Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Россия и свобода

22.11.2011
Очередной Круглый стол, проведенный нами совместно с Фондом «Русское либеральное наследие», был приурочен к 125-летию выдающегося русского мыслителя Георгия Петровича Федотова. На обсуждение была вынесена тема «Россия и свобода» – одна из центральных в его творчестве. В дискуссии участвовали Алексей Кара-Мурза, Ольга Жукова, Владимир Кантор, Вадим Межуев, Юрий Афанасьев, Аркадий Липкин и другие эксперты. Вел обсуждение вице-президент «Либеральной миссии» Игорь Клямкин.

Игорь Клямкин:
Сегодня мы будем вспоминать Георгия Петровича Федотова, разговор о котором приурочен к 125-летию со дня его рождения. Надеюсь, что наши докладчики, представляющие Фонд «Русское либеральное наследие», не будут злоупотреблять мемориальной стороной дела, а сосредоточатся на значении Федотова для современности. Чем Федотов может помочь нам в понимании России, ее прошлого, настоящего и возможного будущего?  

Это тем более интересно, что Федотов, по моим наблюдениям, один из самых цитируемых русских мыслителей первой половины ХХ века. Возможно, потому, что его творчество связано с тем концептуальным поворотом, который произошел в исследованиях России после октября 1917 года. Не Федотов был его инициатором, но у Георгия Петровича поворот этот получил одно из самых ярких своих проявлений. А именно - поворот к анализу культуры, который созвучен  тем поискам и подходам, которые характерны для постсоветского времени.

Правда,  в последние годы общественный интерес к Федотову, по-моему, падает.  Даже в дискуссиях об интеллигенции, в изучении которой его вклад столь велик, ему уделяется все меньше внимания. В академической среде интерес к нему сохраняется, но из публицистики его имя практически исчезает. И я хочу, чтобы докладчики ввели нас в ту проблематику, которой занимался Федотов, и показали ее актуальность, которая у меня лично сомнений не вызывает.

Прежде всего, я имею в виду федотовский анализ русской истории. Ведь все свои конкретные сюжеты Георгий Петрович рассматривал исторически. При этом его интересовали практически все периоды – и киевский, и московский, и петербургский, и советский, и даже будущий постсоветский. И нам важно осознать, насколько его подходы сохраняют актуальность, учитывая в том числе и наш постсоветский опыт, которого у Федотова не было.

Основной доклад сделает сегодня Алексей Алексеевич Кара-Мурза. Потом выступят два его содокладчика – Ольга Анатольевна Жукова и Владимир Карлович Кантор. А потом, как всегда, свободная дискуссия. Алексей Алексеевич, пожалуйста.

Алексей Кара-Мурза (президент Фонда «Русское либеральное наследие»):
«Беда России, по Федотову, в том, что политика в ней съедает культуру»
Наверное, многим присутствующим хорошо известно, что Фонд «Либеральная миссия» выпустил уже двумя изданиями (в 2003 и 2007 годах) фундаментальную антологию о русских либералах. И когда я писал для этой книги биографию Георгия Петровича Федотова, я предпослал ей в виде эпиграфа фразу из одной его знаменитой статьи: «Духовное спасение Россиизаключается в возрождении потребности в свободе». На мой взгляд, эта мысль и глубока, и актуальна. Согласно Федотову, проблема России не только в том, что здесь свобода очень часто подавляется силой. Проблема России еще и в том, что в ней подавлена  сама потребность всвободе. Так что тема нашего Круглого стола «Россия и свобода» сразу вводит нас  в одну из центральных проблем творчества Федотова. Человека, который по ходу исследования именно проблематики свободы проделал сложнейший путь от атеистического марксизма сначала к христианскому социализму, а потом к христианскому либерализму.

Коротко напомню биографию Георгия Петровича. Он  родился 13 октября (по новому стилю) 1886 г. в Саратове в семье крупного чиновника. Санкт-Петербургский Технологический институт, в котором Федотов начинал учиться, он не окончил, так как за участие в революционных кружках был в 1905 г. арестован, а потом выслан из страны. В Германии Федотов изучает историю в Берлинском и Йенском университетах. Там же, в Германии, он оказывается под влиянием христианской гуманистической философии и постепенно отходит от марксистского материализма.

Осенью 1908-го Федотов возвращается в Россию и поступает на историко-филологический факультет Петербургского университета. Здесь  он попадает в круг выдающегося педагога-просветителя, убежденного европеиста и либерала Ивана Михайловича Гревса, вырастившего целую плеяду крупных историков и культурологов, среди которых такие корифеи русской мысли, как Лев Карсавин и Владимир Вейдле. Увлекшись, благодаря Гревсу, проблемами европейского средневековья, Федотов хочет уйти от политики. Но сама политика его «не отпускает». Он продолжает оставаться под надзором полиции и после нескольких обысков, опасаясь ареста, уезжает по подложному паспорту в Италию. Там он работает в библиотеках Рима и Флоренции, зарабатывая на жизнь частными уроками в семьях богатых русских. В своем четырехтомнике «Россия и Италия» я провожу своеобразное расследование о пребывании Федотова в этой стране, позволившее мне лучше понять истоки того огромного заряда свободомыслия, который он получил, изучая европейскую культуру.

Вернувшись в Россию, Георгий Петрович все-таки сдает университетские экзамены. А потом началась         Первая мировая война, которую Федотов воспринял как совместную борьбу россиян за свободу в союзе с западными демократиями. Февральская революция 1917 г. была встречена им без восторга: он предчувствовал, что русская демократия слишком хрупка и бессильна перед натиском разрушительных антикультурных сил. И предчувствие его не обмануло.   

После большевистского переворота Федотов уезжает в родной Саратов, где становится профессором кафедры средневековой истории. Вскоре, однако, он вынужден был покинуть университет из-за своего демонстративного отказа посещать собрания, ходить на демонстрации и соблюдать другие разновидности советской обрядности. В 1925-м он получает французскую визу и выезжает сначала в Берлин, а затем в Париж.

Уже первые статьи-эссе Федотова («Три столицы» и «Трагедия интеллигенции»), опубликованные в 1926 г., получили широкую известность в литературно-политических кругах русской эмиграции. На молодого автора обратила внимание редакция крупнейшего эмигрантского журнала «Современные записки». В нем Федотов потом многократно печатался, снискав себе славу «первого публициста эмиграции», «Герцена нового времени».

С 1926 по 1940 год Георгий Петрович преподавал историю Западной церкви и латинский язык в парижском Богословском институте. В этот период он издал во Франции серию монографий по истории русской православной церкви, принесших ему европейскую известность. После оккупации Парижа немцами он перебирается на юг Франции, где арестовывается за нелегальный переход демаркационной линии. Однако при  содействии друзей-американцев Федотову удалось получить визу в США, в которые он добирается сложнейшим путем через Бразилию, Сенегал, Марокко, Испанию, Кубу и Бермуды. В сентябре 1941-го он, наконец, оказывается в Нью-Йорке.

В Америке Георгий Петрович некоторое время работал при Йельском университете в Нью-Хэйвене, пользуясь стипендией Бахметьевского фонда; затем стал профессором православной Богословской академии Св.Владимира в Нью-Йорке. 1 сентября 1951 г. Георгий Петрович Федотов скончался в возрасте 65 лет в госпитале города Бэкон, штат Нью-Джерси, и там же был похоронен на православном кладбище. Так что этой осенью мы отмечаем еще и 60-летие со дня смерти Федотова.

Эта выдающаяся фигура русской эмиграции очень поздно пришла в новую Россию. Некоторые из нас, конечно, знали Федотова, работая в спецхранах ведущих российских библиотек, но знали не очень хорошо. Я помню, как во время стажировки в Париже в 1990 г. мне было разрешено бесплатно «ксерить» там тексты русских эмигрантов. Я привез с собой большой чемодан ксероксов практически всего Федотова (ну и не только его, естественно), после чего я и мои сотрудники буквально жили этим несколько месяцев. Только в 1992-м у нас в Питере вышел двухтомник Федотова  «Судьба и грехи России» (тиражом 50 тыс. экз.), и тогда пошла мода на Федотова. Но потом она куда-то ушла. Судя по всему, выражаясь словами самого Георгия Петровича, потребность в Федотове ушла вместе с потребностью в свободе. Сейчас с огромным трудом заканчивается издание 12-томного Полного собрания сочинений этого мыслителя. За исключением очень узкого круга специалистов, потребности в нем я не замечаю. Издание начинали двухтысячным тиражом, а заканчивают вдвое меньшим.

Несмотря на то, что основные свои работы Федотов написал в эмиграции, мне кажется, что его культурно-политическое кредо, которому он оставался верен всю жизнь,  было сформулировано им еще на родине. В марте 1918 г. в Петрограде вышел первый номер полуподпольного религиозного журнала «Свободные голоса». Именно там появилась небольшая, но программная по своему замыслу статья 31-летнего Георгия Федотова «Лицо России». В ней христианин Федотов обозначил свою принципиальную философско-историческую идею.  Он полагал, что благополучие и величие нации создаются не там, где народ получает политическое право свободно ненавидеть свое государство (такие образования долго не живут -  ненависть их убивает), но там, где появляются возможность и право свободно и личностно, а не под давлением и «коллективно», любить свою историю и свою культуру. Автор статьи верил, что история и культура России достойны свободной, преданной и надежно охраняющей цивилизацию Любви, давая для нее богатейшую основу. Однако,  «чтобы быть живой и действенной, любовь должна быть личной. Но что способно породить такую свободную жертвенную Любовь, скрепляющую государственную целостность? – Только свободное же ощущение сопричастности к великой Культуре».

Вот этого «культурного иммунитета», удерживающего от соблазнов политического радикализма при отсутствии «ощущения сопричастности к великой культуре», и не выработалось в достаточной мере в России накануне мировой войны и революции. «Еще недавно мы верили, что Россия страшно бедна культурно, какое-то дикое, девственное поле, - отмечает Федотов. - Нужно было... чтобы алчные до экзотических впечатлений пилигримы потянулись с Запада изучать русскую красоту, быт, древность, музыку, и лишь тогда мы огляделись вокруг нас. И что же? Россия - не нищая, а насыщенная тысячелетней культурой страна - предстала взорам».  Сам Федотов счастливым образом сумел выработать в себе этот «культурный иммунитет» перед угрозами и искушениями политики. Став в ранней молодости политическим изгнанником, он сознательно пестовал в себе не чувство политической обиды и мести (как, увы, сотни и тысячи его соотечественников), а именно «чувство культуры» и, в первую очередь, культуры русской.

Однако благотворный процесс возвращения к культурным истокам  был, согласно Федотову, далек от завершения и насильственно прерван войной, а потом и революцией. Беда России: политика съедает культуру. Потом он даст классическое определение тоталитаризма: тоталитаризм – это строй, где политика полностью съела культуру. Отсюда понятна и задача, которую ставил перед собой Федотов. Воспитанный в культуроцентричной «традиции Гревса», он, выражаясь словами его младшего друга и ученика Юрия Иваска, стал впоследствии тем русским мыслителем, который в двадцатом столетии сумел воссоединить и  сделать непротиворечиво-органичной русскую культуру, продуктивно совместив философско-исторические интуиции русского европеизма и русского самобытничества: «Он -  Герцен, ставший христианином; он  -  Хомяков, опять вернувшийся на Запад...».

Согласно общей философско-исторической концепции Федотова, развитие России происходило в условиях острого соперничества по меньшей мере трех тенденций: самодержавно-деспотической, антигосударственно-нигилистической и творческо-европеистской. Только победа этой третьей, европейской культуроцентричной тенденции открывала перед Россией перспективу свободного и полного развития. Но «судьба, увы, сулила иное»,  констатировал Федотов. Изучению причин крушения российской европейской культуры, анализу истоков большевистского варварства и поиску путей освобождения России и посвящена главным образом политическая публицистика Георгия Петровича.

Петровские реформы, по мысли Федотова, дали новый импульс российскому европеизму. Творческий потенциал этого реформаторства мог двинуть Россию не по пути банального подражательства Европе, а в направлении творческого развития именно «культурной идеи Европы». «Петровская реформа,писал Федотов в «Письмах о русской культуре» (1938),действительно вывела Россию на мировые просторы… и создала породу русских европейцев». И эта русская европейскость, по мысли Федотова,   вовсе не отрицает «старую русскость».

В противоположность вульгарным «западникам» (это понятие, в отличие от «европеистов», носит у Федотова негативный оттенок) -скептикам, циникам, а  порой и откровенным русофобам, в которых петровское «открытие Европы» лишь закрепило неверие в собственную страну, -  русские европейцы, напротив, не утеряли ни связи с отечеством, ни силы национального характера. «В каждом городе, в каждом уезде остались следы этих культурных подвижников… Это они не давали России застыть и замерзнуть, когда сверху старались превратить ее в холодильник, а снизу в костер». Именно эта плодотворная связка «старых» и «новых» русских, патриотов-москвичей и патриотов-европеистов, могла сформировать тип творческой русской элиты, способной, по мысли Федотова, обеспечить для России рывок в экономике, политике, культуре. Но, к  несчастью для  страны, человеческий тип «русского европейца» не успел достаточно развиться и не получил надежного политического представительства, а потому проиграл двум другим национальным типам, принципиально антикультурным и, в сущности, антинациональным — реакционеру-охранителю и разрушителю-нигилисту.

Основная вина за большевистскую революцию, согласно Федотову, лежит на парализовавшем творческий потенциал общества российском самодержавии. «Разве наше поколение не расплачивается сейчас за грехи древней Москвы? - спрашивал он в статье «Правда побежденных» (1933). -Разве деспотизм преемников Калиты, уничтоживший и самоуправление уделов, и вольных городов, подавивший независимость боярства и Церкви, -не привел к склерозу социального тела Империи, к бессилию средних классов и к черносотенному стилю народной большевистской революции?».

В периоды стабильного развития глубинные пороки русской элиты - как консервативной, явно вырождающейся в тупую реакцию, так и оппозиционной, тяготеющей к антигосударственному нигилизму, - еще не были фатально губительны для страны.  Но в начале XX века, в период обострения внешних и внутренних вызовов и угроз, общая порочность национальной элиты оказалась роковой.

Исследование причин трагедии России, в которой  борьба за человеческую свободу породила в конечном итоге многократное умножение рабства, привело христианина Федотова к необходимости глубинного анализа самого понятия «свобода». Вопреки известному изречению Ж.-Ж. Руссо о том, что «человек рождается свободным, а умирает в оковах», Федотов, напротив, полагал, что «свобода есть поздний и тонкий цветок человеческой культуры». И это, по его мнению, «нисколько не уменьшает ее ценности. Не только потому, что самое драгоценное — редко и хрупко. Человек становится вполне человеком только в процессе культуры, и лишь в ней, на ее вершинах, находят свое выражение его самые высокие стремления и возможности».

Впрочем, отмечает Федотов, само по себе богатство культуры не гарантирует произрастание в ней свободы: «Даже в мире культуры свобода является редким и поздним гостем... Культуры могут поражать нас своей грандиозностью, пленять утонченностью, изумлять сложностью и разумностью социальных учреждений, даже глубиной религии и мысли, но... мы не найдем (в них.А.К.) свободы как основы общественной мысли». Как сама культура - «исключение на фоне природной жизни», так и свобода - «исключение в цепи великих культур». Свобода появляется как результат культурного творчества особого рода. Она приходит не тогда, когда порядок подтачивается и разрушается, а, наоборот, тогда, когда укрепляется новый порядок -«утверждение границ для власти государства, которые определяются неотъемлемыми правами личности».

Все виды свободы, согласно Федотову, могут быть сведены к двум основным началам. «Главное и самое ценное содержание свободы» -  это «свобода убеждения -  религиозного, морального, научного, политического, и его публичного выражения». С другой стороны, «целая группа свобод защищает личность от произвола государства независимо от вопросов совести и мысли: свобода от произвольного ареста и наказания, от оскорбления, грабежа и насилия со стороны органов власти...». Федотов называет эти две группы «свободой духа» и «свободой тела», убедительно показывая, что первая (и, по его мнению, фундаментальная) зарождается внутри христианской культуры средневековья, в то время как вторая -  в результате политической борьбы нового и новейшего времени.

Итак, свобода, будучи феноменом развитой (и при этом христианской) культуры, не способна стать легкой добычей «голой», этически выхолощенной демагогической политики. Более того, при своем зарождении правовая свобода всегда оказывается свободой для немногих — иной она и не может быть. Человеческая свобода рождается как привилегия, подобно всем другим плодам высокой культуры.

Драма России заключалась в том, что она во многом была воспитана в восточной деспотической традиции. Когда все, включая и формально элитарные слои,  равны и беззащитны перед лицом деспота, подданные ни за что не соглашаются со «свободой для немногих, хотя бы на время». В таком случае «они желают ее для всех или ни для кого. И потому получают "ни для кого". Им больше нравится царская Москва, чем шляхетская Польша. Они негодуют на замысел верховников, на классовый эгоизм либералов. И в результате на месте дворянской России - Империя Сталина».

Верный своей культурно-исторической концепции, Федотов и в эмиграции продолжал делать ставку на постепенное накопление в оставшейся далеко России творческо-европейского культурного потенциала. Разумеется, восстановление его на родине, подвергшейся небывалой деевропеизации и массовому геноциду культурных слоев, представлялось ему делом долгим и трудным. Потому что, по мнению Федотова, при большевиках в России  произошла тотальная победа политических отношений над отношениями свободного культурного сотворчества. «”Свободная профессия” стало каторжным клеймом в России… Россия кишит полуинтеллигенцией, полузнайками… Старые человеческие запасы иссякают…».    

Сознательная девальвация русской культуры обрела в Советской России статус государственной политики, способом выживания режима. Федотов считал, что большевиков интересует только власть как таковая, а заодно и материальные ценности, как объект властного вожделения и, с другой стороны, опора той же власти: «Большевики, ревнивые к военным и финансовым основам своей власти, совершенно не заинтересованы в защите русской культуры». В свою очередь, культурная опустошенность советского режима, этический релятивизм его верхушки делают его (как ранее императорский режим, подвергшийся аналогичному культурному вырождению) крайне неустойчивым. Обвал этой конструкции, полагает Федотов,  лишь вопрос времени.  Вопрос, однако, и в том, что может прийти ей на смену.

«Проблемы будущей России» состояли для Федотова не только в том, что большевики оставят после себя культурную пустыню. Они  еще и в том, что среди радикальных противников сталинизма он слишком часто встречал тот же самый антикультурный человеческий тип, который ранее, обрядившись в марксистские одежды, и привел Россию к катастрофе: «Дух ленинского имморализма оживает в стане реакции… В стане контрреволюции происходит настоящий процесс обольшевичения… Люди убеждены, что низость или жестокость средств является прямой гарантией успеха… Так растут у пня поваленного Белого движения ядовитые грибы новой всероссийской Чеки».

Федотов понимал психологическую подоснову реваншистских настроений, но категорически не мог принять их. «Гражданская война, - писал он, -  во многих из нас воспитала политический цинизм, доходящий иногда до полного отрицания всякой связи между политикой и моралью. Крушение "белой мечты" могло только обострить горечь озлобленных душ. Политический макиавеллизм легко развивается на чувстве бессилия и горечи поражений».

Георгий Петрович очень опасался людей, которые, не понимая греховности революции как таковой, мечтали лишь о «реставрации». По его мнению, постбольшевистское русское сознание должно быть в первую очередь христианским, т.е. «прежде всего исполнено ужаса перед революцией, как своим грехом, грехом своего народа». Те же, кто мечтает просто о «переключении революционной энергии», стремятся лишь к «переворачиванию политики»: «та ярость, та одержимость злобы, которые сегодня направлены на построение классового и безбожного интернационала, завтра будут направлены на созидание национальной и православной России». «Какой кошмар! — восклицает Федотов. — Рука, убивающая сегодня кулаков и буржуев, завтра будет убивать евреев и инородцев. А черная человеческая душа останется такой же, как была: нет, станет еще чернее...». И самое страшное, полагает Федотов, что   «в этой перспективе нет ничего невозможного. Ненависть, больная и ослепляющая, как и мания преследования, легко могут изменить свой объект. Народ, который за несколько лет до революции, избивал социалистов, стал избивать буржуев, - оставшись в сущности самим собой».

Доминирование в России человеческого типа, лишенного всякого «чувства культуры», — многовековая болезнь России, наследуемая все новыми и новыми режимами, формально различными, с виду чуть ли не антагонистичными, но в сущности своей однородными. Поэтому нейтрализации и устранения требует не столько  конкретный режим, сколько сама психотипическая,  антикультурная по своей природе подоснова русской власти. «Мы объявляем беспощадную борьбу доктринерам и максималистам, чьим бы именем они не прикрывались, — писал Федотов. — Пора перестать сумасшедшим управлять Россией». 

Не видя в ближайшей перспективе серьезных политических альтернатив советскому режиму (альтернатива, по его мнению, вообще не может быть чисто политической), Георгий Петрович в конце жизни радовался любому известию о возрождении на родине классической русской культуры. «Среди тьмы русской жизни, среди казней, предательства, лжи, окутывающей все густой, непроницаемой пеленой, одна мысль сейчас утешает, дает надежду: в России читают Пушкина»,писал Федотов в 1937 г., в год столетия со дня гибели поэта. —Совершается преодоление классового сознания; в рабочем, в крестьянине родился человек, и Пушкин стоит у купели крестным отцом».

Поздний Федотов надеялся на то, что классическая русская культура, русская литература прежде всего, помогут гуманизации национального сознания. В возвращении к гуманистической культуре ему виделся некоторый аналог духовной, религиозной реформации. Был ли Федотов наивен или, напротив, оказался одним из русских пророков ХХ века, как полагают некоторые,  – это, по-моему, и было бы полезно обсудить в ходе нашей сегодняшней дискуссии.      

 

Игорь Клямкин:
Спасибо, Алексей Алексеевич. У меня есть два соображения, которые, может быть, полезно было бы учесть в процессе обсуждения.

Первое из них касается ментально-культурной трансформации, которая должна предшествовать трансформации политической и любой другой. Но как быть, если весь строй жизни  препятствует в России формированию и утверждению нового для нее массового человеческого типа? У Федотова, по-моему, нет ответа на этот вопрос, который остается вопросом и сегодня. Поэтому в России до сих пор говорят о фатальной воспроизводстве старой ментальности, которое будет продолжаться и впредь. Этот тезис сближает радикальных либералов и с нашими традиционалистами, и с тем, что говорят кремлевские пропагандисты.

Второе мое соображение относительно того, что Федотов видел в истории и культуре России какие-то предпосылки европеизма. Да, видел, имея в виду христианство. И, прежде всего, в киевском периоде. Но он же говорил и о том, что христианство, пришедшее на Русь, пришло на нее отгороженным от античности, что изначально отличало русскую христианскую культуру не только от западноевропейской, но и от византийской. Георгий Петрович видел в этом проблему, и нам, обсуждая его наследие, тоже не стоило бы ее игнорировать.

Слово Ольге Анатольевне Жуковой.

Ольга Жукова (профессор кафедры культурологии Московского педагогического государственного университета):
«Федотов видел  шанс России обрести свободу на основе собственного культурного и религиозного предания»
Жанр моего выступления - это, скорее, не доклад, а  проблематизированная реплика, своего рода заметки философа и культуролога на полях трудов историософа и политического культуролога Федотова. Мне кажется, самая главная трудность в оценке судьбы и творческого пути этого мыслителя связана с установлением его либеральной идентичности. Можем ли мы воспринимать его как носителя и выразителя либеральной традиции?

По моему убеждению, мировоззренческая и идейная эволюция Георгия Петровича свидетельствует в пользу той версии, что это либерал, причем в культурном смысле слова. Федотов -  христианский либерал. И чем сильнее выражен в его трудах концепт культуры, тем ближе он к христианской либеральной позиции.

В отличие от многих представителей русской интеллигенции с их  идейными крайностями и метаниями,  Георгия Петровича спасла именно мощная интуиция культуры. И не случайно упоминавшийся Алексеем Алексеевичем Юрий Иваск потом говорил, что все дело Георгия Петровича - дело всей его жизни - заключалось в оправдании культуры. Как здесь не вспомнить и Петра Бергнардовича Струве, который сетовал по поводу русских интеллектуалов, отвергавших идею культуры то во имя мужика, то во имя Бога. А Георгий Петрович остановился на этой идее культуры и попытался посмотреть, как она произрастает из общего корня христианской цивилизации.

На мой взгляд, Федотов, как историк и философ, безусловно, актуален и интересен тем, что начинает пересматривать политические и ментальные стереотипы российской культурной истории. Исследовательская перспектива, заданная им в изучении отечественной истории, и его собственный опыт борьбы за Россию и свободу в России не вполне еще оценены. Здесь уже было сказано, что его популярность на волне спада. Персоны русского религиозно-философского ренессанса - Булгаков, Бердяев - безусловно, опережают его по популярности. Как представляется, наследие Федотова как историософа и политического мыслителя еще не освоено.

Для самого Федотова изучение России и философская критика ее исторического опыта была программой работы над национальным сознанием, о чем он определенно говорит в своей статье «Изучение России». В подобной критике исторического русского пути Федотов видел суд,  буквально понимая слово «критика» именно как суд.  Суд России над собой. И в этом трезвом покаянии - утверждение ее христианского самосознания. Вот его высказывание: «В служении истине крест Христов требуетсамоотречения, т.е. постоянной готовности к отказу от заблуждений». 

Приведенная цитата - из работы «Православие и историческая критика». Собственно, в этой работе создаются методологические основания подобной критики культурного христианского предания, которая приводит Федотова к масштабному замыслу, реализованному в его трудах  «Святые Древней Руси» и «Русская религиозность».  По сути дела, это род интеллектуального покаяния и подлинно христианская установка религиозной  мысли. Это критика культуры, которой Федотов  не убоялся.

Общим выводом, к которому пришел Георгий Петрович в ходе исследований русской культурной истории,  может быть выражен  блестящей фразой из его  известной статьи 1943 года – статьи «Новое отечество». Смысл этой фразы в том, что все тысячелетие своей истории Россия искала национальное равновесие между государством и культурой и -  не нашла его. Вывод,  более напоминающий приговор. А в другой программной статье «Судьба империй»  возникает образ русской литературы как совести мира, который противопоставляется образу государства как пугала для свободы народов. В то же время Федотов не склонен рассматривать государство как исчадье ада, потому что за государством он закрепляет функцию отечества, метафорически растолковывая границы между отечеством и родиной.

Отечество – это рациональная государственная структура, которая обеспечивает основания для справедливого порядка и справедливого существования людей. А к Родине отходит эмоциональное начало, которое больше связано с почвой, родом, племенем. Это то самое начало, которое взращивает национальную культуру. И первое (отцовское), и второе (материнское) выражения национальной культуры для Федотова, безусловно, важны. Но они ему даже в их совокупности не кажутся достаточными, в чем как раз и проявляет себя его христианская либеральная позиция. Ни материнское, ни отцовское начало не исчерпывает для философа мира личности. Еще одна дословная цитата: «Никогда им не вместить полнотудуха, не заменить личной, сверхорганической и сверхрациональной жизни и ее условия – свободы». 

В каком же смысловом ряду, в какой ценностной системе возникает понятие свободы у Федотова? Конечно, в смысловом и ценностном контексте  христианской традиции. Более того, в статье «Рождение свободы» Георгий Петрович аргументировано доказывает, что  наша свобода, как мы ее понимаем в европоцентристской модели, - это «поздний и тонкий цветоккультуры», который возникает только в одной цивилизации - христианской. Алексей Алексеевич на это высказывание уже ссылался, а я ссылаюсь повторно, потому что оно очень важно.

Действительно, именно эта цивилизация допустила секуляризацию, приняв и поняв религиозный концепт свободы, онтологическую формулу христианства, согласно которой где дух Господень – там свобода. И она нашла этому концепту адекватные политические формы. Наша свобода,  говорит Федотов, имея в виду Россию, все еще не обеспечена Грецией, но обеспечена культурным развитием христианской Западной Европы в двух ипостасях. Первая ипостась – это свобода духа, т.е. свобода религиозных, политических, эстетических, моральных убеждений. И вторая - свобода тела,  включающая неприкосновенность личности, собственности, личного пространства жизни. Речь идет в данном случае о тех границах, которые обеспечивают сохранность человека и гарантируют его от произвола власти.

Но самая главная христианская интуиция Федотова заключается в утверждении иерархии ценностей. Он говорит о том, что свобода без религиозно нагруженного смысла умирает: «Любая ценность вне ценностисвятого духа становится разрушительным началом». Самым важным и определяющим в европейской христианской традиции для Федотова является идеал Христа, взошедшего на крест. «Христос, взошедший на крест длятого, чтобы спасти человека в свободе»,- вот что для Федотова превыше всего. Свобода им понималась как абсолютная ценность личности, т.е. души, и свобода выбора пути, т.е. самоопределения по отношению к добру и злу. И вот почему для него современная культура, которая вычеркивает метафизический план из своего бытия, должна вернуться к исходному духовно-религиозному смыслу свободы; у Федотова возникает даже такая интересная формулировка, как религия личности и свободы.

Георгий Петрович потому и предпринимает свою грандиозную критически заостренную реконструкцию культурной истории Руси и России, чтобы отыскать в ней подлинные ростки свободы, как она понимается  в общехристианском европейском предании.  По мысли Федотова, на Руси, как и в Европе,  свобода рождалась в культуре, но если в Европе пространство свободы постепенно расширялось, то в  России путь был противоположным - от свободы к рабству. Одну из типологических моделей такого рабства Федотов связывает с Московской Русью, с византийско-татарским типом деспотизма, когда московский царь царствовал над рабами и не чувствовал себя связанным законом. Вторая же модель обнаруживается им в Российской империи, когда рабство диктовалось не капризом властителей, а новым национальным заданием – созданием Империи на скудном экономическом базисе, что требовало бесконечного принуждения и перенапряжения сил.

Так есть ли все же у России шанс обрести свободу на основе собственного культурного и религиозного предания? Для Федотова ответ очевиден – он говорит утвердительное «да». Он видит и, более того, определяет задачу построения будущей христианской либеральной модели России через возвращение в традицию русской культуры, а через нее, как он говорит, и русского христианства, не снимая задачи интеллектуального самопокаяния. Не горделивое спасение мира должно стать делом России, а «служение своему призванию, не мессианство, а миссия, путь творческого покаяния, трудовой трезвости, переоценки, перестройки всей жизни. Вот  путь России – наш общий путь».

Как мне представляется, своим опытом исторической критики Федотов обозначает предельно трудный, но возможный русский путь в Европу с ее христианским универсализмом, т.е. путь синтеза либеральных принципов и  национальной культуры на основе религиозно понятой свободы. Что должно стать здесь мерилом? Мерилом должна стать ценностная триада, которая моделирует европейский мир, – личностность, универсализм и свобода.

Критическая методология, которую предлагает Федотов, позволяет нам сегодня разграничить очень часто налагаемые друг на друга понятия, из-за которых происходит и методологическая, и мировоззренческая путаница. Я имею в виду понятия традиции и традиционализма. Традиция – это то, что дóлжно сохранять, а традиционализм – это рутинизация, это то смешение социального порядка с варварством, от которого Россия должна освободиться. И при этом помнить, что нация есть результат совпадения двух величин – культуры и государства.

Любая версия национального сознания может быть и великой ценностью, и в то же время опасностью, если произойдет очередная подмена понятий в ценностной системе, если любые срединные понятия культуры выпадут из горизонта свободы и перестанут пребывать в духе и истине. А это уже катастрофа. Так Федотов рассуждает о судьбах всяческих национализмов.

Игорь Клямкин:
Спасибо, Ольга Анатольевна. Я в вашем выступлении – впрочем, как и в творчестве Федотова – улавливаю проблему, которой, может быть, тоже стоило бы  в ходе дискуссии коснуться. С одной стороны, есть федотовский тезис о том, что свобода вырастает из культуры, и русская культура предоставляет для этого какие-то возможности, содержит какой-то потенциал. А с другой стороны, есть и воспроизведенный вами, а до вас Кара-Мурзой  тезис того же Федотова о  «свободе тела» и «свободе духа». Но если «свободу тела» мы все еще обрести не в состоянии, то это, согласно федотовской логике, потому, что для этого нам недостает «свободы духа». И как такое положение вещей сочетается с утверждением о потенциале свободы в русской культуре?  Мне кажется, что здесь в наследии Федотова можно найти не столько ответ, сколько проблему, и хорошо бы ее обсудить.

Следующий – Владимир Карлович Кантор.

Владимир Кантор (профессор Высшей школы экономики):
«Для Федотова не было принципиальной разницы между коммунизмом и фашизмом»
Я хотел бы говорить на тему «Федотов и фашизм». В каком-то смысле это тоже тема свободы. Ибо фашизм – это социально-духовная структура, которая полностью элиминирует человеческую свободу, причем не только духовную, но даже бытовую. И случился он на пространстве христианского ареала от Португалии до Дальнего Востока.

О Георгии Петровиче Федотове я писал не раз, он из тех русских мыслителей, что заинтересовал меня давно, и в конце советского периода за такой интерес я чуть было не попал в известное заведение на Лубянке. Это мыслитель, читать которого важно для понимания России и вчерашней, и сегодняшней. Но - не только России. Федотов важен и для понимания западной Европы, ее судьбы. Не случайно, он начинал свою научную деятельность с текстов об Августине и Абеляре. Это тот контекст, который определяет его взгляд на современность, дает ему оптическую и мыслительную перспективу, умение видеть поверх барьеров,  понимание шанса на преодоление или изживания зла.

В свое время я писал о столкновении Федотова с русским эмигрантским богословием в Парижском богословском институте, когда его хотели изгнать оттуда за самостоятельность мысли. За него заступились два человека: Бердяев и мать Мария. Эту статью под названием «Философия национальной самокритики» я писал в связи с публикацией письма Франка, которое обнаружил в нью-йоркском архиве. «Вы, - писал Франк Федотову, -  обрели право быть причисленным к очень небольшой группе подлинно честных, нравственно трезвых, независимо мыслящих русских умов, как Чаадаев, Герцен, Вл. Соловьев (я лично сюда присоединяю и Струве. – В.К.), знающих, что единственный путь спасения лежит через любовь к истине, как бы горька она ни была. Роковая судьба таких умов – вызывать против себя «возмущение», которое есть не что иное, как обида людей, которым напомнили об их грехах или приятные иллюзии которых разрушены. <…> Характерно, что Вл. Соловьев в своей борьбе с этой национальнойсамовлюбленностью не имел ни одного последователя».

Франк имеет в виду то, что постоянная критика Соловьевым национализма не была в России воспринята. И это правда. Для Федотова же эта тема стала одной из важнейших. В одном из последних номеров «Вопросов философии» (2011, №10) опубликована статья Георгия Петровича о национализме, подготовленная С. Бычковым. Национализм был для него главным врагом, так как именно в нем видел он истоки фашизма, истоки тоталитаризма. «Есть, - писал Федотов, - доля правды в утверждении, чтонационализм становится мировой опасностью лишь в фашистском, тоталитарном государстве. <…> Но сам фашизм является скорее порождением националистической горячки, чем ее отцом». 

У Федотова был круг друзей, с которыми он работал, - прежде всего, это те, с кем он сотрудничал в журнале  «Новый Град». Это Федор Степун, это мать Мария. Я, кстати, нашел в архивах и опубликовал в тех же «Вопросах философии» довольно любопытную переписку Федотова и Степуна. То, о чем Федотов высказывался, было кредо группы «Нового Града», оно вырабатывалось всеми (Степун, Бунаков-Фондаминский, Федотов, мать Мария), но наиболее ярко прозвучало под пером Георгия Петровича.

Их положение среди эмигрантов из большевистской России - подыгрывавших большевикам евразийцев, ничему не научившихся оголтелых монархистов, винивших в российской катастрофе прежде всего Европу, - было, быть может, особенно сложным. А в их любимой Европе наступал на демократию фашизм. В передовой статье первого номера «Нового Града» (1931) Федотов писал: «Уже репетируются грандиозные спектакли уничтожения городов газовыми и воздушными атаками. Народы вооружаются под убаюкивающие речи о мире дипломатов и филантропов. Все знают, что в будущей войне будут истребляться не армии, а народы. Женщины и дети теряют свою привилегию на жизнь. Разрушение материальных очагов и памятников культуры будет первою целью войны. <...> Путешествие по мирной Европе стало труднее, чем в средние века. "Европейский концерт", "республика ученых" и "corpus christianum" кажутся разрушенными до основания. <...> В Европе насилие, - в России кровавый террор. В Европе покушения на свободу, - в России каторжная тюрьма для всех. <...> Против фашизма и коммунизма мы защищаем вечную правду личности и ее свободы - прежде всего свободы духа».

В 1931 году он еще разделяет фашизм и коммунизм. Для него это совершенно разные структуры. Примерно ту же позицию в то время  занимает и  Степун, который пишет, что большевизм – это идея всемирности, которая всех подкупает, а фашизм – это национализм: «В большевизме естьвсемирность и потому острый соблазн для народов всех материков. Ничего подобного в национал-социализме нет. Кого кроме немцев может увлечь идея превосходства германской расы над остальными». Но вскоре  становится понятным, особенно после прихода Гитлера к власти, что фашизм тоже может претендовать на всемирность. И Федотов задается вопросом: а что есть, строго говоря, фашизм?

Прежде всего, он отмечает, что фашизм утверждается в большинстве европейских стран того периода. Это Италия, это Германия, это Испания, Болгария, Португалия, Румыния…Но это, по Федотову, и ленинско-сталинская Россия. «Имя "фашизм", - пишет он, -создано в Италии и непринимается германскими наци, а тем более коммунистами.Но если согласиться употреблять его в широком смысле, обнимающим хотя бы Италию и Германию вместе, то всякое определение фашизма, которое могло бы быть органически выведено из анализа нового строя этих двух стран, неизбежно покроет все тоталитарные режимы нашего времени. Возьмем политический строй, стольхарактерный для фашизма и небывалый в истории: соединение единоличной диктатуры вождя, единой правящей партии и пассивно-революционного возбуждения масс, непрерывно поддерживаемого аппаратом партии. Эта система создана, конечно, Лениным и воспринята всеми его соперниками-учениками».

Таким образом, принципиальной разницы между фашизмом и коммунизмом для Федотова нет, причем в России первый фашист – это Ленин, а Сталин – его порождение. «За Сталиным и Зиновьевым, за всем разнообразием личных характеристик большевистских вождей, - пишет Федотов, -маячит зловещая фигура Ленина, который воспитал этопоколение, который своим принципиальным, циническим аморализмом, своим отрицанием личной чести, правдивости и достоинства убил в зародыше возможность большевистского благородства. Растил палачей, но не героев. И по образу этих растленных, на все готовых слуг творил новую Россию – рабыню Сталина». 

Итак, что есть фашизм? Это правление одной партии. Это фюрер, который один всем  руководит. Это воля к власти. Это идея как устроитель государства -  то, что потом назвали «идеократией». И это отказ от разума, от самой идеи разума, от рационализма, который, как замечает Федотов, может ошибаться, но иррационализм – это ошибка всегда. В свою очередь,  отказ от разума – это, по Федотову, и отказ от христианства, так как «христианствоосновано на разуме».Если же говорить о фашистском человеческом типе, то и в данном отношении разные формы фашизма абсолютно идентичны. Вскройте череп представителя фаланги, националиста, большевика, пишет Федотов,  и там будет все то же самое – спорт, техника и тот или иной фюрер.

А каково отношение Федотова к антисемитизму? Многие говорят, что в его известной работе «Новое на старые темы», где он рассуждает о еврействе, есть даже элементы антисемитизма. Зная его биографию, я не думаю, что это так. Алексей Алексеевич упомянул о том, что он уехал во время войны в Америку. Но кто его туда вызвал? Его вызвал туда Еврейский рабочий комитет. Была проблема уехать в Америку без виз, и вот Еврейскому рабочему комитету дали разрешение назвать пять-шесть имен людей, которых они приглашают к себе. Среди них был и Федотов. Добирался он до Америки, действительно, с большим трудом. В какой-то момент он попал в Испании в какие-то лагеря, и там чуть было не оказался на каторжных работах. И вытащил его оттуда опять-таки Еврейский рабочий комитет, приславший за ним и другими специальный пароход.

Чем же было для русского европейца Федотова еврейство?  Вот его слова: «Подобно римскому католицизму, подобно (увы, столь хилому)культурному единству "республики ученых", еврейство было одной из немногих сил, которыми держалось единство европейской культуры. Когда какая-либо нация хочет насильственно оборвать все связи, которые соединяют ее с человечеством, она прежде всего находит евреев и мстит им».

Для Федотова любой выход за пределы нации к всеевропейским смыслам в истории Европы был связан либо с еврейством. либо с католицизмом. Католицизм не вызывал у русских эмигрантов неприятия, как у некоторых русских мыслителей XIXвека. Уже прошли они школу Вл. Соловьева и Вяч. Иванова, принявших католицизм. Не забудем и о реалиях времени: подобно тому, как большевики уничтожали православных священников, Гитлер уничтожал священников католических (несмотря на конкордат с папой). Уничтожал почти с тем же рвением, что и евреев. Скажем, в лагере Дахау, который я посетил лет восемь назад, можно прочитать, что там лишились жизни почти четыре тысячи католических священников.

Отторжение фашизма, во всех своих разновидностях попиравшего христианские ценности, вело православного русского мыслителя Федотова - и не только его, но и Франка, и Степуна - к идее надконфессионального христианства. Ход мысли был простой: у нас один, собственно, учитель, одно существо, которому мы поклоняемся - это Христос. А Христос вне конфессий. Когда-то я спросил у отца Александра Меня, как же он, православный священник, мог посетить Римского Папу. Он улыбнулся и ответил: «До Бога наши перегородки не достают». А задолго до отца Александра это же говорил Александр Сергеевич Пушкин:  «Почему Чаадаевсклоняет нас к католицизму, Хомяков к православию, когда есть Христос, который над всеми».Вот оттуда идет надконфессиональность отечественной мысли.

Наблюдая почти всеобщую фашизацию Европы, русские мыслители не могли обойти вниманием и то, что в Советском Союзе она осуществляется от имени марксизма, т.е. учения последовательно интернационалистского. И они говорят о том, что в СССР произошла национализация марксизма, от которого, строго говоря, Советская Россия ушла, перебравшись на националистическую почву. Больше всего эта тема интересовала Степуна, но не обошел ее стороной и Федотов. Он писал, что большевики не могли выкинуть Маркса, но объявили Россию страной, которая проложила путь всему человечеству, т.е. истолковали марксизм националистически, превратив его, по сути, в национал-социализм. Гитлер же, в отличие от советских правителей, вообще забыл о социализме, оставив (и доведя до предела) один лишь национализм.

А альтернативу всему этому, о чем  мои друзья и коллеги уже говорили, Георгий Петрович видел только в христианстве. Другой альтернативы он не видел, да и видеть не мог. Вот Игорь Моисеевич Клямкин  сомневается в том,  можно ли менять ментальность. Наверное, нельзя. А если другого выхода нет?

Игорь Клямкин:
Я не говорил, что ментальность неизменна, как, впрочем, не утверждал и обратного. Я говорил о том, что вижу такую проблему у Федотова, хотя в этих терминах он ее не формулировал. Потому нам, говоря о нем, стоило бы иметь ее в виду.

Владимир Кантор:
Когда-то Владимир Сергеевич Соловьев сказал: «У нас всегда задают вопрос, что делать? Я бы поставил вопрос по-другому – кто делатель?». Вот этот вопрос и есть самый главный, и Федотов ответил на него своей жизнью и своим творчеством, став, на мой взгляд, одним из тех, кто явился некоей вехой на пути развития русской мысли и русской свободы. Мы не можем исправить сегодняшний мир, говорил Мандельштам, но мы можем и должны держать тот духовный уровень, до которого доработалось человечество. Мы, говорил он, выходцы из XIX столетия, заброшенные на страшный материк века XX-го, и мы можем только хранить верность тем духовным идеалам, которые были выработаны в веке предыдущем. И Федотов действительно хранил верность идеалам XIXстолетия. Он абсолютный и законченный христианский гуманист.

Я не очень уверен в правомерности использования по отношению к нему слова «либерал». Сам он называл себя христианским демократом. Другое дело, что в нашем современном понимании то, что Федотов называл христианским демократизмом, очевидно, стало либерализмом, потому что под демократизмом сейчас понимается нечто другое. Во главу угла Георгий Петрович ставил свободу личности, а она сегодня связана с либерализмом. И эти сдвиги в понимании слов надо учитывать, говоря о либерализме Федотова.

Ну а победителями зла в мире сем истинных христиан  назвать трудно. Как говорил Семен Франк, мы с Ним, с Христом, как с вечно гонимым. 

Игорь Клямкин:
Спасибо, Владимир Карлович. В контексте сегодняшних споров о нацизме и сталинизме, о том, разная у них природа или одна и та же, позиция Федотова представляет безусловный интерес. Хотя, конечно, в сегодняшнем контексте связь между этими политическими феноменами и национализмом выглядит не столь однозначно, как в первой половине ХХ века.

Все основные докладчики выступили. Есть ли вопросы к ним?

Юрий Афанасьев:
У меня вопрос к Алексею Алексеевичу Кара-Мурзе. Правильно ли я вас понял, что у Федотова обоснование возможности свободы в России является едва ли не основной его темой? Так ли это? И если так, не могли бы вы назвать какие-то работы или места в каких-то работах, где не просто есть слова «свобода» и «Россия», а где дается аргументированное обоснование возможности свободы в России?

Игорь Клямкин:
Еще вопросы? Давайте зададим сразу все, а потом докладчики ответят. Пожалуйста, Леонид Сергеевич.

Леонид Васильев:
Все выступавшие говорили о том, что у Федотова понимание свободы связано с христианством. А о том, что европейское ее понимание связано еще и с античностью, не говорил никто, даже слово «античность» в выступлениях не прозвучало ни разу. И хотелось бы знать, почему. Потому что этого нет у самого Федотова или потому, что этот сюжет показался не заслуживающим внимания нашим докладчикам?

Григорий Глазков:
У меня три вопроса. Первый - к Ольге Анатольевне Жуковой. Вы говорили, что нация, по Федотову,  это результат соединения культуры и государства. Что имеется в виду? Ведь культура в широком смысле включает в себя и государство, которое тоже есть культурный феномен. Что Федотов понимал под культурой?

Второй мой вопрос – о понятии «свобода». Дело в том, что оно имеет очень разные аспекты, и когда происходит цитирование того же Федотова на эту тему, существует риск вырывания тех или иных слов и фраз из контекста и превращения их просто в политические или какие-то иные лозунги. О чем все-таки у Федотова идет речь, когда он говорит о свободе? Учитывается ли такой ее аспект, как связь ее с законопослушностью, с ответственностью человека? С тем, что формулируется таким непереведенным до сих пор на русский язык выражением, как «ruleoflaw»? У нас его переводят как верховенство закона, но мне кажется, что оно подразумевает еще и законопослушность. Так вот, для меня невозможность перевести это выражение на русский язык неразрывно связано с теми проблемами, которые мы испытываем со свободой в нашей стране. Поэтому хотелось бы лучше понять федотовское толкование свободы.

И еще один  вопрос - про тоталитаризм. Федотов писал свои труды в XXвеке, когда происходило становление «массового общества» - этим понятием  начали пользоваться именно в 30-е годы. И в общем-то, наверное, не надо доказывать, что массовое общество и тоталитаризм являются практически синонимами. По крайней мере, я так считаю. И вопрос мой о том, смотрел ли Федотов на тоталитаризм и массовое общество исторически или рассматривал их исключительно с нравственной и религиозной точек зрения.

Игорь Клямкин:
Господа, вопрос – это предложение с вопросительным знаком на конце и больше ничего. Как Юрий Николаевич и Леонид Сергеевич сделали.

Валентин Гефтер:
Я не очень хорошо знаю наследие Федотова и потому хотел бы уточнить: было ли у него разделение на внутреннюю и внешнюю свободу?

Игорь Клямкин:
Судя по вопросам, даже в этой аудитории Федотов до сих пор серьезного интереса до сих пор не вызывал. Кто еще хочет спросить?

Сергей Магарил:
Здесь говорилось, что Федотов связывал возрождение России с такими процессами, как возврат к русскому православию, нравственное покаяние, возрождение религиозно понятой свободы. Что, на ваш взгляд, этому препятствует? Почему это в России не произошло и не происходит?  

Игорь Клямкин:
Кому адресован вопрос? Ольге Анатольевне?

Сергей Магарил:
Да, прежде всего, Ольге Анатольевне, поскольку у нее это прозвучало наиболее отчетливо.

Игорь Клямкин:
Больше вопросов нет. Докладчики могут отвечать. Кто первый? Алексей Алексеевич, пожалуйста.

Алексей Кара-Мурза:
Спасибо, коллеги, за вопросы. Да, я утверждаю – это мой ответ Юрию Афанасьеву, -  что проблематика свободы в творчестве Федотова – одна из главных, начиная с первой его крупной публикации «Лицо России» 1918 года. В то же время я считаю, что по-настоящему либералом он стал только в последнее десятилетие своей жизни. Некоторые его статьи этого периода стали просто классическими в антологии русского либерализма. Прежде всего, это «Рождение свободы» и «Россия и свобода».  

Я согласен с Владимиром Кантором, что в парижский период у Федотова были скорее общедемократические взгляды. Его друг Федор Степун вообще предпочитал, чтобы их обоих называли «христианскими социалистами» и демократами. Но, с какого-то времени, как  я полагаю,  Федотов стал классическим либералом.

Коллеги спрашивали о том, как он понимал свободу. Сначала отвечу Леониду Сергеевичу Васильеву насчет отношения Федотова к античности.

Во французский период, особенно в 1920-1930 годы он писал о ней много. Напомню его известную фразу о России: «Не захотели читатьЭсхила – читайте теперь Каутского».То есть его понимание свободы включало в себя не только христианство, но и греческую античность. При этом в понимании самого христианства он не сторонник его греческой, византийской версии; в данном отношении Федотов не византинист, а европеист. В истории же Руси он особое значение придает тому периоду ее развития, когда она, по его словам, «заговорила не греческим, а своим собственным русским голосом». И заговорила она этим голосом в киевский период и, прежде всего,  в Новгороде.

Григорий Глазков спрашивал о правовой проблематике у Федотова. Он, разумеется, не правовед, но когда он пишет о свободе, он имеет в виду и ее правовую сторону тоже. Я его слова сегодня зачитывал: свобода – это «утверждение границ для власти государства, которые определяются неотъемлемыми правами личности». То есть правовой аспект в федотовском определении свободы, безусловно, наличествует.

Большой заслугой Федотова-интеллектуала я считаю разграничение в русском культурно-политическом контексте понятий «свобода» и «воля». В статье «Россия и свобода» он дал определение, ставшее в русском либерализме классическим: «Личная свобода немыслима без уважения к чужой свободе; воля — всегда для себя… Воля есть, прежде всего, возможность пожить по своей воле, не стесняясь никакими социальными узами…». Поэтому русская «воля», часто обманчиво принимаемая за подлинную свободу, не страшна для тирании, ибо является лишь ее оборотной стороной: «Воля не противоположна тирании, ибо тиран естьтоже вольное существо…». Поэтому в известной степени борьба за свободу  – это борьба против «воли», в том числе и самодурной воли тирана. 

Относительно отношения Федотова к государству, о чем тоже спрашивал Григорий Глазков. Бывает два разных типа государства. Одно подминает под себя страну, а другое репрезентирует общество как страну. Иначе говоря, государство может быть  самодовлеющим «Левиафаном», а может быть создающимся «снизу». Для Федотова  понимание государства как «Левиафана» чаще всего негативно. С другой стороны, государство как культурный феномен, который является плодом культурного творчества граждан, - это совершенно другое государство, и оно в глазах Федотова желанно и позитивно.

И последнее мое замечание – еще раз вернусь к выступлению Владимира Кантора – о соотношении у Федотова либерализма и демократизма. На мой взгляд, в американский период Федотов является не просто классическим либералом, но в известной степени и  «антидемократом». Не удивляйтесь! Он показывает, что вся демагогия по поводу всеобщего равенства приводит, в конечном счете, к деспотии. Поэтому псевдодемократическая риторика о равенстве его в конце жизни крайне уязвляла. И это дает мне основания настаивать на том, что в последнее десятилетие Федотов в гораздо большей степени был  либералом, чем демократом. 

Юрий Афанасьев:
На мой вопрос вы так и не ответили.  

Алексей Кара-Мурза:
Является ли проблематика свободы у Федотова основной? Да, является основной.

Юрий Афанасьев:
Я не про это спрашивал. Я спрашивал, есть ли у Федотова обоснование возможности свободы в России. Если есть, то в какой работе? 

Алексей Кара-Мурза: 
В работе «Россия и свобода» 1945 года.  Я ее назвал.

Юрий Афанасьев:
Минуточку! Вот эта работа «Россия и свобода», она у меня в руках. И в ней говорится исключительно об истории несвободы в России, об истории нарастания этой несвободы. А о возможности свободы в России здесь не говорится ничего.

Алексей Кара-Мурза:
Конечно, крайний политический пессимизм Федотова…

Юрий Афанасьев:
При чем тут пессимизм?

Алексей Кара-Мурза:
Потому что трудно со свободой в России.

Юрий Афанасьев:
Но на мой вопрос-то вы можете все же ответить? Есть ли у Федотова обоснование возможности свободы в России?

Алексей Кара-Мурза:
Он обосновывает ее через христианство. Обосновывает через культуру, не через политику.

Игорь Клямкин:
Юрий Николаевич задал, по-моему,  важный вопрос, и я думаю, он заслуживает нашего внимания в ходе предстоящей дискуссии. Ольга Анатольевна, вам тоже было адресовано несколько вопросов.

Ольга Жукова:
Мне задан был вопрос по поводу объема и содержания понятий государства и культуры у Федотова. Отчасти Алексей Алексеевич на него уже ответил. Но кое-что к сказанному им я хотела бы добавить.

В работах Федотова мы не найдем столь тщательной методологической и терминологической проработки понятий, как, например, у Петра Струве. Георгий Петрович использует понятия без объяснения, как бы a-priori предполагая, что государство – это рациональное устройство, это тело нации, а культура  - ее внутреннее содержание. При этом  у Федотова понятие культуры пропущено сквозь призму возрожденческой традиции, христианского антропоцентризма, христианского гуманизма. Он получает идею культуры уже в формах, легитимизированных эпохой Просвещения. Культура - это творческая деятельность человека, автономный разум, который признает над собой высшую ценность, ценность духа. Получается, что культура для Федотова  - это и метафизическая вертикаль связи человека с Богом, и горизонталь социальной деятельности, т.е. непосредственное творческое самовыражение человека, его личный вклад в память культуры. Другими словами, это всегда перекрещивание вертикали и горизонтали.

Что касается связи свободы с законопослушанием, то, по сути, здесь классическая проблема права и морали. Для Федотова право - это формальная сторона нравственного сознания. Мораль для него доминантна, но, тем не менее, он признает автономность и права, и морали. Более того, Федотов следует в данном отношении за Степуном, который говорит, что в русской традиции правда всегда понималась могилой права. В «Русской религиозности» у Федотова есть момент, специально посвященный этой болевой точке русской традиции, когда право угнетено, выключено из социальной жизни, а доминирует только нравственная установка, вольно трактованная. Как и для Кистяковского, который по этому поводу написал в «Вехах», для Федотова слабость правового элемента - родовая травма русской культуры. Поэтому, признавая доминирование морали, он утверждает право как самостоятельную сферу социального бытия человека.

Еще один вопрос – его задал Сергей Магарил - касается препятствий на пути к утверждению религиозно понятой свободы в России. У Федотова это четко и ясно сказано. Все движение к свободе -  в частности, в западноевропейском мире – натыкалось на реакцию догматической церкви, которая, как пишет Георгий Петрович, цеплялась за все формы рабства и принуждения. Но с эпохи Возрождения, как можно понять Федотова, церковь выпустила из своих рук культурное водительство человечества, что стало проблемой для исторических церквей. Желая защитить традицию, они, возможно, не очень понимают, как должно быть обращено благовестие к современному миру. На мой взгляд, это и есть проблема соотнесения внутренней свободы и ее внешней репрезентации, включая и ее политическое выражение, о чем  спрашивал Валентин Гефтер. Но речь идет не просто о трансляции внутренней идеи свободы вовне. Речь идет еще и о соотношении традиции и модернизации.

Казалось бы, церковь, которая рождена опытом Духа, благовестием Духа, должна стоять на страже реальности свободы. Однако в  истории она, став институтом, активно вобрала в себя социальную структуру рабства, а закон иерархического подчинения сделала своей идеологической основой. И об этом в «Русской религиозности» применительно к византийской церкви как раз и пишет Федотов. 

 

Игорь Клямкин:
Пока я слушал вопросы и ответы, у меня складывалось впечатление, что мы к Федотову и к другим мыслителям, вернувшимся в нашу культурную жизнь после долгого отсутствия, относимся примерно так же, как нас призывали относиться к классикам марксизма-ленинизма. А именно, что у них должны быть ответы на все вопросы. Но ведь ответов может и не быть, а проблемы, которые им решить не удалось, очень даже могут быть.

Мне, как и Юрию Афанасьеву, не кажется, что Федотову удалось доказать возможность свободы в России. Ну и что с того? Его роли в русской культуре и истории русского свободомыслия это не умаляет. А по поводу античности у него прямо сказано, что ее влияния на русскую культуру не было, что христианство пришло на Русь в очищенном от античного наследия виде. Да, Федотов высоко ценил киевский период, видел в нем определенные предпосылки движения к свободе, но с античностью его не связывал, высоко ценил Новгород, но античного влияния не находил и там.

Нам очень важно восстановить русскую либеральную интеллектуальную традицию. В данном отношении  то, что делают Алексей Алексеевич Кара-Мурза и его друзья, трудно переоценить. Но либеральные мыслители прошлого интересны нам не только ответами на сегодняшние вопросы, которых у них может и не быть, но и проблемами, которые они поставили, включая те, которые им решить не удалось. При ином подходе мы рискуем превратить их в новые иконы, призванные занять место выброшенных старых.

Владимир Кантор:
Можно я отвечу по поводу античности? На самом деле, идея об отсутствии в русской культуре античной прививки  не совсем федотовская. Первым ее сформулировал Густав Густавович Шпет, который сказал, что, к сожалению, мы получили Евангелие и все религиозные тексты не на греческом, а на староболгарском языке, называвшемся у нас церковно-славянским. Если Запад получил это на латыни, что обеспечило его связь с культурой Рима и культурой Греции через Рим, то мы очень долго, строго говоря, до XIX века, выходов к античности не имели. Мы не могли читать по-гречески ни Эсхила, ни Гомера, ни Платона с  Аристотелем, поскольку читали на древне-болгарском, который стал для нас языком священных книг.

Этот вывод Шпета был очень жестким, позволившим ему говорить даже о катастрофе в данном отношении русской культуры. И он призывал вернуть в Россию античность, как это ни смешно звучало, учитывая, что вернуть предлагалось то, чего не было, и в советское время он продолжал думать о том же. Или, как выговорил ту же мысль Ходасевич, о том, как  «привить классическую розу к российскому дичку». Но из этого ничего не получилось.

После Шпета об этой трагедии русской мысли заговорил Федотов, а после него Степун. Все они сокрушались по поводу того, что мы могли бы читать Аристотеля, мы могли бы читать Платона, но мы не их  читали и не знали. Я студентам задаю вопрос: «Когда в России прочитали Гомера?». Разброс в ответах невероятный, причем про XIXвек знают единицы, а что Жуковский вообще перевел «Одиссею» не с древнегреческого, а с немецкого, вызывает неподдельное изумление. Вот проблема России.

Так что когда мы говорим о запаздывающей модернизации, нельзя забывать, что мы как следует к европейской культуре, к великой культуре Западной Европы прикоснулись только в XIXстолетии. А именно культура и определяет национальную психею. 

Игорь Клямкин:
Спасибо, Владимир Карлович. Переходим к дискуссии. Начнет ее  Вадим Михайлович Межуев.

Вадим Межуев (главный научный сотрудник Института философии РАН):
«Если допустить, что свободы не было и не может быть вне христианства, то тогда все, что не христианство, обрекается на вырождение и гибель»
Я коллега выступавших здесь докладчиков по Институту философии  и, как и они, хорошо  знаком с основным корпусом работ Федотова. Считаю, что они достаточно корректно изложили общее направление и основное содержание его творчества. Поэтому в своем выступлении кое-что из сказанного ими мне придется повторить, но кое-что я попробую к этому и добавить – на мой взгляд, весьма существенное.

Георгий Петрович Федотов – не просто один из представителей русской интеллектуальной мысли за рубежом, но стоящий среди них особняком, выходящий из ряда, ни с кем несравнимый. Среди многих блестящих умов первой волны русской эмиграции он, возможно, самый современный, наиболее созвучный нашему времени. И уж точно абсолютный антипод тех, кого у нас сегодня принято боготворить, - например, Ивана Ильина.

Хотя Федотов и дружил с Бердяевым, в его работах почти нет ссылок на  философов Серебряного века, он явно не из их числа. Я бы его даже философом не назвал. Он, в первую очередь, историк, но историк особого рода, каких у нас сегодня мало или вообще нет, сочетающий в себе талант историософа, политолога, социолога, культуролога, обладающий редкой способностью видеть Россию в единстве ее прошлого, настоящего и будущего. По части понимания основных трендов русской истории ему,  как мне кажется, нет равных. Не раз он поистине пророчески предугадывал будущее России, например, в 1929 году, когда опубликовал статью «Будет ли существовать Россия?», в которой с удивительной прозорливостью предсказал и описал ее распад в результате правления большевиков. Прочтите ее и получите наиболее точный отчет о том, что произошло на наших с вами глазах.

Современные российские историки, обладая порой блестящим фактическим знанием отдельных периодов русской истории, не всегда способны представить целостный взгляд на нее и, как правило, затрудняются в вопросе об общей логике ее движения. В вопросе о том, что Федотов назвал «судьбой России». В понимании этой логики я опять-таки не знаю никого, кто может сравниться с ним. Даже Ключевский до него не дотягивает. У Федотова есть статья «Россия Ключевского», весьма критическая в отношении последнего. Можно сопоставить его и с Милюковым, написавшим «Очерки русской культуры». Оба они либералы. Но их выводы прямо противоположны. Для Милюкова история России завершается европеизацией России, а для Федотова она начинается как часть европейской истории, но с определенного времени оборачивается полным выпадением из нее.

В чем же современность Федотова? Он, как справедливо отмечали мои коллеги, был одним из первых, кто обратил внимание на то, что стало главным открытием в историографии ХХ века, – на решающую роль в истории любого народа не экономики и даже не государства, а культуры. История для него есть преимущественно история культуры, которая резюмирует в себе главный итог исторического развития любого народа. «Человек становится вполне человеком только в процессе культуры, и лишь в ней, на ее вершинах, находят свое выражение его самые высокие стремления и возможности», - писал Федотов в статье «Рождение свободы». Однако в своем осмыслении русской истории Федотов концентрирует наше внимание не просто на культуре, но, во-первых, на ее связи со свободой и, во-вторых, на судьбе свободы в России. Этому посвящены  две его поздние статьи «Рождение свободы» (1944) и «Россия и свобода» (1945), сегодня уже тоже упоминавшаяся. И это именно то,  о чем есть смысл поговорить более подробно.

Свобода, согласно Федотову, есть высший плод культуры, но  не любой культуры, а ее особого типа – европейской и христианской. «Свобода есть поздний и тонкий цветок культуры», что никак не умаляет ее первостепенной ценности («драгоценности», по выражению Георгия Петровича) для человека. Обозревая множество известных историкам цивилизаций, пишет Федотов, мы находим свободу только в «нашей цивилизации» и «нашем времени», хотя вопрос о том, что считать «нашим», требует пояснения. Во всяком случае, свободу в ее современном понимании мы не обнаруживаем ни в одной из предшествующих нам цивилизаций, даже в Древней Греции и Риме.

Греки, как считает Федотов, понимали под свободой  независимость своего города-государства от иноплеменных захватчиков или демократическое самоуправление: «Это была свобода для государства, на которую не могли притязать ни личность, ни меньшинственная группа».  Индивидуальная свобода, присущая каждому человеку, конечно, неведома грекам. Свободными («свободнорожденными») они считали только  граждан полиса, т.е. самих себя, отказывая в ней всем остальным - иноземцам, рабам, слугам… Но свобода в их представлении -  все же образ жизни людей, пусть и не всех, коль скоро они занимаются не домашним хозяйством или торговлей, а философией, политикой, искусством, т.е. тем, что позже  обозначат как сферу духовной культуры. Тем самым они уже понимали связь свободы с культурой. Иное дело, что свобода для них – это привилегия немногих, обеспечиваемая несвободой других, несвободой большинства людей.

Как культура, рассуждает далее Федотов, не есть прямое следствие природной эволюции, а выглядит исключением из общего правила природной жизни, так и свобода предстает исключением в общем ряду культурных явлений. Вообще искать «естественнонаучное» объяснение человеческой жизни, культуры, свободы – значит придавать им значение случайной и ничтожно малой величины на фоне количественно бесконечной (в пространстве и времени) Вселенной. Но если исходить не из количественных, а качественных критериев, то тогда следует признать культуру, равно как и свободу, «венцом и целью» всего мироздания.

Что же понимает Федотов под свободой? Прежде всего, личную свободу индивида от власти общества (коллектива) и государства. «Наша свобода – социальная и личная одновременно. Это свобода личности от общества – точнее, от государства и подобных ему принудительных общественных союзов». Это, в первую очередь, свобода человека как гражданина, политическая свобода, накладывающая на власть государства определенные ограничения. Здесь отчетливо прослеживаются либеральные корни федотовского понимания свободы.

Не вдаваясь в вопрос о достоинстве и недостатках такого понимания, отмечу главное, на чем  настаивает Федотов, – наличие для всех форм свободы некоторых общих предпосылок, забвение которых и стало «главной причиной современного помрачения свободы». Из длинного списка свобод, защищаемых современной демократией, Федотов особо выделяет, помимо свободы от произвола государства, свободу веры, как основу свободы любого убеждения. Здесь уже говорилось о том, что вторая из них  символически обозначается им как свобода духа, а первая – как  свобода тела, причем понятие тела трактуется предельно широко – и как собственность, и  как честь, неотделимая от личности индивида.

Многие, отмечает Федотов, ищут исток так понятой свободы в великих революциях Англии и Франции, т.е. полагают, что она рождается в пламени революционной борьбы. В действительности же, как он считает, свобода, как и вся наша культура, была рождена христианским средневековьем, хотя достигла полного расцвета только в Х1Х веке. Изначальной силой в борьбе за свободу стала западная (католическая) церковь, противопоставившая себя светской власти государства и  породившая своеобразное двоевластие – власти церкви над душой и государства над телом. В конфликте между Папой и императором, по мысли Федотова, и «окрепло первое, хотя и смутное сознание свободы».

Цитируя Руссо, согласно которому «человек рождается свободным, а умирает в цепях», Федотов  считает такой взгляд на происхождение свободы ошибочным. Человек, как он поясняет, свободен не от  рождения, т.е. не по своей природе (в природе вообще нет никакой свободы), а в силу своей культуры, причем не любой, а только той, что родилась на христианском Западе.

Игорь Клямкин:
Вадим Михайлович, это мы уже  слышали от Кара-Мурзы…

Вадим Межуев:
А от меня услышите и кое-что еще. Здесь нет смысла воспроизводить всю аргументацию Федотова в пользу подобного понимания происхождения свободы, во многом объясняющего и его понимание свободы в истории России, где степень свободы увеличивалась по мере сближения страны с христианской Европой и уменьшалась по мере удаления от нее. Однако, на мой взгляд, в этом пункте с Федотовым можно и поспорить. Ведь получается, что свобода – чисто христианская ценность, что вне христианства ее никогда не было и быть не может. Но тогда все, что не христианство, обречено на  вырождение и гибель.

Мне кажется, что и Руссо Георгий Петрович  интерпретирует не совсем точно. Когда Руссо писал, что человек рождается свободным, то имел в виду, что человек свободен в силу своей не просто биологической, а человеческой природы, которая изначально моральна, т.е. движима не просто личным эгоизмом, а доброжелательностью к себе подобным. По Руссо, человек становится рабом своих страстей и других людей по причине своей не природы, а как раз культуры, оказывающей на него развращающее действие. И христианство здесь не исключение. Свобода для Руссо есть следствие нравственной (она же и естественная) природы человека, его прирожденной общительности и добропорядочности, тогда как рабство есть результат его нравственной порчи под воздействием культуры. Но в таком случае свобода есть удел не одного лишь христианина, а любого человека, коль скоро он ведет себя соответственно своей человеческой (нравственной) природе. Видимо, человеческую свободу более правильно считать условием существования любой культуры – восточной и западной, хотя в разных культурах она осмысливается по-разному. Скажем, не как свобода человека, а как свобода только высших сил – богов и мифологических героев.

И еще одно возражение. Человеческая свобода, на мой взгляд,  все же не религиозное, а философское открытие. Свободу человека, как уже говорилось, впервые открыли греки, хотя и только как собственную привилегию. В христианстве, открывшем свободу воли,  она, действительно, была распространена на всех людей,  но с одной оговоркой: свобода воли дана человеку Богом с единственной целью, а именно, чтобы он беспрекословно и добровольно, а не по внешнему принуждению исполнял Его волю. Всякое своеволие – источник греха, путь к Сатане. Об этом и история человеческого грехопадения. Так что в христианском понимании свобода – отрицательная величина. Ее позитивный, творчески созидательный смысл  был открыт гуманистами эпохи Возрождения и теоретически осознан философами Нового времени.

Когда Федотов ссылается на Реформацию как на великий опыт свободы, вспоминается Лютер с его трактатом «О рабстве воли», написанном в ответ на трактат немецкого гуманиста Эразма Ротердамского «О свободе воли». Федотов, как и многие русские религиозные философы, не принимал эпохи Возрождения и ренессансного гуманизма, считая, что именно к той эпохе  восходят истоки  тоталитарных режимов. Но без Возрождения не было бы Реформации и Просвещения и, следовательно, не было бы и свободы в ее современном понимании.

Что касается России, то, на мой взгляд, главным пропуском в ее культуре был все же пропуск не христианства, а гуманизма и идущего из античности и возрожденного в Просвещении рационализма. Свобода базируется не только на вере, но и на разуме. В призыве доверять собственному разуму Кант видел главный лозунг Просвещения и одновременно необходимое условие достижения индивидом состояния личной свободы. В этом, собственно, и заключается мое разногласие с Федотовым, которого во всем остальном я считаю величайшим в нашей истории поборником человеческой свободы.

Игорь Клямкин:
Спасибо, Вадим Михайлович. Вы проявили интеллектуальную свободу в отношении Федотова, и ваши «поправки» к нему представляются мне очень интересными и содержательными. Особенно та, что касается жесткой привязки свободы к христианству.

Следующий – Юрий Николаевич.

Юрий Афанасьев (историк, публицист):
На мой взгляд, Федотов очень убедительно показывает: если в отношении России и ее истории и можно говорить о чем-то в связи со свободой, то исключительно об истории нарастания несвободы»
Уважаемые коллеги, я, в отличие от Вадима Михайловича Межуева, полагаю, что Алексей Алексеевич Кара-Мурза в своем докладе некорректно представил личность и мысли Федотова. Некорректно до состояния «совсем наоборот». Он приписал ему нечто такое, чего у Федотова не было в принципе – ни в мыслях, ни в текстах. Мой вопрос Алексей Алексеевич, к сожалению, наполовину оставил вообще без ответа, а наполовину ответ состоял из указания на ложный источник.

Докладчик утверждает, что Георгий Федотов обосновывал якобы возможность свободы в России. Мне кажется, любого мыслителя, в том числе Федотова, представлять прямо противоположным образом тому, что он собой представляет на самом деле, о чем думал и писал, – не на пользу ни постижению нашей истории, ни пониманию места в ней либеральной мысли. В разное время и в разных странах издано много книг Федотова. Некоторые из них я знаю практически постранично. Вот две его работы – среди них и та, на которую докладчик ложно указал как на работу, где, якобы, обоснована возможность свободы в России. Одна из них  называется «Россия и свобода», другая – «Империя и свобода». И в обеих Федотов пишет нечто прямо противоположное тому, что говорил Алексей Алексеевич. Он пишет о России как о социокультурном антиподе свободы и  Русской империи как о государстве и жизнеустройстве, тоже представляющих собой такой антипод.

На мой взгляд, Федотов очень убедительно показывает: если в отношении России и ее истории и можно говорить о чем-то в связи со свободой, то исключительно об истории нарастания несвободы. Собственно говоря, обе названные мной работы – именно про нашу несвободу. Чтобы не увидеть главное, чем пронизано все содержание этих, как и многих других федотовских текстов, надо обладать каким-то особым, может быть, суперлиберальным или даже каким-то сверхъестественным умением.

Федотов также указывает – и не просто, не мимоходом указывает, а во многих работах конкретно перечисляет, по отношению уже к Западной Европе – необходимые условия свободы. Причем начинает он такой перечень условий свободы в Европе именно со времен синтеза античности и христианства, который трактует  как уникальный для генезиса свободы случай в мировой истории. Потом Федотов развивает эту одну из своих магистральных идей на фактах и явлениях из истории Средневековья и раскрывает сущность западноевропейского Средневековья с точки зрения многовековой истории становления свободы именно в ту эпоху, т.е. еще до Нового времени. Он показывает, как в сложнейших противоречиях и противоборствах выстраивались взаимоотношения и достигались согласия между городами, баронами, церковью и королевской властью и как в сложной драматургии борений и соглашений стали возможны символы западноевропейской свободы –MagnaCharta и Habeas Corpus. Повторю еще раз: Федотов так внимательно всматривается в западноевропейскую историю, чтобы лучше понять и осознать глубинные основания  отсутствия в истории России условий для становления свободы.

Сказанное – просто констатация некорректности доклада Кара-Мурзы.

Но у Федотова есть и мысли, весьма интересные в связи с либерализмом  в истории России. Раскрыть их и достойно представить именно здесь, в «Либеральной миссии», было бы особенно полезно и актуально. Он пишет про русскую интеллигенцию, что «это есть группа, движение, традиция, объединенная идейностью своих задач и беспочвенностью своих идей».  Такую характеристику интеллигенции он персонифицирует, показывая, в чем отличие последней от таких интеллектуалов, как, например, Толстой, Достоевский, Чехов, и распространяя данную характеристику на декабристов, народовольцев и Ленина. Здесь же Федотов объясняет, что значит «идейность задач»: нечто почти неземное, некий возвышенный идеал, спускаемый откуда-то издалека, с неба, от Зевса для воинственного внедрения его на грешной земле, не имеющей к этому идеалу, к этим задачам никакого отношения. Отсюда и беспочвенность этих идей и этих задач.

Вадим Межуев:
Федотов задал простой вопрос: если в России невозможна свобода, то как была возможна русская культура?

 

Юрий Афанасьев:
Отвечая на вопрос о соотношении свободы и русской культуры, повторю еще раз: работы Федотова как раз и именно о том, о чем я сказал. Если их нормально прочитать и адекватно воспроизвести смыслы, очевидно следующее. Либерализма как устойчивой традиции в русской культуре нет. Нет его и как сущностной социокультурной характеристики  русской цивилизации. Это прочитывается по всей глубине русско-славянской и угро-финской культуры, какой она была  задолго до начала собственно российской государственности, т.е. еще до ХV века.

О чем свидетельствует федотовский анализ особенностей и наиболее характерных черт русской культуры и православной религии?  Вот, скажем, Федотов рассматривает значение Печерского патерика в становлении этой культуры. Он описывает ценности и привычки его обитателей: в частности,  как там относились к латинству, а через него и к европеизму вообще. Из его описания вы можете составить представление о том, знали  там  или не знали и как знали греческих авторов, через кого и насколько глубоко постигали основные постулаты христианства. Враждебность к латинству, поверхностность, внешняя обрядовость вместо постижения сущего, крещенность, но непросвещенность – вот что вошло в русскую культуру со времен Печерского патерика и отчетливо просматривается в ней по сей день.

Таков федотовский подход и его постижение смыслов русской истории. До самой своей смерти он с горечью, состраданием и любовью пытался проникнуть в ее глубины, чтобы добиться просветления русского сознания за счет расширения в нем сферы ratio. Но, увы.  На семинаре, хотя вроде бы и в его честь в годовщину его рождения, даже этой истины за ним  в «Либеральной миссии»  признать не хотят. Или не могут.

Игорь Клямкин:
«Либеральная миссия» - это дискуссионная площадка. И наши докладчики представляют не «партийную», а свою собственную позицию, предлагая присутствующим высказать свое к ней отношение. В этом смысле они олицетворяют «Либеральную миссию» не в большей степени, чем Юрий Афанасьев, раз уж  он счел допустимым для себя сюда прийти и что-то сказать. Если же говорить по существу его сегодняшних высказываний, то я согласен с тем, что докладчики действительно упустили важный момент, связанный с идейностью и почвенностью, который у Федотова один из центральных. Может быть, в своих заключительных выступлениях они этого коснутся. Но я хочу спросить Юрия Николаевича вот о чем. Вы действительно считаете, что Федотов сознательно пытался доказать в своих трудах, что свобода в России принципиально невозможна? Или он пытался найти такие возможности, но у него не очень получалось?

Юрий Афанасьев:
С моей точки зрения, он последовательно воссоздавал историю нарастания в России несвободы и показывал причины, почему нарастает именно  несвобода. Вот в чем суть Федотова, с моей точки зрения.

Игорь Клямкин:
Повторю свой вопрос: можно ли утверждать, что Федотов сознательно доказывал не только то, что в России несвобода, но и невозможность свободы в ней?  

Юрий Афанасьев:
Я говорю, что у Федотова нет обоснования возможности свободы…

Игорь Клямкин:
Нет обоснования, потому что оно ему не удалось, или потому, что он ставил перед собой цель обосновать именно невозможность свободы?

Юрий Афанасьев:
Именно так. Не просто невозможность, но и  нарастание несвободы он показал. А почему так у него получилось, это у Федотова надо спрашивать, а не у меня.

Игорь Клямкин:
Да, и еще о том стоило бы спросить, почему он, обосновав невозможность в России свободы, призывал за нее бороться. Ведь если она невозможна, то ничего не остается, кроме как прислоняться к диктатуре. Это вывод, естественно вытекающий из такой точки зрения, которой, как понимаю, вы придерживаетесь.  

Юрий Афанасьев:
Не обязательно прислоняться. Зачем? Можно оставаться самим собой. Это уже непросто, но все-таки можно.

Игорь Клямкин:
Я думаю, что публичное отстаивание идеи, согласно которой свобода в России невозможна в принципе, - это и есть интеллектуальное прислонение к диктатуре. В своем заключительном слове я к этому еще вернусь.

Юрий Афанасьев:
Игорь Моисеевич, мне кажется, что об этом бы и поговорить, поспорить…

Игорь Клямкин:
Так мы же и говорим. Не в первый и, надеюсь, не в последний раз. Предоставляю слово Аркадию Липкину.

Аркадий Липкин (профессор Российского государственного гуманитарного университета):
«Пока авторитарная система может рассчитывать на массовую поддержку, маловероятно, чтобы идейные последователи Федотова пришли в России к власти и там удержались»
У меня несколько соображений по теме нашего собрания. Первое – об источнике свободы – где искать его в истории человечества? Конечно, свобода появляется в античности. Причем там возникают две ее формы. Одна форма (в Древней Греции) – это свобода делать, что хочу. И там тиран был для многих понятным идеалом, потому что он мог это реализовать. А другая свобода (в Риме) – свобода от тирана, свобода подчиняться закону, а не тирану. Можно сказать, что в России доминирующим был  греческий тип свободы, а на Западе – римский.

Была ли вообще свобода в нашей истории? В каком-то смысле, безусловно, была. В России всегда существовали две социальные подсистемы. В одной подсистеме были свободные люди, которые ощущали себя свободными. С конца XVIIIвека российская высокая культура – это культура европейская, которая свободой была вся пропитана. С другой стороны, была все время «народная масса», служившая основой авторитарной системы, почему последняя все время и воспроизводилась. Отсюда  и  русское «бегство от свободы».

Возможны ли либеральные ценности в традиции русской национальной культуры? Тут опять же все связано с двумя этими подсистемами. В  русской европейской высокой культуре либеральные ценности были и есть, а в культуре «народной массы» их не было, а потому не было, соответственно, и во всей институциональной системе. Последняя и сегодня держится на патерналистских настроениях, которые широко представлены в массах. А есть ли перспективы изменения этого состояния или их нет, зависит от того, что происходит в поколении, которое на несколько поколений младше, чем мы, и что там будет происходить дальше. Главным считаю изменение отношения к праву и его внедрению в практику.

Теперь по поводу того, что здесь было сказано о Федотове. Может ли культура после 1937 года снова вернуться к границе XIX-XX веков и что-то изменить? На этот вопрос вроде бы может быть ответ положительный, потому что советская культура 60-70-х годов – это в значительной степени возрождение той самой культуры рубежа XIX-XXстолетий.  И опять же в этой культуре, которая явно не принадлежала большинству, свобода культивировалась. Но пока авторитарная система, в силу патерналистский настроений, может рассчитывать на массовую поддержку, маловероятно, чтобы идейные последователи Федотова, т.е. русские европейцы, пришли в России к власти и там удержались.

Игорь Клямкин:
Спасибо, Аркадий Исаакович. Федотов вам, вижу, малоинтересен.

Вадим  Межуев:  
А можно мне реплику? Федотов, как я понимаю, считал свободу в России ценностью для узкого слоя высококультурных людей, для интеллигенции, вышедшей преимущественно из дворянского сословия, но отнюдь не для всей народной - крестьянской или торгово-промышленной - массы. Свобода погибла в России после того, как этот слой был практически уничтожен в ходе революции. И возродится она лишь с появлением нового культурного слоя, если это когда-нибудь произойдет. Никакая буржуазия, никакая экономика сами по себе не могут привести к состоянию свободы без серьезных подвижек в области культуры. В этом, на мой взгляд, и состоит новизна федотовской мысли –  индивидуальная свобода возможна в обществе лишь при наличии в нем достаточно мощного культурного слоя, способного повести за собой основную массу народа. Для появления такого слоя, как считает Федотов, России не хватило примерно пятидесяти лет.

Я бы выразил его мысль следующим образом: главным противоречием в обществе является противоречие не между бедными и богатыми, а между духовно и культурно образованными и необразованными людьми. В России, в отличие от Европы, необразованные победили образованных. В итоге установилась диктатура малокультурных людей, пусть в последующем и с дипломами в карманах. Разве не это мы наблюдали на протяжении всего ХХ века? И пока они у власти, о свободе можно только мечтать. Никакие технические модернизации и инновации, никакие экономические реформы сами по себе, без культурного класса в качестве ведущей силы общества не сделают свободу повседневной реальностью. 

Игорь Клямкин:

Спасибо, Вадим Михайлович. Больше желающих выступать нет. Предоставляю докладчикам возможность коротко отреагировать на услышанное.  

 

Алексей Кара-Мурза:
Прежде всего, хочу поблагодарить всех за внимание и за стимулирующую критику. Такие споры, как сегодняшний, будут продолжаться. Профессор Межуев облегчил сейчас мою задачу, сказав главное.  Конечно, у Федотова есть рецепт борьбы за свободу. Это – культура и ее развитие, без чего свободы не будет. Были ли в русской культуре предпосылки для нее? По Федотову, были, но недостаточные. Сказалась, в том числе, и отгороженность от античного наследия, о чем в ходе дискуссии много говорилось. Эта отгороженность сказывалась даже в Киеве и Новгороде, в которых Федотов находил культурные истоки русской свободы, и он видел здесь серьезную проблему.

А теперь – главное. Чем реальный пафос всего творчества Федотова отличается от того, каким пафос этот видится Юрию Афанасьеву? Отличие в том, что у Федотова это пафос преодоления в культуре того, что препятствует утверждению русской свободы. Он видел препятствия на этом пути, объяснял их природу, но приписывать ему мысль о невозможности в России свободы – значит, извините, ничего в нем не понять. Кстати, и вся религиозная проблематика у Федотова тоже не стоит особняком от темы свободы. Например, конфликт митрополита Филиппа с Иваном Грозным предстает в его описании как конфликт свободы и несвободы. Да, свобода проигрывает, но бороться-то надо!

Пример Филиппа показывает, что такая борьба может вестись и на почве христианских ценностей, т.е., в конечном счете, опять-таки на почве культуры. Тема соотношения либерализма и христианских ценностей стала у нас острой, она в известной степени может поляризовать нашу внутрилиберальную аудиторию насчет понимания  рецептов и путей движения к свободе. Через что идти: через политику или через культуру? Я думаю, что некий вклад в эту проблематику внес круглый стол в одном из последних номеров журнала «Политические исследования» («Полис») на тему «Русский либерализм и христианские ценности», где участвовали и присутствующие здесь Владимир Кантор и Ольга Жукова. Мы там показываем либеральный потенциал, который можно обрести в христианстве, - разумеется, трансформированном и реформированном.

Мы часто задаем друг другу вопрос: почему в Европе, в отличие от России,  либеральная модернизация получилось? А вы задумайтесь о том, что, как и почему там получилось. Что такое классическая либеральная концепция Джона Локка? Это же религиозная концепция! А что такое либеральная концепция Фридриха Наумана в Германии? Это тоже христианская концепция. Но отсюда следует, что и в России надо попробовать укоренять идею свободы через реформированное  христианство и, конечно, через его философский и правовой синтез с античностью.

Думаю, что эту тему надо прорабатывать, основываясь на том, что в русской мысли уже наработано. А наработано немало, русская традиция христианского либерализма – это наша культурная реальность. Да,  в России пока «не получилось». И Федотов как раз и показывает, почему не получилось, и на каком пути может получиться.  И, тем самым,  дает нам новый шанс. Шанс попробовать  идти к свободе со стороны культуры.

Ольга Жукова:
Согласна с тем, что воспринимать творчество  Федотова как приговор России и ее культуре в духе прозвучавшей гиперкритики, мягко говоря, некорректно. Сам Георгий Петрович к такой гиперкритике относился сугубо отрицательно, и не случайно назвал свой опыт прочтения русской истории философской рефлексией, творческим покаянием. Его философская критика не убивает надежду на возрождение России. Не говоря уже о покаянии как о христианском таинстве исповеди, которое дает основание человеку для того, чтобы он возродился из греха и тлена для новой жизни в истине и духе. Так что если истолковывать Федотова по-федотовски, то надежды он нас не лишает.

Путь России к свободе программно обозначен у него как возвращение к русской культуре, а через нее и к русскому христианству. Зачем ему было  писать так много о святых Древней Руси? Это что – исследование ради исследования? Нет. Это поиск в синтезе русской культуры и христианской духовности оснований для возможности дальнейшего развития духовной традиции.

И еще один момент. На каком-то этапе, и Федотов об этом прямо говорит, византийская традиция была принята на Руси  в догматическом виде. Русь не имела школы философского мышления. И этот период древнерусской культуры Федотов именует не иначе, как периодом интеллектуального убожества. Он понимает, что церковь в отсутствие рефлексивной интеллектуальной традиции соединяется с существующим социальным порядком и изгоняет культуру из своего предания. Но он верит и в другую церковь, которая вернет культуру в предание. И именно этим завершает свой труд «Русская религиозность». Он говорит о том, что церковь должна быть готова к новой миссии воцерковления, но при условии возвращения культуры.  

Владимир Кантор:
Дорогие коллеги, я хочу высказаться против абсолютизации роли культуры, которая, как мне показалось, присутствует в некоторых выступлениях. Я согласен с Ольгой Анатольевной, что у Федотова святая русская литература несет в себе идеи христианства. Это -  высшая точка русской культуры. Но культуры бывают разными. Фашизм – это ведь тоже определенная культура. Совершенно не понятно, что мы имеем в виду, когда это слово употребляем.

Наверное, можно говорить о христианской культуре. Но само христианство выше христианской культуры, оно выходит за ее пределы. Культура горизонтальна, а христианство вертикально, онтологично. Что это значит? Это значит, что исповедь, скажем, не может быть обращенной к человеку. Я могу человеку рассказать о своих проблемах, но исповедоваться могу только Богу. Только Он может оценить степень моей греховности. Это совершенно иное измерение, и Федотов, конечно, живет именно в этом измерении. Свобода для него есть нечто, что существует поверх культуры, которая, повторяю, может быть самой разной.  

 

Игорь Клямкин:
«Возможность свободы определяется тем, есть ли в стране люди, готовые ее отстаивать»
Спасибо, Владимир Карлович. Вадим Михайлович Межуев в таких случаях говорит, что для верующего христианство выше культуры, а для неверующего оно часть культуры. А что культуры бывают разные, то это, конечно, так. И что относительно понимания культуры конкретным мыслителем Георгием Петровичем Федотовым наши докладчики думают не одинаково, - это тоже так, и я желаю им содержательного продолжения их дискуссии в своем академическом кругу. Мы же говорим сегодня о том, как культура в представлении Федотова соотносится в России (и не только в России) со свободой. А также о том, заложена ли в русской культуре сама возможность русской свободы.
Об этом тут был спор между Алексеем Кара-Мурзой и Ольгой Жуковой, с одной стороны, и Юрием Афанасьевым – с другой. Спор, который показался мне далеко выходящим за смысловые границы академического «федотоведения», так как он выявляет некоторые существенные особенности нашего сознания и мышления. Точнее, линии различий в отношении не только к прошлому, но и к настоящему.

Я неспроста допытывался у Юрия Николаевича, что, по его мнению, хотел доказать Федотов, - возможность или невозможность свободы в России. Ведь если он доказывал ее невозможность, то место ему в одном ряду с Константином Леонтьевым, полагавшим, как известно, что русский народ специально не создан для свободы. Но в таком случае придется уличить Федотова в вопиющей непоследовательности. Если свобода России противопоказана, то показано ей только самодержавие, что и доказывал Леонтьев. Но Федотов-то видел в самодержавии главное зло России! Как же одно с другим у него соединяется?

Это «соединяется» у него только потому, что Юрий Николаевич прочитал Федотова в соответствии с собственным умонастроением. Афанасьев, как я понимаю, пытается совместить в своем мышлении федотовское неприятие самодержавия во всех его формах с леонтьевским представлением относительно невозможности в России свободы. Однако это то, что совместить нельзя. Вернее, можно, но такое совмещение окажется в пользу самодержавия. Потому что любой самодержец в ответ на критику Юрия Николаевича мог бы  ответить: вот видите, даже враги мои говорят о том, что в России свобода невозможна! Что, следовательно, ничего иного, кроме самодержавия, ей не дано, и потому именно я воплощаю в себе ее почвенность, а мои враги столь же беспочвенны, как описанная Федотовым старая русская интеллигенция.

Но нет, не доказывал Федотов принципиальную невозможность свободы в России. Можно спорить о том, насколько убедителен он в доказательствах ее возможности, подтверждение которой он находил в истории домонгольской и даже монгольской Руси. На мой взгляд, не очень убедителен, учитывая, в том числе, и им же отмечавшуюся оторванность Руси-России от античного культурного наследства и непройденность ею школы европейского феодализма, заложившего традицию правового обеспечения свободы. Но Федотов исходил из того, что возможность свободы определяется еще и тем, есть ли в стране люди, готовые дело свободы отстаивать. А они на Руси были всегда, они олицетворяют традицию русского свободолюбия и свободомыслия, и именно с ними ставит себя Федотов в один исторический и культурный ряд. Именно их он имеет в виду, когда призывает возрождать в стране потребность в свободе. Возрождать же, как известно, можно только то, что уже было.

В глазах Федотова эти люди, в отличие от радикальной интеллигенции, отнюдь не беспочвенны. Не беспочвен митрополит Филипп, не беспочвен Пушкин и великие писатели ХIХ века, не беспочвенны все те, кого Федотов называл русскими европейцами. Не беспочвенны, по его мнению,  даже декабристы, поскольку они, будучи глубоко укорененными в дворянском жизненном укладе, выступали за свободу аристократии, для домосковской Руси отнюдь не чужеродную, с чего она, свобода, начиналась и в Европе. Исторические поражения дела свободы свидетельствуют, по Федотову, не об обреченности самого этого дела, а о том, что тому были причины, которые необходимо понять, и о том, что дело это надо продолжать, увеличивая тем самым возможности свободы. И Георгий Петрович оставил нам как блестящие образцы такого понимания, так и образец интеллектуальной борьбы за русскую свободу в условиях, когда она, казалось, была уничтожена окончательно и бесповоротно. Федотов же так не считал, и его прогноз относительно недолгой жизни советского режима, о чем здесь уже упоминалось,  сбылся  на наших глазах.

И докладчик, и выступавшие в дискуссии справедливо указывали на заглавную роль культуры, которую Федотов отводил в своих исследованиях России и ее истории. Говорилось и о том, что именно в этом заключается его современность. Да, конечно. Но я хочу сказать и о том, что такое внимание к культуре вполне естественно во времена, когда происходит откат от свободы к реакции. Откат нуждается в объяснении – тем более, если он принимается широкими слоями населения. В таких ситуациях ссылки на экономику, политику, право кажутся поверхностными, а апелляции к культуре в ее духовно-психологическом и духовно-нравственном измерении выглядят не только более глубокими, но и некоей истиной в последней инстанции. Однако у такой абсолютизации, как и у любой другой, есть свои издержки.

Эти издержки мы можем наблюдать сегодня в бесчисленных рассуждениях о русской ментальности, обрекающей Россию на вечное пребывание в уготованной ей этой ментальностью исторической колее. Да,  по отношению к мыслителям типа Федотова подобные рассуждения выглядят не творческой преемственностью, а эпигонством, потому что у самого Федотова его культурология историческую перспективу не перекрывала и русскую «колею» не увековечивала. Однако  даже и у Федотова мы можем сегодня обнаружить уязвимые места, причем проявляются они именно тогда, когда он обосновывает почвенность идеи свободы в России.

Вспомним хотя бы отношение Георгия Петровича к Петру I. Казалось бы, более беспочвенную фигуру трудно вообразить – слишком уж очевиден петровский культурный радикализм. Но под пером Федотова первый российский император таковым не выглядит, его Петр вполне почвенный, так как он руководствовался не абстрактными идеалами, как впоследствии русская интеллигенция, а необходимостью решения конкретных задач. Да, но факт ведь и то, что Петр насаждал новую культуру насильственно – что же здесь почвенного?

У Федотова мы ответа на этот вопрос не найдем, как не найдем и самого вопроса. Почему? Потому что для него очевидно:  без Петра в России не было бы и Пушкина, не было бы почвенного свободолюбия и свободомыслия русской литературы, не было бы  культурного типа русского европейца. Такой вот у Федотова получился парадокс: петровская диктатура оказалась в исторической связке с русской свободой. И при федотовском культуроцентричном подходе это, думаю, не случайно.

Это не случайно, потому что сам  подход предполагает абстрагирование от того, что сегодня мы бы назвали институционально-правовым обеспечением свободы. Во времена Федотова такая «односторонность»  была объяснима – нечто подобное всегда сопутствует утверждению принципиально новых исследовательских парадигм. Но сегодня подход Георгия Петровича нуждается, по-моему, в некоторой коррекции.

Наши докладчики, отвечая на вопрос о месте права в концепции Федотова, ссылались на отдельные его высказывания, в которых им отмечается слабость правовой составляющей в русской культуре. Но этот ее пробел – на периферии его внимания. Поэтому ему не очень интересны и те реальные правовые тенденции, которые имели место в России, начиная с времен Петра IIIи Екатерины II, и которые получили затем продолжение в реформах Александра II и октябрьском Манифесте 1905 года. А ведь то были тенденции, свидетельствовавшие о том, что в российской государственной жизни постепенно пробивала себе дорогу не просто идея свободы, но идея свободы в сочетании с идеей права. Тенденции, благодаря которым, кстати, только и могло состояться явление России Пушкина. Его преемственная связь с Петром I была опосредована Екатериной II; при петровском же способе правления певец империи состояться мог бы, но «певец империи и свободы» уж точно не мог.

Можно понять отношение Федотова к послепетровской государственной истории и к тем правовым тенденциям, которыми она была отмечена. Они не предотвратили большевизацию России, а потому привлекали к себе внимание, прежде всего, своими минусами, а не плюсами. В результате же на передний план и вышла в анализе культуры  идея свободы в ее духовно-религиозном, а не институционально-правовом понимании. Возможно, сказалось тут и то, что  в сталинскую эпоху акцент на институциональной стороне дела  выглядел бы достаточно абстрактным и утопическим.

Федотова интересовали тогда главным образом сдвиги в сознании советских людей, которые могли служить свидетельством изживания советского режима, его культурного преодоления. Надо сказать, что такая направленность мысли распространена и сегодня – даже среди тех, кто Федотова никогда не читал. Главное, мол, в том, чтобы произошло изживание путинизма и его отторжение обществом. Но последние 20-25 лет должны были научить нас тому, что главное все же не это.

Эти годы должны были научить нас тому, что отторжение старого само по себе альтернативы ему не создает, а потому позволяет воспроизводиться ему в обновленной форме. Эти годы должны были научить нас тому, что главный вопрос, стоящий перед Россией сегодня, - не очередная смена людей у власти в результате отторжения ее населением, а изменение ее, власти, институционального устройства в направлении правового государства. Но отсюда следует, что и вопрос о возрождении потребности в свободе нужно ставить более конкретно, чем он стоял во времена Федотова. На первое место здесь нужно, по-моему, выдвигать именно его правовую составляющую, что означает, помимо прочего, и актуализацию тех правовых тенденций в нашей истории, о которых я упоминал.

Кто инициирует обычно такие процессы? Их инициирует интеллектуальная элита, формирующая соответствующее общественное мнение и прокладывающая тем самым дорогу для обновления элиты политической. Не надо, думаю, доказывать, что интеллектуалы, обосновывающие невозможность в России свободы по причине того, что народ у нас «не тот» и ментальность его «не та», ничего такого инициировать не могут. В ответ им могу лишь напомнить, что население наше при правовом государстве еще не жило, а потому не может и сознательно отторгать его. Пока мы наблюдаем такое отторжение разве что среди сменяющих друг друга политических элит, степень порочности которых со времен Федотова возросла еще больше, а в населении видим, наоборот, растущий запрос на верховенство закона. По сравнению с временами столетней давности, когда большинство людей знало лишь традиции обычного права, в массовых представлениях произошли огромные изменения. И нет сегодня ни у кого никаких доказательств того, что для выстраивания правовых институтов происшедшие культурные сдвиги все еще недостаточны, и что идеи законности и права, как и столетие назад, остаются культурно беспочвенными.

Конечно, изменение представлений – это еще не изменение ценностей. Но правовые институты, как и любые другие, становятся ценностями только тогда, когда они утверждаются в жизни и сами, в свою очередь, начинают влиять на ценности. Именно это наблюдаем мы сегодня в посткоммунистических странах Восточной Европы, но они вовсе не первые, кто проходит путь от правовых представлений к правовым институтам, а от правовых институтов к правовым ценностям. У истоков же этого движения, напомню, стояли восточноевропейские интеллектуалы.

Отрицает ли такая постановка вопроса актуальность Георгия Федотова? Думаю, что не отрицает. Он актуален, потому что противостоит тем, кто дело свободы в России от имени русской культуры поспешил объявить фатально безнадежным. Сохраняет актуальность и его критика самодержавной политической традиции, равно как и критика абстрактной идейной беспочвенности, открывающей дорогу новому деспотизму. И отмечавшийся коллегами федотовский интеллектуальный синтез либерализма и христианства  тоже, не исключено, может оказаться востребованным – притом, что здесь возникает немало вопросов, поставленных, в частности, Вадимом Межуевым. Ну и, наконец, в значительной степени сохраняет свою объяснительную силу федотовский культуроцентричный подход к изучению отечественной истории и, прежде всего, роли в ней русской интеллигенции.

Однако Федотов жил все же в другое время, когда его культуроцентризм не мог соединиться с институциональной правовой проектностью, - в то время такого рода соединение могло казаться лишь очень отдаленной задачей. Но сегодня мы знаем, что чаемая Георгием Петровичем потребность в свободе без правового обеспечения не может быть реализована, а ее нереализуемость ведет к тому, что и сама такая потребность угасает. Вот почему сегодня задача институциональной трансформации политической монополии в правовое государство предстает перед нами как самая насущная и безальтернативная. У Федотова мы ответа на нее не найдем. Но, решая ее, мы будем решать общую у нас с ним проблему, выраженную им в названии статьи, которая не раз сегодня упоминалась. Я имею в виду статью «Россия и свобода».

Благодарю докладчиков и всех выступавших за участие в дискуссии. По-моему, она была интересной.

 





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика