Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Репетиция революции: теория и практика

24.01.2012

Сергей Цирель

Прежде, чем вести речь о теоретических спорах с Николаем Розовым, я хотел бы высказаться о самом актуальном политическом вопросе. На мой взгляд, объявление о вероятном отказе в регистрации Явлинского – это важная (а, может быть, даже решающая) проверка, которую проводит окружение Путина при выборе между двумя тактиками. Первая тактика – победа в первом туре с массовыми фальсификациями, вторая – победа во втором туре с умеренными фальсификациями и некоторыми элементами реальной политической борьбы.

Сперва после массовых митингов в Москве мне казалось, что почти однозначно выбрана вторая тактика. Однако публикация сомнительных результатов социологических опросов ВЦИОМа, поведение самого Путина и, наконец, история с Явлинским показывают, что выбор еще не сделан. 

Почему отказ Явлинскому, который вряд ли может претендовать более чем на 5‑7 % голосов, столь важен? Во-первых, Явлинский – наиболее вероятный кандидат у протестовавших в Москве, единственный, кто выступал на митинге на проспекте Сахарова; и если общество проглотит этот отказ, то оно может проглотить и многое другое. Во-вторых, складывающаяся организация наблюдателей на выборах в столицах в значительной степени связана именно с партией «Яблоко», и отказ Явлинскому существенно облегчает фальсификации.

Вряд ли даже окончательный отказ Явлинскому будет означать, что выбор в пользу нелегитимной победы в первом туре уже сделан. Впереди еще шествие 4 февраля и другие митинги и демонстрации (и количество их участников чрезвычайно важно). Но в этом случае станет ясно, в какую сторону клонится чаша весов.

Разумеется, политтехнологии неисчерпаемы как атом и электрон, и фокусы с регистрацией Явлинского могут означать самые разные игрища. Например, ЦИК объявит, что, идя навстречу пожеланиям трудящихся (и их главного представителя М. Прохорова), регистрирует Явлинского, закрывая глаза на многочисленные нарушения – мол, мы квиты, вы нам прощаете фальсификацию выборов, мы вам – неправильные подписи у Явлинского. Но все же более простой вариант мне представляется и наиболее вероятным.

х х х

Как легко понять из моего текста, да и из текста Н.Розова, я не возражаю против использования высоких теорий для анализа  сложных социально-политических ситуаций. Мои возражения направлены исключительно против прямого перехода от высоких теорий к тактике политической борьбы. Дело в том, что в общественных науках любые теории имеют несколько иной статус, чем в физике или механике. Законы сохранения энергии и импульса носят всеобщий характер, не знают исключений (во всяком случае на макроуровне) и могут использоваться как для построения новых физических теорий, так и для решения технических вопросов. Говоря юридическим языком, это законы прямого действия.

Законы в гуманитарных науках – это идеальные типы, очищенные от событийной шелухи, модели и конструкции, призванные объяснить ту или иную сторону наблюдаемых общественных явлений вне действия других законов и множества случайностей. Без таких обобщений различных уровней абстракции нам было бы сложнее понимать текущие события, но мы никак не можем выбрать какой-то один закон и только на нем построить и анализ событий, и разработку стратегии поведения. Гораздо ближе к этим текущим задачам исторические аналогии, примеры из российской и нероссийской истории, теории среднего уровня и т.д. Несомненно, все они так или иначе нагружены теми или иными теориями, ибо не бывает эмпирического и, тем более, полуэмпирического знания, не использующего понятий, извлеченных из теоретических и философских концепций. Однако когда мы занимаемся не деконструкцией, а применением теорий среднего уровня, у нас обычно нет необходимости проговаривать все это вслух.

Чтобы не быть голословным, обращусь к одной из любимых теорий Н.Розова - теории циклов российской истории.  Мне эта теория далеко не чужда, ибо и я тоже немного приложил руку к этим исследованиям. Однако, если посмотреть на данную теорию с сугубо исторической точки зрения, то легко видеть, что это не железный закон российской истории, а лишь некая тенденция со множеством исключений, о чем шла речь на семинаре в «Либеральной миссии». Эпохи Екатерины II, Александра Iи Александра IIпротиворечат правилу несовпадения периодов государственных успехов и периодов либерализаций. Если проследить действие описанной Розовым (да и многими другими исследователями) тенденции в течение последних пяти веков русской истории, то мы можем найти ее проявления уже в 15-16 вв., но лишь наряду с другими, в том числе противоположными, тенденциями. Чем ближе мы приближаемся к сегодняшнему дню, тем меньше исключений мы видим, но все равно полностью они не исчезают. Хрущевская оттепель с полетом Гагарина и «Новым миром» Твардовского многими (и вполне по праву) считается  высшей точкой советского периода.

Таким образом, мы реально имеем дело не с законом, а с тенденцией, причем не ослабевающей, а усиливающейся по мере приближения к современности. Поэтому вполне понятно, что «розовская» модель является интересным и полезным инструментом для анализа циклов российской истории, но никак не путеводной звездой для выхода из них.

Причины и возможности выходы за пределы данной тенденции лежат в далеких от описываемых в теории материй. Меняется мир, который уже больше ценит экономический и научно-технический успех, чем чисто военный. Меняется Россия, в которой исчерпываются демографические и природные ресурсы для экстенсивного развития. Меняется и население России, переехавшее в города и обучившееся не только элементарной грамоте и четырем действиям арифметики, но также и другим предметам школьной и вузовских программ (ныне 27% работающего населения России имеет высшее образование против массовой неграмотности классических веков имперской России).

Однако все эти изменения -  лишь некоторые предпосылки демократизации, но отнюдь не ее гарантии. Разговор о реальных механизмах демократизации сразу обращает нас к спору о движущих силах таких перемен.

Как известно, одни политологи, утверждают, что демократические государства (Даль 2003, Collins 1999 и др.) образуются тогда, когда долго борющиеся за власть кланы не могут одолеть друг друга и, в конце концов, договариваются о перемирии и более или менее мирных способах борьбы за власть. Иногда эти соглашения имеют успех, превращаются в традицию, ну а впоследствии так образуются демократические общества. Хотя при этом остается непонятным, почему века или даже тысячелетия привычки к единоличной власти настолько забываются, что никакой харизматический лидер не может воззвать к этим традициям и презреть какие-то элитные договоренности, перечеркнувшие дедовские обычаи.

Другие политологи (Welzel and Inglehart 2005; Тилли 2007) не согласны с ними и считают, что эти первые политологи описывают лишь один из механизмов реализации движения к демократии. Реальная основа образования устойчивых демократических обществ состоит в демократических традициях, обычаях, институтах и т.д. тех или иных народов (Welzel and Inglehart 2005). Вторая точка зрения представляется мне более убедительной, но в то же время нельзя не признать, что при таком подходе загадка образования демократических сообществ заменяется загадкой образования демократических институтов, обычаев, традиций.

Николай Розов отдает предпочтение первой позиции, полагая, что элиты, договорившиеся между собой о либерально-демократических правилах взаимодействия, тем самым будут способствовать распространению этих правил в народных массах. Более того, он выстраивает пять шагов-развилок, которые должны пройти элиты на этом пути.

Мы не пойдем через все пять развилок, ограничимся первыми двумя. Первая развилка в статье сформулирована следующим образом: «Политический кризис ведет либо к новому авторитарному откату и последующей стагнации, либо к расколу элит, появлению новых центров силы». В представленном варианте «развилки» остается за кадром то обстоятельство, что в России политический кризис сплошь и рядом приводит к анархии, выходом из которой в полном соответствии с «розовской» теорией циклов является авторитаризм, принимаемый элитами и населением как спасение от нее.

На вопрос о том, «как обойти эту ловушку», должна ответить формулировка второго шага-развилки: «В условиях полиархии (нескольких автономных центров силы) стороны либо пытаются подавить и уничтожить друг друга, либо идут на компромиссы и заключают пакт элит». Но здесь мы сразу сталкиваемся с многообразными проблемами.

Сама формулировка подразумевает, что существует несколько партий, имеющих поддержку в народе и элитах, которые могут договориться между собой о мирном ведении борьбы и тем самым предотвратить слишком жесткую конфронтацию и даже анархию. Однако на практике мы имеем то странное обстоятельство, что российское население в своем большинстве одновременно не принимает ни однопартийную власть (КПСС, «Единой России» – см. результаты недавних парламентских выборов), ни многопартийность (см., например, результаты последнего опроса ФОМа). Конечно, опросы центральных социологических служб имеют существенные искажения. Однако если все же 53% респондентов выступают против образования новых партий vs 13% «за», то это  –  сильный результат. Но еще большая беда состоит в том, что эти 13% тоже представляют общественное мнение России, и при иной постановке вопроса могли бы быть большинством, так как  к существующим партиям россияне относятся, мягко говоря, без уважения. Поэтому договоренности между лидерами партий, даже если они каким-нибудь образом состоялись, не только легко могли бы быть нарушены, но и вообще вряд ли были бы восприняты населением как нечто хорошее и/или существенное. Скорее всего, прозвучали бы отзывы типа «собаки лают – ветер носит», «ворон ворону глаз не выклюет», «еще одна “Единая Россия” создается» и т.д. и т.п. Проблемой оказывается не возможность превращения пакта элит в путь «перехода к открытому доступу в политику новых лиц и сил, к ротации на основе выборов», а само наличие акторов  заключения такого пакта и значимость таких переговоров для общественного мнения.

Высказанные соображения не отменяют роль теорий для анализа путей к демократии и выбора средств для поддержания движения по этим путям. Я лишь подчеркиваю, как велико расстояние от российской действительности до идеализированных конструкций, предложенных различными авторами,  в том числе и Николаем Розовым, сколько нужно практических соображений, исторических примеров, «теорий среднего уровня», чтобы проложить мостик между высокими теоретическими конструкциями и низкой прозой российской политики.

Далее я обращусь к нескольким конкретным возражениям Николая Розова, которые прозвучали в его статье. Весьма негативную реакцию у него вызвали мои слова о том, что «выдвинутые им предложения странным образом совмещают идеи делегитимации и ослабления власти, действий строго внутри правового поля, а также признание России полицейским государством»,  «в котором практически любая реальная оппозиционная и протестная активность оказывается незаконной и может караться в соответствии с принятыми формальными правовыми нормами». В ответ на это он предлагает строго следовать одним законам и не принимать других (в первую очередь, противоречащих духу, а порой и букве Конституции России). А это уже означает не «действия строго внутри [противоречивого. – С.Ц.] правового поля» нынешней России, а именно хождение «по извилистым тропкам вблизи границ правового поля, но при этом не переходя на широкий революционный простор беззакония». Т.е. громкое возражение по сути означает мягкое согласие с моей позицией.

Другой весьма важный вопрос касается делегитимации и ослабления нынешнего государства. При всем авторитаризме путинской России, многочисленных и разрастающихся спецслужбах реально российское государство было и остается слабым. Слабым в плане выполнения первых и непосредственных обязанностей государства - поддержании общественного порядка.

Неподалеку от моего дома, посреди Сенной площади в Петербурге уже который год стоят здоровые молодые люди с большими плакатами «Покупаем серебро, золото, часы, телефоны». На глазах всего честного народа и многочисленной полиции ежедневно ведется скупка краденного. И это лишь яркий пример, но далеко не единственный. Государство не может наладить работу почтовой службы, таможен, дорожной полиции (ГАИ) и т.д. Разумеется, природа его слабости не в недостатке спецслужб, скорее в их избытке. Но все мы хорошо понимаем, что при ослаблении государства с поддержанием общественного порядка дела пойдут еще хуже, что вряд ли понравится избирателям. И вряд ли можно найти какую-либо теорию, которая точно указала бы, до какой степени можно ослабить государство для демократизации, чтобы при этом не вызвать анархии и последующей за ней диктатуры. Такие вопросы могут решаться только практически в соответствии с меняющейся обстановкой.

х х х

В заключительной части статьи я попытаюсь высказать некоторые (подлежащие обсуждению и критике) соображения на темы своих пяти вопросов, приведенных в предыдущей статье. Сами вопросы отбирались не по принципу наличия или отсутствия  теоретических ответов на них, сходства или различия заключений различных теорий по данным проблемам. Я выбрал именно эти проблемы исключительно на основании своих оценок их важности для понимания происходящих в настоящее время политических процессов, а также представил список не как закрытый перечень, а лишь как свой вариант такого перечня. И даже подчеркнул, что «список таких вопросов у каждого свой, и это хорошо, ибо, чем больше разных взглядов, тем меньшее количество трудностей застанет нас врасплох».

1. За немногочисленными исключениями исторические российские демократизации и либерализации заканчивались провалами и реакцией. И если во время первых и даже вторых заморозков многие достижения сохранялись (что, например, произошло с реформами Александра II), то глобальная зима (в первую очередь, Октябрьский переворот) погребала все прежние достижения. Произошли ли в нынешней России такие изменения, которые указывают на необратимость начавшихся демократических перемен? Что надо сделать, чтобы получить хоть слабые гарантии, что эта оттепель не повторит судьбы предыдущих?

Как уже говорилось, возможности избежать откатов и провалов могут быть связаны лишь с изменениями, происходящими в России и в мире, с трудностями или даже невозможностью повторения былых мобилизационных рывков. И, к сожалению, на мой взгляд, еще не пришло время главной российской демократизации. Это в лучшем случае генеральная репетиция перед решающими событиями 30-ых годов нынешнего века.

Любой ответ на поставленный мною же вопрос в той или иной мере означает предсказание будущего. Предсказывать будущее, с одной стороны, очень просто – правил нет. И с другой стороны, очень сложно – почти все теории, которые так успешно использовались для анализа прошлого, оказываются совсем или почти несостоятельными при прогнозе будущего. Одна из теорий, которая все же имеет некоторые прогностические возможности – это поколенческий анализ, на который я и буду опираться.

Согласно этой теории, войны, революции и другие мощные общественно-политические события создают поколения людей, объединенных общими воспоминаниями, интересами, взглядами и т.д. Согласно другой, уже моей собственной теории, ряд поколений может продолжаться двумя способами. Если события имели жесткий характер, уничтожающий конкурентов, например, гражданские войны или рыночная конкуренция, то появляются циклы двух поколений, когда внуки больше похожи на дедов, чем отцов (циклы Хансена, кондратьевские волны). Если же конкуренция была мягкой, и конкуренты не выбывали из борьбы окончательно, как происходит, скажем, при политической конкуренциии в демократических странах, получаются короткие волны длительностью в одно поколение (например, циклы Шлезингера).Наши исследования с Д. Вилкинсоном выявили подобные явления в истории Индии и Китая, причем более мягкой индийской политической традиции скорее свойственны 25-летние циклы, а более жесткой китайской – 50-летние.

Российскую перестройку, достаточно мягкую для элит (немногие революции так мало изменили персональный состав элит), как мне представляется, следует отнести к весьма жестким переменам для иных слоев, которым пришлось многое пережить и радикально изменить свой образ жизни. Поэтому основной цикл, на мой взгляд, здесь двухпоколенный, и настоящие перемены следует ожидать лишь в 2030-ые годы. Однако идеальные модели никогда не выполняются в точности – наряду с двухпоколенным циклом больших перемен проявляется и более короткий цикл длиной в одно поколение. Вот этот «малый» кризис, генеральная репетиция будущей демократической (надеюсь, мирной) революции и начинается на наших глазах.

2. Каким образом правый либеральный протест России больших городов должен взаимодействовать с левым протестом провинциальной России? Как примирить интересы? Есть ли точки соприкосновения? Как сделать так, чтобы за Февралем не наступил Октябрь?

Я вполне согласен с Николаем Розовым, что общероссийские массовые газеты и еженедельники могли бы весьма способствовать объединению столичных и провинциальных демократических сил. Но что делать с тем, что основной протест российской провинции все же не демократический, а левый, причем левый в советском смысле этого слова, т.е. консервативный, патерналистский, ждущий не либеральных свобод, а более успешного и заботливого вождя, чем потерявший доверие Путин? Как при нынешнем имущественном расслоении и царящей в России социальной несправедливости избежать наступления большевистского или черносотенного Октября вслед за либерально-демократическим Февралем? Опыт Иранской революции 1979 года и нынешней Арабской весны показывает, что сценарий «Февраль-Октябрь» не был исключительным российским невезением в 1917 году, а вполне свойственен ранним революциям в незападных и полузападных странах.

Ныне от этого сценария нас более всего защищает политическая беспомощность руководства КПРФ и лично Зюганова, способных мобилизовать лишь ностальгию по СССР и своей собственной молодости у самых старших поколений. Еще мы должны сказать спасибо Суркову и его предшественникам за то, что значительная часть левого протеста приватизирована совсем карикатурными партиями СР и ЛДПР. Ну а если появится настоящий левый лидер? И если это будет не просто социалистический, но национал-социалистический лидер? Что тогда? Боюсь, что внятного ответа на этот вопрос нет не только у меня, но также и у Николая Розова, и других авторов «Либеральной миссии».

Единственное решение, которое можно предложить, - это отказ от многих либертарианских и даже праволиберальных догм и «завоеваний». Например, от плоской налоговой шкалы. Но весьма сомневаюсь, что многие из протестовавших на Болотной площади и на проспекте Сахарова согласились бы с этими призывами.

3. Как в условиях большей свободы не дать разыграться националистическим страстям? Как национальное движение превратить в строительство российской нации, а не разделение граждан России по цвету кожи, форме носа и этническому происхождению? Где проходят границы большой российской нации, входят ли в нее северокавказские народы (при этом надо помнить, что исключение татар, башкир, ненцев, якутов и др. равносильно распаду России и потере большей части национальных богатств)?

Как бы  прочитав мой вопрос, развернутый ответна него попытался дать кандидат в президенты В.В. Путин. Да, его ответ включал непонятное мне противопоставление хорошей поликультурной общности плохому мультикультурализму, а также предложение о «введении уголовной ответственности за нарушение миграционных правил и норм регистрации» (при поездках российских граждан по своей стране! – С.Ц.). Тем не менее, важная мысль, что в России невозможно построить этнически однородную нацию, в его статье прозвучала. Правда, в весьма неприглядной форме, возвращающей разделение народов России на старшего и младших братьев. Более того, появился (вероятно, под влиянием националистических настроений Москвы) мотив ужесточения контроля за младшими братьями. И именно в силу чрезвычайной важности и актуальности данного вопроса я на этом месте и остановлюсь.

Национальные проблемы в современной России, причины нарастания национальной напряженности – это темы отдельного разговора. Могу лишь добавить, что хотя теоретические знания очень полезны для обсуждения, но нет такой теории, которая могла бы ответить на вопрос, входят ли белорусы  в российскую нацию, смогут ли кавказские народы найти в себя в России или деколонизация Кавказа неминуема, где будут проходить границы России через 20 лет. Ответы на них зависят от тысячи разных обстоятельств, среди которых  важнее всего чувства и мнения самих жителей России разного этнического происхождения.

4. Как избавиться от традиционных представлений, что власть, ограниченная законами, сдержками и противовесами, является слабой и неспособной поддерживать элементарный порядок? И, более конкретно, если Путин станет слабым президентом, к чему, например, призывает Л. Радзиховский, то как превратить его слабость в демократические ограничения, а не в нарушения законов для поддержания порядка, что недавно демонстрировал Борис Ельцин? И как отучить власть и особенно само российское общество от тоски по сильной руке?

Пожалуй, из всех вопросов – это самый легкий для теоретического решения (но не для практической реализации). Как известно, только гражданское общество, стоящее на страже законности и общественных интересов, может помешать власти компенсировать свою слабость перекраиванием и нарушением законов. И, наоборот, как наглядно показал Хайек на примере веймарской Германии, нарушения духа законов для поддержания слабой власти является прямой «дорогой к рабству» у того диктатора, который сметет эту слабую власть.

К сожалению, этот негативный пример дал столь страшный урок отучения общества от тоски по сильной руке, что мне никак не хотелось бы рекомендовать его нашей стране, и без того взявшей в прошедшем веке немало страшных уроков. Остается полагаться на сохранившееся благотворное влияние весьма облинявших примеров стран ЕС и выдвинутую Р. Инглхартом и К. Велзелом теорию о росте «тяготения к самоутверждению и участию личности в общественной жизни» по мере увеличения благосостояния и уровня образованности общества.

5. Если демократические силы каким-то образом победят, отменят законы, на которых базируется суперпрезидентская республика, многие советские реликты, реализуют, расширят, и углубят «план Медведева», еще каким-то образом укрепят независимость суда и т.д. и т.п., то сыграют ли эти действия существенную роль в демократизации России? Или, может быть, лучше принимать не «идеальные» законы, а более выполнимые временные, которые лишь на шаг, на полшага опережают настроения российского общества?

Победа демократических сил мне по описанным выше причинам  представляется маловероятной в ближайшем будущем. Тем не менее, при благоприятном развитии событий (а это, прежде всего, зависит от нас самих)  демократизация общественной и политической жизни вполне возможна. При этом, на мой взгляд, «на сегодняшний день (а я не предлагаю составлять вечную конституцию) наиболее подходящим устройством была бы президентская республика приблизительно по образцу США с большими правами президента как главы исполнительной власти, но и без функций арбитра в споре ветвей власти и гаранта конституционного строя».



 

 





комментарии ()


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика