации». Он, по мнению Нарочницкой, вполне сочетаем с выдвигаемым ею модернизационным проектом, основанным на православии как государственной религии. И вся эта гремучая смесь должна содействовать перерастанию России «в спокойную имперскую сущность, свободную от страхов и ощущения собственной уязвимости перед чужими и разрушительными идеями».

Трудно придумать лучший пример подмены идеи гражданской нации противоположным, имперским проектом государственного единства, основанного на насильственном удержании территории. Гражданская нация предполагает не только юридическое равноправие, но и реальное равенство шансов для всех культурных групп быть включенными в политическую и социально-экономическую жизнь страны. Имперский же проект предполагает иерархию народов: в такой вертикали есть главный народ и главная религия и, соответственно, второстепенные и третьестепенные народы, религии, культуры, а единство страны обеспечивается не в результате осознания народами общих интересов в процессе равноправного партнерства, а в их подчинении мудрым властям, которые знают, куда вести своих неразумных подданных.

Империя и политическая нация – это противоположности как в теории, так и на практике. Империя, по определению Доминика Ливена, является антиподом демократии, народного суверенитета и национального самоопределения. «Власть над многими народами без их на то согласия – вот что отличало все великие империи». Аналогичные определения дают М. Бейсингер, М. Дойль, А. Мотыль и другие исследователи, обратившиеся ныне к теории империй для анализа современных вертикально организованных обществ. Но ведь еще в XIX в. Эрнест Ренан отмечал, что в империи не может сложиться политическая нация. В вертикальном иерархизированном обществе есть лишь «верх» и «низ». Верхи, власти не могут восприниматься как «мы» и определяются массовым сознанием исключительно как «они». В какие-то времена «они» могут оцениваться как мудрые хозяева («вот приедет барин – барин нас рассудит»), а в каких-то случаях – как виновники всех бед. Социологические исследования в России уже несколько лет указывают на устойчивое падение доверия населения к основным институтам российской власти – правительству, правоохранительным органам, судебной системе. Пока еще высок рейтинг президента страны, однако опыт отечественной истории показывает, что прокладка, отделяющая «хорошего царя» от «плохих бояр», рано или поздно рвется.

При отсутствии в империях, в вертикальных обществах горизонтальных политических связей и отношений, при неравенстве статуса жителей метрополии и колоний образ «мы» формируется лишь локально на основе простейших и древнейших этнико-генеалогических отношений. Так формируются этнические нации, на которые империи рано или поздно распадаются.

Нация свыше

При внимательном рассмотрении оказывается, что не только политики фундаменталистской окраски, но и респектабельные академические ученые под шум слов о «гражданской нации» на самом деле отстаивают имперско-этатистскую идею лояльного подданничества. Некоторые из них предлагают лишь сменить тикетку и назвать нынешнее население России нацией, а задачу национальной политики сводят к утверждению понятия «политическая нация» в массовом сознании за счет частого употребления этого словосочетания в государственных документах.

У меня на этот счет следующие возражения.

Во-первых, нации не возникают по предписанию свыше или в результате внушения – они самоопределяются, и, как отмечал еще Ренан, такое самоопределение не результат, а постоянный процесс («Нация – это ежедневный плебисцит»).

Во-вторых, у информационного манипулирования есть свои пределы. Даже в Советском Союзе, где выбор источников информации был еще уже, чем сейчас, и где была популярна шутка: «Включишь утюг – и там Брежнев», идеи вождя необязательно утверждались в массовом сознании. Народ предпочитал слушать запрещенного Высоцкого, а не доклады генсека, а главное, доверял песням больше, чем официальным докладам.

В-третьих, современная информационная политика вовсе не направлена на формирование позитивного самоутверждения россиян. Она предлагает другое – мобилизацию перед образом врага внешнего и внутреннего. Она культивирует и эксплуатирует страхи. Это видно на примере оценки распада СССР.

Распад многонациональных государств всегда сопровождается так называемым кризисом идентичности: люди с трудом привыкают к новым государствам, новым границам, их образ «мы» деформируется. В России распад СССР воспринимается более болезненно, чем в других государствах СНГ (не говоря уже о странах Балтии). Во всяком случае, во всех государствах Содружества День независимости является главным праздником страны, и лишь в Российской Федерации этот праздник совершенно незначим и недавно даже был переименован. Более того, президент России в своем послании Федеральному собранию 2005 года объявил распад СССР, то есть процесс, в результате которого появилось им самим руководимое государство, «величайшей геополитической катастрофой» XX века. Российские коммунисты рассматривают нынешнюю Российскую Федерацию как «обрубок с кровоточащими разорванными связями». Значительная часть населения России воспринимает распад Союза вовсе не как естественный процесс, а как следствие некоего заговора: «Союз не распался – его развалили сознательно». Анализ таких оценок неизбежно порождает вопрос: каким образом может сложиться единая и позитивная идентичность у жителей государства, которое воспринимается властями и обществом как нежданный и незаконнорожденный ребенок, калека, жертва катастрофы и заговора? Откуда появятся ресурсы для гражданского сплочения разных народов и на какой основе может сформироваться здесь единая национальная гордость всего населения? Неслучайно самоутверждение россиян все больше и больше опирается на мифологизацию и героизацию имперского прошлого. Однако в государстве, прошлое которого связано с колониальными захватами, история читается и пишется по-разному многочисленными его народами. Одни и те же события трактуются одними народами как героические, а другими – как трагические. Примерами могут служить походы и сама фигура Чингисхана (национального героя монголов, бурятов и калмыков), Куликовская битва, взятие Казани, поход Ермака и т.д. Чем дальше в глубь веков уходят конструкторы государственных символов в поисках памятных дат общегосударственного значения, тем больше вероятность, что эти символы станут предметом раздоров, а не сплочения. Шествие в Москве 4 ноября прошлого года под лозунгом «Россия для русских, Москва для москвичей» в первый же день празднования нового праздника, посвященного неведомым событиям аж 1612 г., подтверждает обоснованность подобных сомнений.

Догнать Испанию

Насаждаемый сверху традиционализм усиливает стремление людей к культурной изоляции, обостряет этническую и религиозную нетерпимость.

Гигантская социальная поляризация между верхами и низами современной России и беспрецедентные для стран, называющих себя «развитыми», перепады в уровнях жизни разных регионов также не дают возможности сформироваться образу единого «мы». И преодолеть это не помогут никакие внушения. Сколько ни говори «халва» – слаще не станет.

Итак, нынешний репертуар этнополитических концепций, используемый властями или предлагаемый им влиятельными членами общественных институтов, создаваемых самой властью, не содействует формированию единой гражданской нации, а курс на рецентрализацию страны и на использование архаичных механизмов ее сугубо ресурсной модернизации плохо увязывается с задачей этнополитической интеграции.

Вместе с тем Россия живет в XXI веке, в эпоху глобальной модернизации, и мы все подчиняемся ее законам. Как говорили еще древние: умные осознают необходимость и идут сами, а неразумных необходимость тащит.

Вне зависимости от принимаемых концепций и даже вопреки им процесс формирования гражданского общества и гражданской нации будет происходить. Так было и в других странах с авторитарным и полуавторитарными режимами. Скажем, во франкистской Испании власти точно так же, как сегодня в России, любили поговорить о своеобразии пути развития своей страны, об особом «испанском пути» и неприменимости к Испании либеральных представлений о демократии. И в Испании была особая «суверенная демократия», с имитирующими ее институтами. И там господствующая роль принадлежала армии, спецслужбам и государственной религии, выполнявшей функции агитпропа. Однако, несмотря на все это, гражданское общество пробивало себе дорогу в формах, похожих на те, которые проявляются у нас. Сначала возникали простейшие организации самосохранения и самозащиты вроде соседских объединений в Южном Бутове или объединений обманутых вкладчиков и дольщиков, а затем уже появились институты, ставящие задачу национального согласия на основе осознания себя гражданами, источником власти, а не подданными каудильо. Главная особенность России состоит, на мой взгляд, в том, что аналогичные процессы появятся позже. Что ни говори, а модернизация у нас догоняющая.





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика