Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Стандарты справедливого правосудия и «национальные особенности» их применения

12.12.2012

Совпадают ли конституционные российские и общепризнанные международные стандарты справедливого правосудия? Направлено ли рассмотрение жалоб российских граждан в Европейском Суде против России? Можно ли расценивать ограничение права на справедливое правосудие как внутригосударственную особенность или это нарушение обязательств государства? Влияют ли стандарты справедливого правосудия на российскую судебную реформу? Эти вопросы обсуждались на Круглом столе в Фонде «Либеральная Миссия». С докладом выступила известный правовед Тамара Морщакова, под редакцией которой недавно вышла книга «Стандарты справедливого правосудия». В обсуждении приняли участие юристы Виктор Жуйков, Владимир Радченко, Генри Резник, Ольга Шепелева и другие эксперты. Вел Круглый стол вице-президент Фонда «Либеральная Миссия» Игорь Клямкин.


Игорь КЛЯМКИН:
Добрый вечер, коллеги. Сегодняшняя наша встреча – четвертая в ряду тех, которые касаются общей темы международных институциональных стандартов и их утверждения в России. Напомню, что мы уже обсуждали проект новой Конституции, подготовленный группой во главе с Михаилом Красновым, обсуждали книгу Александра Оболонского  о мировых стандартах организации государственной службы и их современной модификации в разных странах, а также книгу Ольги и Михаила Афанасьевых о международных стандартах в области обеспечения доступа граждан к государственной информации. А сегодня нам предстоит разговор   о стандартах справедливого правосудия, поводом к чему явилась только что выпущенная «Либеральной миссией» большая работа на эту тему, подготовленная под руководством Тамары  Морщаковой. С ее вводного выступления мы и начнем. Пожалуйста, Тамара Георгиевна, вам слово. 

Тамара МОРЩАКОВА (судья Конституционного Суда РФ в отставке, главный научный сотрудник Центра правовых и экономических исследований НИУ ВШЭ): 

«Хотя официально у нас признаны все основные стандарты справедливого правосудия, реальность с ними совершенно не совпадает»

Спасибо большое. Прежде всего, мне хочется поблагодарить всех, кто в Высшей школе экономики, изначально ориентировавшей себя главным образом на экономические науки, заложил  замечательную традицию – я имею в виду обращение к вопросам права.  Думаю, что и руководители нашего постоянного Круглого стола - Евгений Григорьевич Ясин и Игорь Моисеевич Клямкин - внесли большой вклад в то, чтобы эти вопросы, наряду со сложными экономическими  проблемами, на равных обсуждались  в стенах нашего университета. 

Игорь КЛЯМКИН:
Мы с Евгением Григорьевичем представляем еще и Фонд «Либеральная миссия»… 

Тамара МОРЩАКОВА:
Мои слова относятся и к «Либеральной миссии». Так вот, может быть, в силу своей профессиональной юридической привязанности,  я полагаю, что  именно утверждение права более, чем что-либо другое,  дает основания надеяться, что Россия может пойти по  цивилизованному пути развития, характерному для демократического общества. Право всегда несет в общество мир, обеспечивает достижение компромиссов, что для современной России представляется очень важным. 

Тема сегодняшнего Круглого стола во многом совпадает с темой книги «Стандарты справедливого правосудия», о которой говорил Игорь Моисеевич. Излагать сейчас ее содержание было бы, пожалуй,  излишне: желающие могут с ней ознакомиться. В дополнительном представлении, с моей точки зрения, нуждается скорее сама проблема стандартов справедливого правосудия в общем контексте проблемы прав человека. Право на справедливое правосудие относится к важнейшим в системе этих прав  и является основой механизмов, обеспечивающих  их защиту. Между тем, в российской государственной системе  сложились не лучшие привычки, когда вовсе не стандарты справедливого правосудия лежат в основе разрешения правовых конфликтов в обществе, а  приверженность решать эти конфликты «по понятиям». Хотя эти стандарты у нас официально и признаны, реальность с ними совершенно не совпадает. И в данной связи существенной представляется и терминология.

Речь должна идти не только о принципах правосудия как об основных идеях и положениях, закрепленных в Основном законе государства, но и о реальном их наполнении. Само понятие «стандарты правосудия» включает требование к имплементации этих принципов в практическую деятельность судов и действующих на стадии досудебного производства органов, выполняющих правоохранительные функции. Эти органы призваны, по сути, обеспечивать последующую работу суда, но в нашем случае они давно приобрели превалирующее значение. Поскольку хотя суды и объявлены судебной властью, они так и не стали решающим контрольным звеном в системе обеспечения прав человека.

У правоохранителей – органов дознания, следствия, прокуратуры – свои представления о том, как они должны и могут действовать, они мало озабочены   правами человека. Их  методы, нацеленные, как правило, на то, чтобы отчитаться о проделанной работе по борьбе с преступностью, идут вразрез со стандартами правосудия, хотя последние включают в себя требования не только к  деятельности судов, но и к тому, как должны готовиться материалы,  передаваемые в суд правоохранительными органами. Как показывает  наша практика (прежде всего, это касается разрешения уголовных дел), именно от досудебного производства во многом зависит та картина правосудия, которую общество и отдельные граждане видят в суде.

Важно понять, почему суд остается неспособным вынести справедливое решение, но оказывается вполне пригодным, чтобы одобрить предварительное решение органов, представивших ему свои материалы. Надеюсь, что коллеги, здесь присутствующие и хорошо знающие нашу судебную практику, по этому поводу выскажутся. Важно понять также, почему  ставится вопрос о стандартах справедливого правосудия во всей их совокупности, включая правоприменение, а не просто о принципах правосудия. Кому же должен быть этот вопрос адресован?

В своей Конституции Россия отказалась от допустимости дискриминации своего народа, признав, что те стандарты прав и свобод, которые существуют в международном сообществе как нормы международного права,   являются частью правовой системы России. Более того, Россия обязалась – согласно общепризнанным принципам и нормам международного права - обеспечивать права и свободы граждан и внутри страны. И это обязательство, взятое на себя суверенным государством, не ограничивает его  суверенитет, а, напротив, является результатом реализации суверенитета.

Россия выбрала для себя определенную дорогу, дорогу поддержания стандартов в области прав и свобод человека (иногда это называют правом прав человека). Но далее следует вопрос о том, как эти стандарты могут влиять на  реальную правовую систему в РФ, существующую на уровне законодательства и правоприменительной практики, и должны ли влиять на нее вообще. Ответ очевиден: должны.  Если  Россия признала международные стандарты прав и свобод для себя тем эталоном, в соответствии с которым сама российская Конституция эти права и свободы закрепляет, и в соответствии с которым они должны закрепляться и реализовываться в российской законодательной и правоприменительной практике, то что отсюда следует? Отсюда следует,  что источником этих стандартов  правоприменительная практика России не является. И ничего обидного для нас в этом нет. Напротив, это большой шаг вперед, который  сделала РФ, принимая Конституцию 1993 года.  Но отсюда же следует, что  соблюдение такого важного стандарта в ряду прав человека, как стандарт справедливого правосудия,  должна обеспечивать государственная власть России. Именно на  государстве лежит обязанность гарантировать права и свободы всеми необходимыми способами, включая  создание органов правосудия, обеспечение их статуса и деятельности.

Стандарты справедливого правосудия, как и стандарты всех других прав и свобод,  почерпнутые из международного права, представляют собой часть конституционного права России. С другой стороны,  они представляют собой  наднациональное конституционное право. Такое право реально существует, как бы против него ни возражали те, кто считает, что это ущемляет национальный суверенитет. Оно существует просто потому, что конституции многих современных стран, признающих идеалы правового государства, закрепляют те же права и свободы, которые закреплены в международных договорах и отражают общепризнанные нормы международного права. И такое наднациональное конституционное право нельзя не признать именно потому, что состав норм, включаемых в это очень существенное международно-правовое регулирование, относится по своему характеру к сфере конституционного права  в государствах-участниках международного сообщества.

Почему  важно  наднациональное закрепление стандартов прав и свобод? Хотя бы потому, что благодаря такому двухуровневому признанию каждый человек получает  защиту этих прав не только в национальной правовой системе, национальных судебных органах. Право на судебную защиту, которое в РФ провозглашено как абсолютное, не ограничиваемое право, тоже имеет двойную степень защиты: на уровне национальных судов в России и на уровне наднациональных судов. 

Кстати, право на судебную защиту признается абсолютным, то есть не подлежащим ограничениям, не только и не столько согласно статье 56 Конституции РФ. Статье, которая, регулируя возможность введения внутри страны чрезвычайного и военного положения, исключает конституционную норму о праве на судебную защиту из тех норм, которые могут временно или частично не действовать в период военного или чрезвычайного положения. Причина еще и  в том, что,  исходя из содержания права на судебную защиту, никакое его ограничение объективно не может потребоваться для достижения целей, которые конституционное законодательство признает  допустимыми основаниями  ограничения прав и свобод.  В Конституции РФ говорится, что права и свободы могут быть ограничены федеральным законом в той мере, в какой  это необходимо для обеспечения прав и свобод человека, для защиты основ конституционного строя, государственного суверенитета, обороноспособности страны, то есть для защиты интересов общественной важности. Ограничение права на судебную защиту ни в каком случае не могло бы служить достижению таких публичных целей. Для гражданина, обращающегося к правосудию, понимание этого существенно, потому что оно лежит в основе  права на судебную защиту. В российской Конституции специально оговариваются относящиеся к сфере правосудия права именно в качестве  предмета конституционной защиты. 

Это  важно, что право каждого на определенный статус в органах правосудия защищается самой Конституцией. Поэтому и предметом конституционного судебного контроля, являющегося механизмом  защиты конституционных прав и свобод на национальном уровне,  часто становится рассмотрение именно этой сферы прав граждан, которые россияне реализуют в ходе судопроизводства во всех судах в РФ. Однако российская правовая система и российские судебные механизмы во многих случаях еще далеко не соответствуют тем стандартам правосудия, которые признаны в международном сообществе. И здесь важно выявить значение для российского правосудия и для России в целом деятельности международных наднациональных судебных органов: именно их решения наполняют  реальным содержанием стандарты правосудия, которые признаются в международном сообществе, опосредуя их для нашей практики.

Европейский суд по правам человека, давая  официальное толкование прав и свобод, закрепленных в Европейской конвенции, одновременно раскрывает тем самым  и содержание прав и свобод, закрепленных почти таким же образом в российской Конституции. В том числе, и  в области  стандартов правосудия.  Насколько же эти стандарты обязательны для России?

В дискуссиях по данному вопросу  Европейский суд по правам человека нередко рассматривается как орган, имеющий субсидиарную, дополнительную  компетенцию по отношению к национальным судебным системам. А такая субсидиарность, в свою очередь, трактуется  как свидетельство некоей необязательности, факультативности позиций и решений международной юрисдикции. Но это большое заблуждение, потому что субсидиарный характер компетенции Европейского суда и других международных судов должен расцениваться лишь как выражение определенной доброжелательности по отношению к национальным государствам и их судебным системам.

Представление о наднациональной юрисдикции как о механизме, субсидиарно  обеспечивающем защиту прав и свобод - в том числе,  с помощью правосудия, не дает никаких оснований для отрицания обязательной юридической силы решений международных судов и не может  оправдывать  их неисполнение в национальных правовых системах – как в законодательной, так и в правоприменительной практике. Важно именно взаимодействие наднациональных юрисдикций и внутригосударственной судебной системы. Надо ясно представлять себе, что решения Европейского  суда  обязательны для участников Европейской конвенции по правам человека, и при этом они обязательны для российских судов независимо от того, принято ли  конкретное решение против России  или против других стран. Если оно касается тех же проблем, которые существуют в РФ, то оно обязательно и для РФ.

Такое обязательное значение решений наднациональной юрисдикции  вытекает из договора, который подписала Россия, вступая в Европейскую конвенцию по правам и свободам. Входя в эту организацию, Россия признала, что для нее являются обязательными без каких-либо оговорок решения Европейского суда по правам человека в отношении граждан ее страны, а также то толкование, которое дает правам и свободам человека Европейский суд. Сказанное означает, что страна должна ориентироваться на это толкование как в своем законодательстве, так и в своей правоприменительной практике. Именно практика Европейского суда по правам человека, которая очень подробно, на уровне почти полно охваченных казусов этого суда, освещена в  нашей книге,  дает  основания говорить о том, что ориентиры для соответствующей организации судебной деятельности и судебной защиты давно ясны.

Вопрос  же заключается в том, что эти принципиальные положения в области признания Россией стандартов справедливого правосудия как-то должны состыковываться с деятельностью судов, конкретной жизнью судебной системы в РФ. Нарушения в области стандартов справедливого правосудия, которые отмечаются в нашей российской системе, никогда не могут быть оправданы национальными особенностями или стремлением обеспечить суверенитет  государства, выражающийся якобы в свободе от стандартов. Любое нарушение этих стандартов не может объясняться никакими   целями, заявляемыми в качестве представляющих общественные и государственные интересы.

Дело в том, что в области правосудия, где речь идет о том, что институт суда обеспечивает защиту частного интереса лиц, обращающихся в суд, вообще не должен действовать принцип равновесия между публичными и частными интересами. Я не говорю «баланс публичных и частных интересов»,  так как  в сфере охраны прав и свобод этот баланс между публичными интересами и частными интересами тех, кто нуждается  в защите своих прав перед судом, обеспечивается ограничениями для самой государственной власти, налагаемыми на нее в силу приоритета прав и свобод. Судебная защита призвана обеспечивать права человека, в том числе гарантировать защиту от нарушений, исходящих от государственной власти.

Я не стану останавливаться на отдельных стандартах,  действующих в сфере правосудия, потому что изложить их в  формате  Круглого стола невозможно. Могу только привести некоторые примеры, из которых ясно, что российские стандарты правосудия формируются в связи с практикой международных судов.  В результате действия международных стандартов, российская правовая система  неоднократно включала в состав действующих в ней норм такие, которые ранее – до признания Россией европейских ценностей и подписания Европейской конвенции – национальному праву не были известны. Приведу два случая.

Первый касается понятия обвинения в российском законодательстве – понятия, которое очень существенно для обеспечения прав лиц, привлекаемых к уголовной ответственности. С этим понятием связывается, в частности, возникновение  у  лица права на защиту и права на то, чтобы привлечь к участию в своем деле профессионала-адвоката. До восприятия европейских стандартов понятие обвинения было связано с одним процессуальным актом – предъявлением обвинения лицу, в результате чего оно приобретало в российском уголовном судопроизводстве возможность воспользоваться помощью защитника в период предварительного расследования, во время следственных действий. В результате же восприятия этих стандартов, которые уже давно нашли отражение в прецедентах Европейского суда, это последнее правомочие в российском уголовном судопроизводстве  – на основе решения Конституционного Суда РФ – было существенно изменено. Оно даже стало называться решением о «защитнике для свидетеля». И основывалось это изменение  на понятии обвинения, которое дал Европейский суд по правам человека в своих прецедентных решениях. Решениях о том, что обвинением в смысле Европейской конвенции, которое должно сопровождаться предоставлением лицу максимальной зашиты с помощью привлечения адвоката, признается любое проявление в деятельности органов уголовного судопроизводства каких бы то ни было элементов обвинительной деятельности. Так возникло право  свидетеля, в ходе допроса  которого задаются  и вопросы о его собственной причастности к совершению преступления, на получение помощи  профессионального адвоката-защитника.

Второй пример приведу из другой области, связанной с деятельностью вышестоящих судебных инстанций в РФ, - таких, которых не знают другие страны и не знает Европейская конвенция. Не знает, потому что она не занимается определением способов пересмотра судебных актов  в вышестоящих судебных  инстанциях. Это касается именно нашей надзорной инстанции, которая  существенно изменилась именно на основе тех позиций, которые разработал по отношению к надзорному производству в России и других странах  постсоветского пространства Европейский суд по правам человека. Он настаивает на том, что исполняемые судебные акты, прошедшие обычные стадии проверки, не могут без ограничений подвергаться дальнейшему пересмотру, что такой пересмотр должен быть  ограниченным по срокам и основаниям. 

Игорь КЛЯМКИН:
Это, как понимаю, для того, чтобы пересмотр дел надзорной инстанцией не становился основанием для невыплаты компенсаций за судебные ошибки. 

Тамара МОРЩАКОВА:
Да, и эти позиции Европейского суда российское законодательство пытается воспринять, реформируя  стадию надзорного производства и в гражданском процессе, и в уголовном. Конечно, это удается не сразу. До сих пор мы никак не пришли к признанию одного простого условия, на котором настаивает Европейская конвенция. Она признает, что в исключительном порядке дело должно пересматриваться и после вступления судебного акта в законную силу, хотя  и по ограниченным основаниям и в ограниченные сроки, но во всех тех случаях, когда без отмены судебного решения не может быть компенсирован тот вред, который причинен жертве судебной ошибки. Это очень важное положение, которое  в новом российском законодательстве пока что не учитывается. Потому что  надзорная инстанция позволяет себе проявлять широкую дискрецию в определении оснований для компенсации нарушенных прав путем отмены судебных решений в надзорном порядке. 

Это - примеры  начального  развития в важнейшем направлении, означающем обретение правосудием универсальных свойств. Свойств, формирующихся,  в том числе, на основе международного правосудия, а также  закрепляемых  в существующих демократических правовых государствах и реализуемых в их национальных юрисдикциях.  Спасибо за внимание. 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо и вам, Тамара Георгиевна. Как я вас понял, основные международные стандарты правосудия Россией признаны и приняты, но на практике не соблюдаются. Вот и хотелось бы понять, почему так происходит. Надеюсь, как и вы, что коллеги, хорошо эту практику знающие, наш интерес удовлетворят. А заодно, быть может, выскажут свои соображения о том, как из сложившейся ситуации можно – и можно ли – выбраться. 

Предоставляю слово  Генри Марковичу Резнику.

Генри РЕЗНИК (председатель Московской палаты адвокатов):

«Российское законодательство действительно сильно изменилось, однако сознание и установки правоприменителей не поспевают за писаным правом»

Адвокаты в процессе всегда выступают последними. Но, видимо, модератор считает, причем не без оснований, что все выступающие – единомышленники, и потому очередность значения не имеет. 

Пройдусь по вопросам, вынесенным на обсуждение. Первый вопрос – о соответствии российских конституционных норм международным правовым стандартам - считаю риторическим. Наша Конституция - самое большое достижение прожитого двадцатилетия.  И до Конституции нужно дорастать и судебной практике, и многим нашим институтам. Да и российскому обществу, которое отнюдь не всегда нас радует. 

Второй вопрос:  направлено ли рассмотрение жалоб российских граждан в Европейском суде против России? Когда я встречаюсь со  знакомыми  депутатами, то в данной связи всегда говорю им: вы задумайтесь немножко, вы же избраны гражданами. А раз так, почему  вы возмущаетесь, когда удовлетворяются их жалобы против России? Ведь когда Европейский  суд признаёт нарушение в нашей стране  прав человека, он выступает  за гражданина   России.  Выступает за тех, кто вас и избрал. Такие  решения – интересный тест на осознание народными избранниками своего статуса. 

Третий вопрос о том, является ли ограничение права на справедливое правосудие нарушением международных обязательств российского государства. Разумеется, именно таким нарушением это и является.  Тамара Георгиевна напомнила нам, что Россия вошла в Совет Европы, признала юрисдикцию Европейского суда, что, опять же, соответствует нашей Конституции. Общепризнанные нормы международного права являются частью российской правовой системы. И, тем не менее, эти нормы нарушаются, а когда в дело вмешиваются международные правовые инстанции, многие в России выражают недовольство. Я недавно участвовал в телепередаче Виталия Третьякова на канале «Культура». Третьяков, как известно, государственник, и он сильно возмущался тем, что  обязательность решений Европейского суда ограничивает суверенитет страны, а потому и суд этот для нашего правосудия  не указ.

Ну а я в данной связи вспомнил «Современную идиллию» Салтыкова-Щедрина. Вспомнил о том, как там описывается создание  Устава российской благопристойности. Когда Глумов сказал квартальному надзирателю Ивану Алексеевичу, что не худо было бы вначале сделать обзор зарубежного законодательства, тот воскликнул: «А вот этого нам не надо! Россия в силу своей обширности другим странам пример давать должна». И сейчас мы видим что-то похожее. Видим удивительное самомнение и удивительную обидчивость,  рожденные, я бы сказал, комплексом победителя. Мы привыкли всех учить, нас ведь весь  мир   боялся, уважал нашу силу, нашу ядерную мощь, а сейчас черт те что. Сейчас Европейский суд считает возможным пенять нам на нарушения прав человека. О том, что это есть одновременно и нарушение международных обязательств России, стараются не вспоминать.

И, наконец, последний вопрос: влияют ли на российскую судебную систему стандарты    справедливого правосудия? Конечно, влияют, причем  благодаря как раз решениям Европейского суда. Во всяком случае, наше законодательство сильно изменилось. А вот в судебно-следственной практике отечественные законы, полностью соответствующие международным стандартам, часто   нарушаются. Сознание и установки правоприменителей не поспевают за писаным правом. Но могут ли они поспевать?

Драма России в том, что она  развивается не эволюционно, у нас перемены идут по принципу перехода из твердого  состояния в газообразное, минуя жидкое. Что произошло у нас  с принятием Конституции и, на её основе, уголовно-процессуального кодекса? Кардинально изменился тип уголовного судопроизводства. Неоинквизиционный, розыскной  процесс резко сменился состязательным, к чему люди оказались не готовы.. 

В советском УПК одни и те же задачи ставились перед всеми органами, ответственными за проведение процесса. Виновных изобличали оперативники, дознаватели, следователи, прокуроры и суды, причем все они  были связаны одной  целью. И была эта страшная норма-вирус о полном, объективном, всестороннем исследовании материалов дела, адресованная, в первую очередь, суду. В такой эксплуатации высоких слов и заключается сила  тоталитарной демагогии. 

А как происходили перемены? Конституция была принята в 1993 году, а уголовно-процессуальный кодекс – только в 2002-м. Десять лет  прошло. За это время несколько раз изменились законы о прокуратуре, МВД, ФСБ. За это время – в 1996 году -  был принят уголовный кодекс. Но ведь без процессуальной процедуры  уголовный кодекс – это клочок  бумаги, потому что только через такую процедуру нормы уголовного закона получают жизнь. И именно здесь столкнулись и до сих пор сталкиваются интересы мощных ведомств – оперативных и следственных органов, прокуратуры, суда, а также интересы институтов гражданского общества. Не случайно после принятия УПК в него внесено свыше 300 поправок, причем разнонаправленных. Они отражают разные представления о задачах правосудия. Либо суд борется с преступностью, как считалось в коммунно-советские времена,  либо ограждает невиновного, то есть защищает свободу  личности в правовом государстве. И это второе понимание все еще не привилось.

Я не буду подробно говорить о таком отвратительном явлении, как заказные   дела. Они есть на всех уровнях, и по ним общество, главным образом, и судит о состоянии нашего правосудия. Потому что существует психологическая  закономерность: общественное мнение формируется не по тому, что наиболее распространено, а по тому, что наиболее порицаемо. Между тем, в  общей  массе  таких дел немного. В год у нас рассматривается 20 миллионов дел, из  них миллион уголовных, и большинство дел разрешается вполне удовлетворительно. Это  кражи, хулиганство, грабежи.

А в чем проблема? Проблема в том, что в профессиональном суде у нас не работает презумпция невиновности. И когда пытаются оправдать, извините за тавтологию, вот этот жалкий процент оправданий, это не удается, потому как в суде присяжных оправдательных приговоров  15%. Почему же у вас, профессионалов, процент только один?

Дело в том, что наши судьи никак не могут осознать себя как представителей самостоятельной судебной власти. Психология наших судей, и к этому  приложили много усилий те, от которых зависит состояние нашего правосудия, – это психология чиновника в мантии. Судебная система и судебная власть – это не синонимы. Властью суд становится тогда, когда он ограничивает власти исполнительную и законодательную.

При этом в уголовном  процессе суд должен считаться с природным несовершенством средств  дознания в судебном  доказывании. Один неглупый человек, я люблю повторять его изречение, английский    юрист XIX века лорд Элтон, заметил: самое большое заблуждение считать, что дела делятся на черные и белые, тогда как значительная часть дел – серые. Потому что сами средства доказывания, а 90% доказательств – это  показания людей, удовлетворительны настолько, чтобы обеспечивать при  надлежащем расследовании по большинству дел достижение искомой истины, то есть установление того, как было на самом деле, но  не настолько совершенны, чтобы предотвратить судебные ошибки. И вот как раз по этой серой категории дел должна работать презумпция невиновности. А она работает тогда, когда недоказанная виновность приравнивается  к доказанной невиновности. 

Сейчас же в наших судах получить оправдательный приговор можно только  в случаях, когда защита полностью (не беру заказные дела) разрушила  обвинение. Но в отношении большинства дел такое невозможно, потому что отрицательные факты за редким исключением – алиби, например, - доказыванию не подлежат. И в спорных делах, количество которых  я определяю примерно в 20–25%,  наши судьи гонят от себя сомнения в виновности обвиняемого и штампуют обвинительные заключения. Но это и есть ничто иное, как  нарушение презумпции  невиновности. В результате же среди  таким образом осужденных людей оказывается значительная часть невиновных.

Принцип состязательности живет, когда обвинению – а за ним стоит вся государственная громада – противостоит профессиональная принципиальная защита. И здесь тоже проблемы колоссальные. Тренд, конечно,  задан, и можно сказать, что  мы идем к тому, к чему пришли западные страны. Но сколько-нибудь значительно продвинуться в этом направлении пока не удается. Дело в том, что преступники рекрутируются главным образом из бедных, социально незащищенных слоев  населения, и оплатить защиту они не в состоянии. У нас  в Москве уже 65% уголовных дел идут с назначенными адвокатами.

Сказывается ли это на качестве защиты? Да, сказывается, хотя вовсе не потому, что назначенные адвокаты обязательно плохи. Дело в том, что на Западе – скажем, в Америке – выделяются приличные средства не только на оплату назначенного защитника, но и на привлечение им экспертов.  У нас же адвокат, защищающий по назначению, не может позвать в суд специалиста, потому как не имеет средств на его вознаграждение. До такой практики  нам нужно дорастать, потому что в России привлечение экспертов стороной защиты встречает всяческое сопротивление. А это значит, что  стандарты справедливого правосудия не соблюдаются. Ведь  Европейский суд говорит о том, что стороны во всех отношениях – в том числе, следовательно, и в возможности привлечения соответствующих специалистов -  должны быть равноправны.

Ну и последнее – об оплате самого адвокатского  труда. Адвокаты во всем мире жалуются, что когда они  защищают обвиняемого по назначению, то оплата эта  низкая. Но все, как говорится, познается в сравнении. Во Франции, например, ставка для адвоката по назначению 80 евро за час. А у нас Федеральная палата адвокатов с боем выбила с 1 января следующего года ставку 550 рублей. Но не в час, а в день. Пока же адвокат получает 300 рублей за день.

Мы, конечно, следим за профессионализмом и за добросовестностью адвокатов. Абсолютная халтура получает оценку органов адвокатского самоуправления, и таких адвокатов мы изгоняем. Но не всегда подобная информация до нас доходит, потому что подзащитный не юрист и не всегда разбирается в том, как действовал адвокат.

А в заключение могу сказать, что нам  осталось «совсем немного» – осталось привести нашу судебную практику в соответствие с прекрасными, справедливыми конституционными стандартами правосудия.     

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Генри Маркович. Ситуация, вами обрисованная, выглядит тупиковой. Получается, что есть всеобщее пренебрежение правоохранителей и судей принципом презумпции невиновности, есть огромное количество несправедливо осужденных, и никто, включая адвокатов, не в состоянии этому воспрепятствовать… 

Генри РЕЗНИК:
Дело, в том числе, и в том, что у нас уже  60% дел рассматриваются в особом порядке, то есть на основании сделки следствия и подозреваемого относительно признания им вины. В таких делах участие адвоката не предполагается вообще. Ну, а в других делах, где спор обвинения и защиты предусмотрен, презумпция невиновности попирается по причине, о которой я сказал.  

Игорь КЛЯМКИН:
Вот я и говорю, что безвыходной выглядит ситуация. И куда движется наша судебная система, непонятно. Из твердого состояния, как вы сказали, она перескочила в газообразное, минуя жидкое, а теперь в каком эволюционирует направлении?  Из газообразного состояния она снова устремилась к твердому, предварительно признав международные стандарты правосудия, но при этом избегая им следовать?

Послушаем  Виктора Мартениановича Жуйкова, работавшего в свое время в Верховном Суде России. 

Виктор ЖУЙКОВ (заместитель председателя Верховного Суда РФ в отставке):

«Пока сами судьи не осознают себя носителями власти, нельзя говорить о справедливом правосудии»

Спасибо, коллеги. Во-первых, хочу поблагодарить за приглашение, во-вторых, хочу поздравить авторов книги «Стандарты справедливого правосудия» с ее выходом в свет. Я уже успел ее посмотреть – очень хорошая книга, дай Бог, чтобы у каждого судьи она была на столе. Попробую ответить на предложенные вопросы.

Совпадают ли наши конституционные принципы и общепризнанные стандарты справедливого правосудия? Надо сказать, что в Конституции РФ о принципе справедливости не упоминается, но говорится о его составляющих - о гласности, состязательности. Говорится и об участии граждан в отправлении правосудия (статья 32, часть 5), что тоже соответствует этому принципу. Но каким образом они свое конституционное право реализуют? Из гражданского процесса присяжные  заседатели исключены, в уголовном процессе их участие ограничено: лишь примерно по 500 уголовным делам из миллиона граждане участвуют в отправлении правосудия в качестве присяжных. Такая вот связь между конституционным правом и возможностью им воспользоваться.  

Это очень серьезная проблема. Я положительно отношусь к суду присяжных, хотя в самом начале, когда его идея обсуждалась,  был настроен скептически. Теперь же считаю, что использование суда присяжных надо расширять и, может быть, целесообразно внедрить эту форму и в гражданский процесс. Но что у нас сейчас происходит?  Происходит нечто такое, что к справедливому правосудию отношения не имеет, причем речь идет не только о суде присяжных.

Забегая вперед, обращусь к последнему предложенному вопросу - о судебной реформе. Она блестяще началась и осуществлялась в начале 1990-х годов, зарубежные судьи были в восторге и говорили: мол, вот бы и нам такое. И заложенная конституционная основа справедливого правосудия также была прекрасна. Однако…

Однако с 2001 года ситуация складывается  по образу и подобию той, которая была характерна для XIX века, когда реформа сменялась контрреформой. Кстати, уже многие юридические сообщества начинают готовиться к 150-летию судебной реформы в России, хотя мне  трудно представить, что это как-то повлияет на наши сегодняшние дела. Я же с учетом исторического опыта делаю вывод: увы,  независимый суд российской власти по-прежнему не нужен, она всегда пыталась и пытается его подавить. Я говорил  это, когда находился на официальной судебной должности, я  повторяю это и сейчас.

Сокращение зоны действия суда присяжных уже произошло. А сейчас на повестке дня еще одна инициатива, причем исходит она от Верховного Суда, который должен бы стоять на защите прав граждан. Я имею в виду предстоящую передачу огромного количества дел из областной подсудности в районные суды. Причину объясняют так: у нас, в областных судах, апелляции, мы не справимся. Так надо было думать раньше, ведь об апелляциях уже было известно с 2010 года. А передача дел в районные суды от справедливого правосудия еще больше нас отдалит.

Известно, далее, что у нас существует полный контроль над председателями судов и их заместителями. Их стали назначать на шесть лет, и при этом действует принцип: будешь хороший (управляемый) – переназначим, будешь плохой – не переназначим. «Хорошим» руководителям можно пойти навстречу и даже отменить возрастные ограничения: «Поработайте еще!». Таких примеров уже немало. Тем самым нарушается принцип единства статуса суда и едва ли не решающая роль отводится  субъективному фактору. Председатель Верховного Суда будет решать:  вот этому судье я скажу «отдыхай», а вот этот будет работать. И это - судебная реформа? Нет, это действия, направленные на полное подчинение судебной власти, которая по факту у нас никакая не власть.

Да, у нас есть много замечательных судей, в том числе, и в Верховном суде. Я это знаю по собственному опыту, и я с уважением к очень многим из них отношусь. Но независимой судебной власти у нас нет. Подтверждением этого может служить и возрожденная идея о выдворении еще двух судов – Верховного и Высшего арбитражного – из Москвы в Петербург. Лично я до сих пор так и не понял, по каким причинам такое выдворение необходимо. Однако  никто против этого не выступает - в том числе, и само судейское сообщество. Остается лишь надеяться, что нынешние выходцы из Петербурга следовали совету императрицы Екатерины  II, которая говорила: прежде чем принимать какое-то решение, нужно распространить о нем слух, послушать, что скажут на базаре, а потом определяться, делать или не делать. Если так, то есть шанс, что выдворения не произойдет. Я же сослался на этот пример, чтобы еще раз констатировать: носителями власти судьи сами себя не ощущают.

Следующий вопрос: направлено ли рассмотрение жалоб граждан в Европейском суде против РФ? Согласен с Генри Марковичем: такое рассмотрение - не против РФ, а за ее граждан. И если Россия считает себя правовым демократическим государством, то она должна быть заинтересована в том, чтобы права ее граждан защищались. Ну, а если не заинтересована, то считать так у нее нет никаких оснований.

Что касается  ограничения права на справедливое правосудие – это третий вопрос, то оно антиконституционно и является нарушением международных обязательств российского государства. И никакими его «внутренними особенностями» изъятия из права на судебную защиту оправданы быть не могут.  Однако   право на доступ к правосудию еще не есть право на справедливое судебное разбирательство. В УПК, правда, говорится, что одна из задач уголовного процесса – справедливое разбирательство дела. Имеется в виду приговор, который должен быть законным, обоснованным и справедливым. Но и это еще само по себе, как показывает практика, ничего не значит.

Вообще-то все, что нужно для справедливого правосудия, есть в международных нормах, которые являются частью российской правовой системы. У нас признано их верховенство над федеральными законами, и они вполне применимы. Применяться же они могут для толкования нормы, для восполнения пробелов в национальном законодательстве и для решения коллизии. И наш Конституционный Суд  ссылается на Декларацию прав и свобод человека и на Европейскую конвенцию, когда он толкует, в частности, статью 46 о праве на судебную защиту через призму статьи 6 конвенции. Но это все в теории, на практике же все иначе.

Не могу не привести пример, к которому имел прямое отношение присутствующий здесь Владимир Иванович Радченко в пору его пребывания на должности  первого заместителя председателя Верховного Суда. В середине 1990-х годов он подал протест в президиум Верховного Суда по уголовному делу, где осужденный жаловался, что весь процесс он находился в наручниках. Он не мог ничего записывать и чувствовал себя дискомфортно - тем более, что  процесс шел долго.  Владимир Иванович подал этот протест, утверждая, что такой судебное разбирательство не может быть признано справедливым. И Президиум Верховного Суда его  единогласно удовлетворил. Думаю, что хорошо бы  это постановление  опубликовать сейчас. Я сильно сомневаюсь, что по таким основаниям приговор был бы отменен сегодня.  Мы ведь знаем процессы, где в наручниках сидели дамы и где использовались спецсредства в виде присутствия грозных собак.

А вывод из всего сказанного может быть только один: надо  обеспечить по-настоящему независимый суд как орган судебной власти. При этом  очень большое значение имеет личность судьи, о чем здесь уже говорилось. Судья должен осознавать себя носителем власти и в то же  время не мнить себя всемогущим, не считать, что может творить над людьми все, что угодно. Он должен чувствовать себя  ответственным перед законом. И это в наших условиях – серьезная  проблема: психологи давно уже говорят о том, что судьи подвержены профессиональной деформации. Но совсем уж  плохо, когда профессиональная деформация переходит в профессиональную деградацию. Это уже становится опасным для общества. 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Виктор Мартенианович, очень интересно. Однако  вопрос о векторе эволюции нашей судебной системы мне все же пока не совсем ясен. С формальным признанием международных стандартов вектор понятен, Тамара Георгиевна нам об этом рассказала. А куда движется судебная практика? Или она вообще никуда не движется, застряв в нынешнем межумочном состоянии? Этими вопросами я предваряю выступление Владимира Ивановича Радченко, который тоже был заместителем председателя Верховного Суда.  

Владимир РАДЧЕНКО(первый заместитель Председателя Верховного Суда РФ в отставке, профессор Российской правовой академии):

«Идея либерализации уголовно-правовой политики в соответствии с  международными стандартами справедливого правосудия в России не находит широкой поддержки»

Мы находимся сейчас на таком историческом отрезке (он тянется с 2002 года), для которого характерно разновекторное движение внутри судебной системы. Так сказать,  шаг вперед, два шага назад.

В 1993 году мы вместе с Тамарой Георгиевной Морщаковой в составе рабочей группы участвовали в подготовке проекта Конституции РФ. Я помню, какие чуть ли не романтические ожидания тогда были: вот примем сейчас  Конституцию (закон о статусе судей уже был принят), и на этой базе двинем вперед правовую систему. Но этого не случилось. Система судов общей юрисдикции застыла на месте. Прокуратура законсервировалась в том виде, в котором она существовала в СССР. А после усечения ее полномочий по контролю за следствием ее роль  в уголовном процессе и вообще перестала быть понятной.

Изменения, внесенные после 2002 года в законы о судебной системе и о статусе судей, существенно ограничили независимость судей. К сожалению, даже те вещи, которые вроде бы соответствуют стандартам правосудия, при перенесении их на российскую почву получают своеобразную трактовку. В результате же   всё остается по-прежнему.

Например, критиковали систему судебного надзора, поскольку была масса надзорных инстанций – и в Верховном Суде, и на уровне областного звена. Критика была обоснована, потому что от судьи, а на практике от консультанта, читающего надзорные жалобы, зависело, по сути, будет или не будет такая жалоба проверяться судом. И вот в судах общей юрисдикции упразднили надзорные инстанции. Ввели апелляцию и кассацию. Но что получилось?

Получилось то, что функции кассационной инстанции отдали тому же президиуму областного суда, который ранее выполнял надзорные функции. В результате же  теперь и апелляция, и кассация сосредоточены в рамках одного суда. Судьи этих инстанций, подчиняющиеся одному председателю, будут, таким образом, проверять, не ошиблись ли судьи, которые работают с апелляциями. И при этом с председателя и его заместителей будут требовать стабильности в работе – чтобы не было чрезмерного количества отмен апелляций. По этому показателю будут оценивать работу суда. Думаю, что кассационные инстанции должны быть выделены в самостоятельные суды.

Так что стандарты стандартами, а карьера карьерой. И без выделения кассационных инстанций в самостоятельные суды стандарты и карьера  будут пребывать в антагонизме.

Виктор Мартенианович Жуйков затронул важную тему: считают ли в России суды себя третьей властью и вообще властью? Сейчас законодательство сохраняет механизмы, обеспечивающие судьям возможность проявить свой характер. И у общества есть право требовать от суда справедливого правосудия. Но, по-видимому, судьи стали не те.

И Виктор Мартенианович и, вероятно, Тамара Георгиевна помнят, с чего начиналась судебная реформа. Она начиналась с того, что судьи восстали против Минюста, разработавшего проект закона о статусе судей, состоящий из общих деклараций. Судьи сказали, что этот вариант не годится, создали свою рабочую группу. Они были единодушно поддержаны судейским сообществом. И вопреки мнению чиновников от юстиции родился новый закон о статусе судей. Возражать не могли ни новый министр юстиции Федоров, ни Лебедев. А нынешние судьи и протестовать не в состоянии. Так что многое упирается в ментальность современного судейского корпуса.

Вторая проблема – жесткость отношения к судьбам людей, оказавшихся на скамье подсудимых. На европейском континенте Россия – лидер по количеству тюремного населения на 100 тысяч жителей. Некоторые страны мы опережаем по этому показателю в десять раз! Печально, но с таким положением согласны не только практики, но и многие наши правоведы.

Характерный пример. В 2009 году я работал в Минюсте. Министр юстиции Александр Коновалов пригласил меня тогда поработать над проектом закона, ориентируясь на задачу серьезной либерализации уголовного законодательства. Мы подготовили проект, разослали его в соответствующие ведомства и ведущие образовательные учреждения. Прокуратура поддержала наши предложения, Верховный Суд поддержал тоже. А знаете, кто активнее всего возражал против либеральных норм? Наши кафедры в МГУ и Московская государственная юридическая академия имени О. Кутафина.

Парадоксальная ситуация, не правда ли?  Казалось бы, именно юридическая наука должна способствовать широкой поддержке самой идеи гуманизации уголовно-правовой политики, которой эта идея сейчас не встречает… 

Игорь КЛЯМКИН:
В МГУ, наверное, не либералы? 

Владимир РАДЧЕНКО:
Я не знаю, где либералы, я знаю одно: в государственных ведомствах тоже не либералы, но у них хотя бы хватает трезвого понимания, что надо как-то выходить из создавшегося положения. Каюсь, я не посылал тот проект в Высшую школу экономики. Надо было  послать - может быть, получили бы поддержку. 

А как внедряются в нас стандарты правосудия, принятые за рубежом? Вот в УПК появляется глава 40 – об особом порядке принятия судебного решения. Эта статья стала основным руководством к действию в судах, особенно районных. И пришла пора говорить, во что выродилась очередная неплохая идея. 

Тамара МОРЩАКОВА:
Объясните все же аудитории, что такое «особый порядок». 

Владимир РАДЧЕНКО:
Генри Маркович об этом уже говорил. Имеется в виду принятие судебного решения, когда подсудимый признает себя виновным. В ответ на это с его согласия судебное следствие не проводится. Судья выносит приговор на основании обвинительного заключения прокурора, если прокурор и потерпевший  согласны на такой вариант. Вроде бы как американская сделка. Но в США, когда подсудимый дал согласие на сделку, он знает, какой срок получит,  как он будет наказан и от чего будет освобожден. 

Я сам присутствовал в американском суде при такой сделке. Процесс шел 25–30 минут. И, как сказали, если бы не русские гости, уложились бы минут в 10–15. Они пришли с готовым решением, обвинение и защита договорились между собой. У нас же особый порядок – это ловушка для человека, который дал на него согласие. Это выгодно только рецидивистам, потому что им и в любом случае угрожает максимальный срок. И я, работая в Верховном Суде, получал жалобы такого типа: «Следователь и адвокат мне объяснили, что лучше пойти на сделку, тогда судья будет помягче. Но судья приговорил меня к лишению свободы, а я рассчитывал на условный срок. На самом деле я не виновен».

Существенно также, что особенность этого института (глава 40 УПК) заключается в том, что приговор нельзя обжаловать по мотивам доказанности или недоказанности преступления. Это уже исключается законом. Так человек становится заложником своей доверчивости. И если это считать за достижение, то никакими стандартами ситуацию не исправить. Если сначала глава 40 предполагала дела о преступлениях небольшой и средней тяжести, то сейчас к ней отнесли и тяжкие преступления, за которые следует наказание до 10 лет лишения свободы. И возникает опасность исчезновения института судебного следствия, когда он станет уникальным, и начнется депрофессионализация судей, прокуроров и адвокатов.

Беда правовых реформ в России в том, что, решая многие вопросы, мы смотрим не на Европу, а берем худшие образцы из США. У американцев 4300 с лишним уголовных норм, они сами точно не знают, сколько. Причем норм, противоречащих друг другу, разбросанных по разным законам. У них даже нет единого уголовного кодекса. А наши не очень подготовленные представители реформаторов уголовного закона чуть ли не за образец берут американские подходы. Между тем, есть  ведь  четкая система германского права, более или менее четкая система в скандинавских странах, но мы ориентируемся не на них.

К чему могут привести новшества вроде «особого порядка»? Если учесть нашу национальную особенность, согласно которой в случае совершения получивших общественный резонанс деяний обязательно надо либо ужесточающий уголовный закон клепать, либо штрафы поднимать, то мы можем очень быстро стать  страной штрафов и наказаний. Что-то не слышно, чтобы в Норвегии после известной истории  велась компания под лозунгом: «Давайте введем пожизненное заключение!» А у нас бы точно все тряслось и сотрясалось. И в Верховном Суде, и в Минюсте я постоянно сталкивался со стремлением к ужесточению – и закона, и практики его применения. Ведь при всей важности форм, процессуальных особенностей  и независимости судей даже  самый независимый судья не может назначить наказание больше, чем предусмотрено законом. 

Тамара МОРЩАКОВА:
Но может назначить наказание ни за что. 

Владимир РАДЧЕНКО:
Это другой вопрос. Но и тогда наказание будет в пределах необоснованно вмененной статьи Уголовного кодекса.

Не могу не сказать о том, что многие годы меня волнует. Идея нового Уголовного кодекса рождалась в 1988 году, еще в СССР. Представители прогрессивной общественности тогда говорили: советский кодекс репрессивный, жесткий, надо заменить его на кодекс «с человеческим лицом», либеральный. Трудились, трудились, закрепили принципы, в ряду которых гуманизм, уважение к правам человека и т. д. Закрепили их сначала в Конституции, а затем и в УК 1996 года.

А что получилось? По кодексу 1926 года и до принятия сталинских указов 1947 года о хищениях максимальный срок в виде лишения свободы  был 10 лет (правда, при широком применении смертной казни). По кодексу 1960 года – максимальный срок 15 лет. По новому кодексу – 25 лет. Так вот либерализовали систему наказаний, четко и понятно.

Кроме того, новый кодекс насытили такими «шариками с водородом» в виде отягчающих наказание обстоятельств, которые прикручивают к основному составу преступления, и они поднимают уголовное наказание вверх. Причем наша юридическая общественность привыкла к тому, что это в порядке вещей, и не задумывается над тем, что происходит.

А происходит девальвация важного принципа уголовного права, согласно которому размер наказания зависит от размера вреда, причиненного личности, обществу и государству. У нас этот принцип вроде бы выдержан, но только применительно к первым частям  статей УК. А дальше ответственность человека ставится в зависимость  от сопутствующих обстоятельств, не связанных с тяжестью последствий.

Прежде всего, надо сказать, что совершенно гипертрофировано и раздуто в нашем Уголовном кодексе такое отягчающее обстоятельство, как групповое совершение преступления. Раньше была хоть одна форма – говорилось о группе лиц, действовавших по предварительному сговору. В новом кодексе появились просто группа лиц, группа лиц по предварительному сговору, организованная преступная группа и преступное сообщество. Читаю кодекс: часть 1 - санкция до 2 лет лишения свободы. С кем-то сделал – общественный вред тот же самый, но срок уже до 5 лет. Следователю «долбануло» в голову: вообще-то у обвиняемых договоренность достигнута давно, а значит, это организованная преступная группа! И то же самое деяние с тем же самым общественным вредом превращается в 10 лет лишения свободы. И так идет по всему УК РФ.

 Я посмотрел, кстати, советский кодекс 1926 года (да и в немецком кодексе тот же подход): если надо отвечать за коллективный  характер преступления, то статья говорит о групповом свершении, типа нашего бандитизма либо нападения разбойных групп. В советском кодексе 1926 года группа лиц как квалифицирующий признак действовала только применительно к обычным кражам и кражам лошадей. Затем, в 30-х годах, когда стали закручивать гайки с целью ликвидации предпринимательства, добавили этот признак в ответственность за налоговое преступление.

Про «странности» нашего уголовного закона можно говорить много, но то, что они причиняют существенный вред социальному и экономическому развитию страны, – несомненно. Так что когда Николай Васильевич Федоров, нынешний министр сельского хозяйства, будучи руководителем какого-то общественного института при Народном фронте, выдвинул идею, что нужно принять новый уголовный кодекс, я отнесся к этому с пониманием.

Не с лучшей стороны показывают себя российские суды и тогда, когда речь идет об условно-досрочном освобождении. В некоторых регионах они буквально  ищут, на каком основании можно отказать в такой просьбе. Насколько я знаю, в Германии 90% осужденных освобождается по УДО. У нас таких лишь 43%. И, по-видимому,  вопрос применения стандартов правосудия упирается в вопрос воспитания наших судей и постепенного изменения их ментальности. 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Владимир Иванович. Сейчас мы зададим докладчикам вопросы. Прошу вас, Аполлон Борисович.  

Аполлон ДАВИДСОН (профессор НИУ ВШЭ):
Мой вопрос адресован Генри Марковичу Резнику. Я хочу сказать о нарушении человеческих прав в учреждении, где этого, казалось бы, никак не должно быть, – в МГУ. Здесь уже говорилось, что юристы там заняли антилиберальные позиции. А сейчас в МГУ лишены прав 500 человек, среди них академики, заслуженные деятели науки, ветераны войны. 

У университета есть жилой фонд, и ранее совершенно нормально происходили обмены квартир с учетом семейных обстоятельств. Я сам прошел через такую процедуру. Но Лужков ввел закон, согласно которому все эти квартиры стали служебными. Теперь людям приходится терпеть унижения, добиваясь, чтобы их дети получили право жить в родительской квартире… 

Игорь КЛЯМКИН:
Аполлон Борисович, ваш вопрос, пожалуйста.  

Аполлон ДАВИДСОН:
Вопрос – как поступать в таких случаях? Вокруг памятника Ломоносову руководство вуза устроил митинг студентов с такими лозунгами: мол, люди хотят получить документы на свою квартиру, чтобы продать ее и уехать за границу. Такие речи записаны на пленке. Несколько человек подали в суд, суд выступил за них и потребовал, чтобы им выдали документы, но МГУ не выдает документы. Как отстоять свои законные права в такой ситуации? 

Генри РЕЗНИК:
Недавно было совещание арбитражных судей Московского округа, на которое меня пригласили. В своем поздравлении я сказал, что выступаю в качестве бессменного любимца всех арбитражных судей страны. После этого сделал паузу и продолжил, объяснив, что достиг такой популярности очень простым способом – я не практикую в арбитражных судах.

Что я могу вам ответить? Между прочим, содержание вопроса  перекликается с докладом Тамары Георгиевны. Потому что больше половины жалоб наших сограждан, которые удовлетворяются в Европейском суде, это жалобы на неисполнение судебных решений. И Европейский суд был даже вынужден принять пилотное постановление, указав, что это проблема системная.

Видимо, преподаватели МГУ сталкиваются как раз с этой проблемой. Вообще эта история – хорошая иллюстрация к ответу на вопрос, есть у нас судебная власть или нет. Что это за судебная власть, решение которой не исполняется и которая не способна настоять на их исполнении?

Есть статья Уголовного кодекса, карающая за злостное неисполнение судебных решений. Так что вы напомните администраторам университета об этой статье. Сошлитесь на меня - не как на источник права, а просто скажите, как в анекдоте: сам закона не читал, но Резник рассказал. А суд обязан направить судебного исполнителя, который должен прийти и сказать: «Вот судебное решение, отказываетесь исполнять, возбудим уголовное дело». Вполне возможно, удастся напугать.

А в суд люди пошли правильно, поскольку невыдача документов – нарушение прав граждан. И я просто пожелаю этим гражданам успеха в судебной защите своих прав. 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Генри Маркович. Недавно была опубликована выдержка из выступления Медведева на заседании правительства. Он сказал, что оно не выполнило 58 решений Конституционного Суда…  

Генри РЕЗНИК:
Вот видите, на всех уровнях это у нас происходит. О какой судебной власти можно тогда говорить? На Западе, когда там об этом рассказываешь, не могут взять в толк,   как можно отказаться исполнять решение суда. У нас же это дело обычное. 

Игорь КЛЯМКИН:
Еще вопросы?   

Татьяна ВОРОЖЕЙКИНА (сотрудник «Левада-Центра»):
 У меня, если можно, три вопроса. Вопрос первый Тамаре Георгиевне. Полгода назад я у вас спрашивала: могу ли я, как гражданин Российской Федерации, оспорить несправедливые и неправовые, с моей точки зрения, законы, которые приняла Государственная Дума?  Вы мне ответили тогда, что я смогу это сделать, только если буду жертвой их правоприменения. И мой сегодняшний  вопрос в продолжение того разговора. Как соотносится  такое положение со стандартами справедливого правосудия и как обстоит дело в этом отношении  в других странах? Я имею в виду положение, согласно которому только будучи жертвой правоприменения несправедливого закона человек может его оспорить.  

Второй мой вопрос ко всем докладчикам. Извините за резкость, но после тех интересных выступлений, что я здесь услышала, хочется поинтересоваться: не является ли разговор о судебной реформе без реформы политической простым сотрясанием воздуха? Так ли уж много зависит от судей и судейского сообщества, о чем здесь все говорили?

И последний вопрос у меня к Владимиру Ивановичу Радченко.  Меня всегда занимал упомянутый вами особый порядок принятия судебных решений. Но сегодня меня ужаснула цифра – 60% дел проходит по соглашению, по этой псевдосделке. Как согласуется такая форма процесса с презумпцией невиновности? И чем наш опыт в данном отношении отличается от американского? 

Тамара МОРЩАКОВА:
В продолжение дискуссии о том, возможно ли обжаловать для гражданина закон, который к нему не применим, могу сказать, что это  не экзотика России. В большинстве судебных систем в суды обжалуют только то, что причинило гражданину страдания, повлекло нарушение его прав. Если бы ситуация была иной, то судам пришлось бы разбирать массу теоретических споров независимо от того, имеют они какое-то отношение к реальным конфликтам или не имеют. Никакие суды с этим бы не справились. А устранение  дефектов в законодательстве зависит от политической системы, о чем  вы справедливо сказали в своем втором вопросе. Закон, нарушающий, например, конституционные нормы, в нормальной политической системе привел бы к краху  парламента, такой закон принявшего. В нашей системе это не так, и вы, безусловно, правы, ставя вопрос о приоритетности ее реформирования. Реформация судебной власти немыслима, пока этого не захочет другая власть. Но для этого сама власть должна быть другой, у нее должны быть другие цели, она должна быть ориентирована на потребности общества, на ту конституционную обязанность, которая на ней лежит. Ведь в Основном законе специально записано, что государственная власть обязана обеспечивать механизмы для защиты прав людей. 

Генри РЕЗНИК:
Можно я дополню? У нас в стране, как я уже говорил, ежегодно рассматриваются в совокупности 20 миллионов дел. И я спрашиваю: неужели  власть – та самая, которая есть, хочет, чтобы у нас повсеместно было абсолютно несправедливое и продажное правосудие? Да нет же, не хочет… 

Тамара МОРЩАКОВА:
Как это нет? Она другого не хочет!  

Смех в зале. 

Генри РЕЗНИК:
Да не так это. Она хочет, чтобы по тем делам, которые не затрагивают ее интересы, а таких большинство, все было  по справедливости.  И я должен сказать, что наши суды очень многие гражданские дела рассматривают вполне пристойно. В частности, трудовые конфликты решаются преимущественно в пользу граждан. Чаще всего защищаются судами и права потребителей, а также жителей в спорах с ЖКХ. Но когда принимаются решения по делам, в которых у власти есть свой интерес, она хочет, чтобы суд был управляем, чтобы он прислушивался к тому, что ей нужно. 

Что в такой практике самое пагубное? Самое пагубное – это  судья, который хотя бы один раз принял решение по  указивке сверху. После того, как преступил черту, – все, это  уже другая личность. Правильные слова были произнесены в одном из президентских докладов Медведева: отцепитесь от судов, не посягайте на независимость судей. Но слова остались благими пожеланиями. Да и сама  судебная система таким образом у нас организована, что судьи сами прекрасно понимают, какое решение им нужно вынести по конкретному делу.

Еще был вопрос об особом порядке принятия судебных решений. Он адресован не мне, но несколько слов по этому поводу я тоже хотел бы сказать. Сама по себе норма о возможности сделки вполне целесообразна,  никакую презумпцию невиновности она не нарушает. Только нужно быть уверенным в том, что человек, который привлечен к уголовной ответственности,  по собственной воле, без давления и принуждения, заявляет о своей вине. В данном случае социально гораздо полезнее, когда обвиняемый примиряется с потерпевшим, и это влечет снижение наказания, чем затрачивать огромное время и усилия для того, чтобы установить бесполезную истину типа того, что здесь, к примеру, не кража, а ненасильственный грабеж. В первом случае суд дает три года, во втором может дать пять лет. И что? Какой в этом смысл?  Американцы не идиоты, они прагматики. В США  сделка между обвинением и защитой совершается под контролем суда, стороны договариваются, и это экономит время и затраты правосудия. Средства налогоплательщиков высвобождаются для обеспечения рассмотрения уголовных дел судами присяжных, то есть дел, где идет спор между сторонами обвинения и защиты. Если мы придем к такой конструкции, я буду очень доволен. 

Игорь КЛЯМКИН:
Владимир Иванович, это вам был вопрос. Хотите что-то добавить? 

Владимир РАДЧЕНКО:
Cкажу коротко. Для нашей правовой системы в лучшем случае это было допустимо,  не более того. Я прошел районное звено и знаю ситуацию по собственному опыту. У меня были дела, где в обвинительном заключении указано: «Виновным себя признал». А начинаешь человека допрашивать, и выясняется: признал-то он признал, только по сути дела ничего не признаёт. А вынудить признание не так уж и сложно:  порой достаточно припугнуть, что судья может тебе врезать на всю катушку, если  не пойдешь на соглашение…  

Американцы есть американцы, я им не судья, но мне не нравится там одно. То, что человек может совершить пять преступлений, признаться в одном, а по четырем с него будут сняты обвинения. При этом интересы   потерпевшего могут быть не учтены -   у них в уголовном праве даже понятия нет «потерпевший», которое есть в праве  российском и европейском. 

Игорь КЛЯМКИН:
Еще есть вопросы? Пожалуйста, Петр Сергеевич. 

Петр ФИЛИППОВ (руководитель Независимого центра по изучению методов борьбы с коррупцией):
Уважаемые дамы и господа, у меня такой вопрос. Соответствует ли  стандартам справедливого правосудия право граждан, отраженное в законе, простым большинством голосов творить произвол? 

Вот, скажем,  недавно приняты поправки в закон о введении в действие Земельного кодекса. И в соответствии с этими поправками вопрос о том, какой земельный участок выделить в натуре в обмен на земельную долю, решает большинство голосов членов бывшего колхоза. Причем по  закону это является решением, которое невозможно обжаловать.

Другой пример. В дачном партнерстве, изгнав из него большинством голосов какого-то человека, вы лишаете его доли в общем имуществе. И это тоже в строгом соответствии с законом. Не абсурд ли это? Если вы, скажем, акционер, то решение общего собрания акционеров изгнать вас из их числа  и лишить доли собственности в акционерном обществе представить себе невозможно.  Точно так же в многоквартирном доме нельзя человека, исключив его из ТСЖ, лишить права доли в общей собственности на подвал, крышу или участок. А в дачном кооперативе можно. Подчеркиваю – по закону. 

Тамара МОРЩАКОВА:
Но  общее собрание – это ведь не суд. 

Петр ФИЛИППОВ:
Когда потерпевший подает в суд, тот исходит из того, что решение принято общим собранием, и, следовательно, это решение правомерно. Повторяю вопрос: может ли узаконенное использование принципа  большинства  быть отнесено к стандартам справедливого правосудия? 

Генри РЕЗНИК:
Ответ очень простой. У нас конституционализм, и потому можно обратиться в Конституционный Суд и проверить этот закон на предмет его соответствия Конституции. 

Игорь КЛЯМКИН:
Это все же вопрос о качестве законов, а не о судебной системе. В данном случае она стоит на их страже. 

Заур ДЫДЫМОВ (Конфедерация народов Кавказа):
У меня вопрос к  Тамаре Георгиевне. Вы в начале своего выступления сказали о том, что российская правовая культура не является основой стандартов справедливого правосудия. Но существует ли вообще такое понятие - «российская правовая культура»? И не является ли она, если существует, антистандартом в правовом смысле слова? 

Тамара МОРЩАКОВА:
Хороший вопрос.  Российская правовая культура, если мы берем историческую ретроспективу, во многих случаях является антистандартом справедливого правосудия современного  общества. Но такая картина в свое время имела место практически во всех странах мира. А потом люди  пришли к мысли, что  нет никакого другого средства, кроме как следовать правовым принципам, а не просто сложившимся нормам для того, чтобы избежать всякого рода неприятностей и потрясений.  После чего и  появилось то, что рассматривается в качестве правового стандарта. 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо. Еще есть желающие? Больше нет. Кто хотел бы выступить?

Ольга ШЕПЕЛЕВА (старший юрист Института «Право общественных интересов», PILnet):

«Сложившееся в обществе недоверие к судьям и судебной системе может блокировать попытки изменения ситуации к лучшему»

В течение энного количества лет  моя профессиональная деятельность была так или иначе  связана со сферой уголовного правосудия. И, наблюдая в ужасе то, что там происходило, я с полным удивлением обнаружила, что людям вокруг, не относящимся к категории адвокатов, судей и  прокуроров,  ситуация в этой  сфере  была совершенно не интересна. В том числе, и журналистам. Но в последние два-три года заметен всплеск  широкого общественного интереса к тому, что происходит в нашем правосудии.  И увидев, что именно там происходит, общество пришло в ужас. У меня такое ощущение, что сложилось общее мнение: ситуация неприемлема.

Думаю, что уже само по себе такое общественное внимание к этой сфере, которая была на периферии публичного интереса, и признание необходимости  что-то в ней менять,  очень позитивное явление. Потому что это уже некая поддержка любых позитивных инициатив в данной области. Однако  мне кажется, что есть два фактора, которые  сильно затрудняют использование этой ценной возможности.

Первый фактор заключается в том, что юристы, специалисты в области права, и это было очень хорошо видно в ходе нашего Круглого стола, предпочитают разговаривать на своем сложном правовом языке. Они не объясняют людям «снаружи», почему плохо то, что есть, что в том, что есть, хорошо и должно быть сохранено, как выглядит цель, к которой нужно стремиться, и как этой цели достичь. Когда юристам эти вопросы задают, они опять же пускаются в очень сложные рассуждения, которые мало кому понятны. В результате же  появляются  дикие и нелепые, как мне представляется, предложения насчет того, что должно быть сделано для улучшения ситуации.

А второй момент -   это  тотальное недоверие к суду и к судьям, как людям и специалистам.  Такое ощущение, что это такой стереотип сформировался – подозревать судью во всех смертных грехах.  И получается:  что бы ни делал конкретный судья и что бы ни делала судебная система как структура, как организация, как профессиональное сообщество, будет оцениваться негативно. Это не может не тревожить, потому что такое  отношение способно блокировать и какие-то изменения к лучшему. 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Ольга Сергеевна. Теперь господин Банк. Пожалуйста, прошу вас.

Василий  БАНК (независимый эксперт по экономико-правовым проблемам):
«На вопрос о том, совпадают ли конституционные российские и общепризнанные международные стандарты справедливого правосудия, можно однозначно ответить: нет, не совпадают» 

Я остановлюсь в основном на первом вопросе: «Совпадают ли конституционные российские и общепризнанные международные стандарты справедливого правосудия?».

Формально  в Российской Федерации реализуется смешанная модель конституционного контроля, которая сочетает в себе как элементы «американской» модели (когда право конституционного контроля принадлежит  всем судебным органам),  так и «европейской» модели, в соответствие с которой конституционный контроль осуществляется только специализированным органом судебной власти (Конституционным Судом РФ).  Но модель эта уже не обеспечивает обществу необходимый объем конституционного  контроля. Несмотря на то, что, согласно ст. 2 Конституции РФ, «Человек, его права и свободы являются высшей ценностью. Признание, соблюдение и защита прав и свобод человека и гражданина - обязанность государства». Ведь  Конституционный Суд РФ (единственный государственный орган, который занимается конституционным контролем в нашей стране)  в настоящее время физически не в силах рассмотреть на публичных заседаниях все поступившие  к нему обращения по поводу нарушения конституционных прав заявителей. Так, за период с 1995 по 2007 годы им рассмотрено в публичных заседаниях  только 2,5 % от поступивших к нему обращений.  А это  является нарушением ст. 2 и ч.1 ст. 46  Конституции РФ.   Получается, что государство не гарантирует каждому право на судебную защиту его конституционных прав и свобод,  а  суд  не обеспечивают надлежащую защиту прав и свобод человека и гражданина путем своевременного и правильного рассмотрения дел.

Я считаю, что если более 90 % из поступивших обращений в  Конституционный  Суд России остались  без надлежащего рассмотрения,  то государство, а вместе с ним конституционное право (как наука) должны находить  новые пути разрешения данной проблемы. С тем, чтобы гарантировать каждому конституционное право на судебную защиту.   Ведь конституционный контроль - это осуществляемая государственными органами  деятельность,  направленная на обеспечение соответствия  конституции  государства  законов и иных нормативных актов.  Кроме того, государство - в связи с тем,  что Конституционный  Суд РФ в настоящее время не в силах фактически рассмотреть все поступившие к нему обращения, -  для разрешения данной проблемы может возложить функции конституционного контроля и на другие государственные органы. В частности,  на конституционные (уставные) суды субъектов Федерации.

Что я предлагаю?

1.Рассматривать толкование  и применение норм Конституции как  широкое, включающее в себе нормы казуального и нормативного толкования  Конституционным Судом РФ; казуальное толкование судами общей юрисдикции и арбитражными судами конституционных норм; применение и использование норм Конституции РФ Конституционным Судом, арбитражными судами и судами общей юрисдикции.

2. Реальное  предоставление   всем судам права оценивать конституционность законов и не применять их, если они этому признаку не отвечают.

3. Необходимо обеспечить юридически корректное разрешение спора между Пленумом Верховного Суда РФ и Конституционным Судом РФ и снятие противоречий между их решениями. Я имею в виду Постановление Пленума Верховного Суда РФ от 31 октября 1995 г. № 8 и Постановление  Конституционного Суда РФ  № 19-П от 16 июня 1998 г., в которых  речь идет  о толковании отдельных положений статей 125, 126 и 127 Конституции РФ. Это нужно  в целях единообразного применения судами  конституционных норм. Потому, что,  к сожалению,  в самой Конституции РФ пока нет четкого ответа, каковы пределы и правила ее прямого применения. В вопросе о прямом применении действий Конституции тоже наглядно проявляется конфликт толкования и применения конституционных норм, соперничество судов общей юрисдикции и конституционной юстиции.

4. На мой взгляд,  возникла также необходимость теоретических разработок толкования и применения конституционных норм, ибо нельзя сегодня интерпретировать Конституцию  так, а завтра иначе, ибо Конституция в этом случае утратит свое рационализирующее и стабилизирующее значение. Это можно сделать:

а) посредством внесения поправок в Конституцию РФ (за исключением глав 1, 2 и 9, которые не могут быть пересмотрены Федеральным Собранием). Ведь рано или поздно такая необходимость  возникнет, и наша задача состоит в том,  чтобы  иметь необходимые научные наработки, дабы быть в готовности заранее, а не в спешке решать новые задачи в действующем законодательстве, что   позволило бы осуществлять судебную интерпретацию вышеуказанных вопросов в соответствии с современными условиями правовой деятельности.

б) посредством проведения работы по законодательному закреплению и детализации в федеральных законах декларативных норм Конституции, которые до настоящего времени не порождали прав, которые реально можно защитить в суде. Например, право на социальное обеспечение  (ст. 7, 39 Конституции РФ).  Право на охрану здоровья и медицинскую помощь (ст. 41). Право на жилище  (ст. 40).  Формально  гарантированные   в   Конституции  каждому права  на социальное обеспечение по возрасту, в случае болезни, инвалидности,  потери кормильца,  для воспитания детей и в иных случаях,  установленных  частями  1 и  2  ст. 39  Конституции, трудно защитимы в судах.   То же самое можно сказать о праве  малоимущих и иных указанных в законе граждан,  нуждающихся в жилище, на  предоставление им социального жилья (бесплатно или «за доступную плату») в соответствии  с  установленными  нормами  ч. 3 ст. 40 Конституции.  Обращаю внимание, что  даже судебное признание гражданина,  не имеющего жилья, лицом, имеющим «право» на получение бесплатного жилища,  еще не означает, что это жилище будет предоставлено ему в разумные  сроки,  а  качество этого жилища будет соответствовать норме. 

в) посредством несения изменений и дополнений в Федеральный   конституционный   закон «О Конституционном Суде Российской Федерации» для разрешения вопросов пересмотра и  обжалования решений Суда и для совершенствования процессуальной стороны толкования  Конституции Конституционным Судом РФ. Для чего предлагается: передать ряд функций Конституционного Суда РФ по казуальному толкованию конституционных норм в конституционные (уставные) суды Федерации по месту проживания истцов. Увеличить число палат Конституционного Суда России с двух до шести, т.е. пойти по пути создания палат в Европейском Суде по защите прав человека, где палата может состоять из трех судей.  Привести в соответствие с ч. 3 ст. 46 Конституции РФ, ч. 1 ст. 79 ФКЗ «О Конституционном Суде РФ». Иными словами необходимо, чтобы решения Конституционного Суда РФ можно было обжаловать в международные органы (в частности, в Европейский Суд по правам человека). Этого сейчас не разрешает Закон (так как в настоящее время решения Конституционного Суда РФ, окончательны, не подлежат обжалованию и вступают в силу немедленно после их провозглашения). В противном случае, заявители будут просто игнорировать решения Конституционного Суда и  напрямую обращаться за защитой своих прав в Европейский Суд по правам человека, где Россия по количеству обращений уже давно вышла на первое место.

Безусловно, речь не может идти об обжаловании в буквальном смысле этого слова решений Конституционного Суда РФ. Но если заявитель полагает, что решение Конституционного Суда РФ не защищает его права, предусмотренные Европейской Конвенцией, то он вполне может обратиться в Европейский Суд по правам человека по этому поводу.  Европейский Суд по правам человека в настоящее время не может отменить решение Конституционного Суда, но он это сможет  сделать,  если по данному вопросу  будет подготовлен и принят  решением Совета Европы и в дальнейшем ратифицированный Россией дополнительный протокол к Конвенции о защите прав и свобод человека. Кроме того, в настоящее время ЕСПЧ имеет право на присуждение пострадавшей стороне «денежной компенсации» в случае, еслинациональное законодательство не может  гарантировать  ее  в  должной  мере, а для государств, признавшихюрисдикцию Европейского  суда,  его  решения являются обязательными.  Также предлагается дополнение Закона о Конституционном Суде статьей 72 «Пересмотр решения» следующего содержания: «Решение Конституционного Суда Российской Федерации при необходимости пересматривается по инициативе самого Суда на пленарном заседании большинством голосов судей».

Несмотря на то, что в некоторых   региональных законах о  конституционных (уставных) судах  эти предложения уже реализованы, в ФКЗ «О Конституционном Суде РФ» они до настоящего времени не нашли своего отражения. Основаниями для пересмотра, на мой взгляд, могут быть:  вновь открывшиеся обстоятельства, которые не были известны Суду на  момент принятия им постановления или заключения, при условии, что они (обстоятельства) существенно повлияли на вынесенное Судом решение.

г) посредством принятия Конституционного кодекса РФ или федерального закона «Об ответственности за нарушение норм Конституции России органами  государственной  власти, органами местного самоуправления, должностными лицами, гражданами и их объединениями» для разрешения проблем  исполнения решений Суда. Да,  действующая Конституция и предусматривает ответственность за нарушение конституционных норм. Но в действительности из-за общего характера конституционных норм, пробелов конституционного законодательства по вопросу конституционной ответственности, сложности ее выделения  в качестве самостоятельного вида юридической ответственности и ограничения ее от иных видов юридической ответственности возникает необходимость в принятии такого федерального закона, в котором будут конкретные санкции за нарушение различными субъектами конституционных норм. И тогда любой суд, по своей принадлежности, может рассматривать вопросы о таком нарушении.

Складывается, однако, впечатление, что как сам Конституционный Суд РФ,  так и его отдельные представители, никаких изменений не хотят -  их вполне устраивает сложившаяся ситуация по данной проблеме. Поэтому, к сожалению, и новые диссертации по улучшению работы Конституционного Суда РФ, по всей видимости,  вышеуказанным экспертным советом ВАК РФ в настоящее время не поддерживаются, во всяком случая я таких диссертаций «прошедших» через данный экспертный совет не читал.

И несколько слов по поводу вынесенных на обсуждение вопросов. Если отвечать на первый  вопрос: «Совпадают ли конституционные российские и общепризнанные международные стандарты справедливого правосудия?»,  то можно однозначно ответить,  что не совпадают.

По второму вопросу: направлено ли рассмотрение жалоб российских граждан в Европейском Суде против России? Нет. Конечно, граждане России, направляющие жалобы в Европейский Суд, выступают не против России, а против фактически сложившегося, довольно  часто коррумпированного «басманного» правосудия.

По третьему вопросу: ограничения права на справедливое правосудие – внутригосударственная особенность или нарушение обязательств государства? Это нарушение обязательств государства - ведь нарушаются ст. 2 и ч.1 ст. 46  Конституции РФ.    Государство не гарантирует каждому право на судебную защиту его конституционных прав и свобод,  а  суд  не обеспечивают надлежащую защиту прав и свобод человека и гражданина путем своевременного и правильного рассмотрения дел.  В частности, я обращал уже внимание по этому поводу по рассмотрению поданных  заявлений в Конституционный Суд России.

По четвертому вопросу: влияют ли на российскую судебную реформу стандарты справедливого правосудия? Как человек,  который длительное время работает и принимает участие в судебных заседаниях различных судебных инстанций,  могу сказать, что стандарты справедливого правосудия на наши суды вообще не влияют - за редким исключением некоторыхрешений Конституционного и Верховного судов РФ.

Спасибо за внимание.

Игорь КЛЯМКИН:
Благодарю Вас. Больше слова никто не просил.  Тамара Георгиевна, вы хотите что-то сказать в заключение? 

Тамара МОРЩАКОВА:
Мне, может быть, хватит двух фраз, если позволите. 

Игорь КЛЯМКИН:
Можно даже три. 

Тамара МОРЩАКОВА:
Я согласна с тем, что сказала  Ольга Сергеевна Шепелева – один из авторов книги, которую мы сегодня использовали как повод для того, чтобы встретиться. Обе  проблемы, ею названные чрезвычайно важны. Действительно,  никакая судебная реформа невозможна, пока общество не осознает ее необходимость, пока  само не будет настаивать на идее независимости суда вместо идеи вешать каждого судью на ближайшем столбе, если он что-то решил не по-нашему. А такие призывы ведь уже раздаются, они становятся лозунгами - не скажу широких масс, но каких-то общественных движений. 

Согласна поэтому и с тем, что судей надо защищать. Механизмы такой защиты создать непросто, но есть  конкретные предложения, и если бы они были реализованы, то помогали бы это сделать. Органы судейского сообщества работают сейчас как репрессивный механизм по отношению к самому судейскому сообществу. Вместо того, чтобы выполнять другую функцию, которая предназначалась им, когда создавался замечательный закон о статусе судей в РФ.  

Как бы то ни было, быть сегодня в России судьей  -  печальная участь. Но судьям придется это терпеть, потому что они не взорвали изнутри свою судебную систему так, как когда-то накануне краха СССР  сделали  старые советские судьи, не пожелавшие больше мириться с уготованной им участью. А то, что нынешние судьи их примеру не следуют и, очевидно, не последуют, объясняется довольно просто. Есть такие старые методы кнута и пряника. Государство стало их хорошо кормить, дав при этом понять, что за любое  отступление от «линии партии» они кормежки лишатся. Вот и получается, что изменить сложившееся в нашей судебной системе положение дел могут только требования и инициативы, идущие из общества. Иначе ничего не получится. 

Игорь КЛЯМКИН:
Спасибо, Тамара Георгиевна. С моей стороны было бы нелепо претендовать на какое-то завершение профессионального разговора юристов.  Но то, что мы сегодня от них услышали, касается не только юристов. В том числе и тех, которые работают в судах и правоохранительных структурах. Это касается всего общества, о чем говорили и некоторые выступавшие.

Мы услышали, что Россия признала многие международные стандарты справедливого правосудия и продолжает двигаться в этом направлении. Эти стандарты детальнейшим образом представлены в книге, вышедшей под редакцией Тамары Георгиевны. Услышали мы и о том, что в России они, даже будучи официально признанными, фактически не реализуются. Во-первых, потому, что этому препятствуют законы, касающиеся наказаний за правонарушения. Во-вторых, потому, что этому препятствуют законы, относящиеся к организации самой судебной власти и правоохранительных органов. В-третьих, потому, что в стране вообще отсутствует самостоятельная и независимая судебная власть: судейский корпус вмонтирован в общую бюрократическую вертикаль, что сказывается соответствующим образом и на менталитете его представителей.  И, наконец, услышали о том, что импульс реформирования судебной системы при сложившихся обстоятельствах не может исходить из самой этой системы, а может исходить только из общества. Но тут есть и еще один момент, который в ходе обсуждения был затронут лишь вскользь.

Может ли быть реформирован отдельный институт, может ли он быть приведен в соответствие с правовыми стандартами в условиях, когда не является правовой политическая система? Я в этом сомневаюсь. Система политической монополии, утвердившаяся в стране, и правовой порядок – вещи несовместные. При такой монополии трудно представить себе нечто похожее на то, что происходило, например, в Польше при недолгом правлении братьев Качиньских, когда один из них был президентом, а другой – премьер-министром. Они тогда пытались использовать правоохранительные институты в своих политических интересах, но у них мало что получилось. потому что руководители этих институтов понимали: сегодня у власти одни, а завтра будут другие, и за отступление от законности наверняка придется отвечать. А политическая монополия диктует совсем другое поведение. Поведение, мотивируемое не ответственностью перед законом, а ответственностью перед начальством.

Ну, а сама монополия узаконена действующей российской Конституцией, высоко возносящей главу государства над всеми другими ветвями власти. При такой Конституции утверждение в стране стандартов справедливого правосудия трудно себе представить уже потому, что сама она с правовыми стандартами не совместима – неспроста же такого Основного Закона ни в одном правовом государстве не существует. Можно сказать, что российская Конституция исключает реализацию тех прав и свобод, которые в ней же и декларируются… 

Тамара МОРЩАКОВА:
Поэтому давайте устраним из нее и права…

Игорь КЛЯМКИН:
Нет, Тамара Георгиевна, речь не об этом. Речь о том, что Конституция наша представляет собой противоестественный гибрид модерна и архаики. В том, что касается прав и свобод, она вполне современна, а в том, что относится к распределению властных полномочий, она архаична, выступая в данном отношении наследником самодержавной традиции. И проблема как раз в том, чтобы эту архаику устранить, разные части Конституции приведя друг с другом в соответствие. Я не хочу сказать, что после этого все другие проблемы решатся автоматически. Я хочу сказать, что при нынешнем Основном Законе они, на мой взгляд, не решаемы в принципе. В том числе, и проблемы, касающиеся российского правосудия. Это косвенно подтверждается, кстати, и тональностью – отнюдь не оптимистической -  сегодняшних  выступлений.

Я  благодарю Тамару Георгиевну и  ее соавторов, написавших очень полезную книгу, выход которой позволил нам сегодня собраться и содержательно обсудить волнующие всех нас вопросы. Благодарю также докладчиков за содержательные выступления. На этом разрешите нашу встречу завершить.




Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика