Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Борис Акунин Умное чтение: удел избранных или необходимость для многих?

09.04.2013
В рамках цикла «Важнее, чем политика» состоялась встреча с Григорием Чхартишвили, пишущим прозу под псевдонимом Б.Акунин, известным японистом, переводчиком с японского и английского, общественным деятелем. Григорий Чхартишвили умеет ставить перед собой самые разные задачи и при этом неизменно достигать ощутимого результата, громкого успеха. Романы Бориса Акунина получили широкую известность и завоевали популярность у самых разных читателей в первую очередь потому, что они изначально не выписывались в общепринятые разграничения между «высокой» и «массовой» литературой. Автор смело перешагивает барьеры, делает глубокое и небанальное – интересным и привлекательным. Акунин не просто пишет циклы произведений, объединенных общими героями, он работает целыми проектами, раздвигающими жанровые границы и возможности литературы как таковой.

За годы издательского и читательского успеха Акунина-прозаика стали еще очевиднее масштабы Григория Чхартишвили как переводчика, мыслителя, носителя российского культурного самосознания. Особого акцентирования достойны его переводы произведений Мисима Юкио, поскольку они заложили основу целого направления отечественной критики и публицистики, связанной с художественными принципами японского классика-бунтаря и родственных ему по убеждению литераторов и политиков из других стран.

Что дает Чхартишвили-филологу и литератору опыт активного участия  в российском общественном движении? Есть ли это продолжение одного масштабного креативного эксперимента, который насчитывает как минимум два десятилетия, или попытка начать совершенно новую жизнь в пространстве культуры и политики?

Встречу вели Дмитрий Бак и Евгений Ясин.

Евгений Ясин:
Спасибо, дорогие друзья за то, что вы здесь и спасибо Григорию Шалвовичу за то, что он пришел к нам. Я на этом передаю бразды в руки председателя. Прошу.

Дмитрий Бак:
Добрый вечер, уважаемые друзья, постоянные посетители мероприятий проекта «Важнее, чем политика». Я напомню, что этот проект существует уже несколько лет, и он организован Фондом «Либеральная Миссия» и Научно-исследовательским университетом «Высшая школа Экономики». И сегодня у нас в гостях Григорий Шалвович Чхартишвили, он же Борис Акунин. Давайте его поприветствуем.

Борис Акунин:
Здравствуйте.

Дмитрий Бак:
У нас сложился уже формат и эта традиция дает обычно такие достойные плоды, а именно краткое вступительное слово, которое всегда с некоторым риском произношу я, потому что говорить о человеке в его присутствии не самая простая задача. Потом мы передаем слово нашему сегодняшнему главному гостю, он, как обычно бывает, произносит какую-то развернутую более или менее реплику и затем мы переходим к вопросам, которые, я надеюсь, сегодня будут звучать в изобилии и, исходя из которых, мы построим нужную траекторию сегодняшнего вечера.

Григорий Чхартишвили человек очень разносторонний и успешный во многих начинаниях. Я многие годы за ним следил как за японистом, за переводчиком, и это была удивительно плодотворная деятельность. Деятельность сначала или может быть параллельно и академическая, если я что-то говорю не так, потом меня поправите, и академическая и все-таки адресованная широкому читателю, особенно когда это связалось с переводами. И особенно, на мой взгляд, все-таки Мисимо Юкио, такого автора, который в определенной время вдруг вошел в наш обиход, вызвал шквал статей, споров, поклонений, полемики, потому что книга была Александром Чанцевым опубликована, посвященная во многом этому автору.

И параллельно в какой-то момент вдруг появился на свет литератор Б. Акунин сначала, как я помню, сначала имени не было, и какие-то месяцы автор держал интригу, потому что мало кто знал, кто под этим псевдонимом скрывается. Я помню даже курьезный факт, что в газете «Известия», у меня эта вырезка хранится, была опубликована статья, где было 6 кандидатур на роль Б. Акунина. Я был первым как ни странно. Именно я по совпадению фамилий видимо и потому что у меня есть две статьи о Михаиле Александровиче Бакунине. А Григорий Шалвович там был третьим, по-моему, в этом списке из шести, если я не ошибаюсь. И дальше эта интрига была раскрыта, но от этого не пропала очень большая энергетическая напряженность вокруг этого имени, этих текстов и этих установок.

Складывается впечатление, что, постороннему, профанному глазу или зрителю может показаться, что эти тексты даются очень легко, их очень большое количество. И через какое-то время Борис Акунин стал работать проектами, выдавать какие-то серии книг, и не только серии, посвященные какой-то тематике, но и покрывать поле жанрового разнообразия. И иногда казалось, опять же профанному зрителю, я не себя имею в виду в данном случае, что это просто какое-то инобытие литературного агента, который строит литературное поле и думает, а какой жанр еще у нас не развит, а какие проекты еще возможно внедрить на это поле, а в какие фокус-группы читатели еще не задействованы? Одним словом, это была литература, которая все границы пересекала, все смешивала, потому что очень многие любят произносить лозунги «Читайте великую литературу и не читайте низовую литературу» или массовую. Я с ними борюсь. Я считаю, что тот, кто призывает читать Пушкина, а не читать, не будем никаких имен произносить кого-нибудь, тот ничего не понимает ни в Пушкине, ни в низовой литературе. Одним словом создавалось что-то третье, что-то абсолютно не имеющее никаких аналогов в литературе и в прошлом, а может быть я не прав, может быть какие-то имена можно подобрать. Неспроста слоган для анонса, который мною выбран, звучит, так может быть слишком банально «Умное чтение удел избранных или необходимость для многих».

Если уже переходить к третьей завершающей части моей краткой реплике, а именно к тому моменту, когда Григорий Чхартишвили стал известен как общественный деятель, общественный думатель, мыслитель, человек, к мнению которого прислушиваются и мнение которого значит очень много не только для любителей восточной экзотики, не только для любителей отечественной литературы, а вообще для всех людей, для всех россиян, которые живут на рубеже 2000 и 2010 годов, так вот переходя к этому моменту я стал задумываться, какое же сверхсообщение стоит за всеми этими ни в какую картину, в общем, не складывающимися родами деятельности? Может быть, я задаю даже ненужные вопросы и мыслю здесь как историк литературы, а история литературы и общественной жизни еще не написана. Но если когда-нибудь она будет написана, то, на мой взгляд, Григорий Чхартишвили, он же Борис Акунин, будет один из главных персонажей времени. Потому что за всеми этими текстами и поступками стоит какая-то сверхзадача, какая-то для меня загадочная или может быть не загадочная, а до конца не сформулированная тема, какой-то тезис, какое-то желание. Иначе не очень объяснимо, почему этот разносторонний человек меняет роды своей деятельности, для чего он добивается этого успеха и какое же все-таки сообщение он посылает тем, кто его почитает и любит?

А его любят и почитают. И говорят, что у человека должны быть враги, если он настоящий и полновесный деятель и масштабная личность, конечно, есть враги и хулители и у Бориса Акунина. Но со временем так получилось, что значение сделанного им в культуре признают совершенно все. Что же эти тексты и поступки объединяют? Это для меня очень важно.

Ну и то, что началось уже в последние два, может быть три года особая статья. И конечно имеет меньшее отношение к циклу вечеров под девизом «Важнее, чем политика», потому что это очень близко подходит к политике, но, тем не менее, понятно, что и то, что произошло и продолжает происходить сейчас в России с деятельностью Григория Чхартишвили, очень тесно связано. Так всегда в России бывает, я заканчиваю, что, то ли 1990-е годы это время свободы, то ли «лихие 1990-е» так всегда бывает какие-то две проекции, два зеркала, в которых отражается разная картина жизни. Что же выбрать, как их сопоставить, как это сопоставить с теми параллельными мирами, которые зачастую изображены в книгах Бориса Акунина? В этом, на мой взгляд, задача.

Все помнят, что в ноябре 1836 года было опубликовано «Философическое письмо» Петра Яковлевича Чаадаева с которого, в общем, все и началось. Проявились вот эти две свехзадачи, сверхкартины, сверхобраза России. Потом их стали называть западнической и славянофильской. Но вдруг оказалось, что одна и та же история страны имеет две разные проекции. А все было просто потому, что согласно последним работам это появление в свет «Философического письма» Чаадаева в 1836 году было вызвано теми же причинами, о которых мы сейчас говорили, имело те же последствия. С одной стороны надо было показать, что через 10 лет после создания третьего его императорского величества собственной канцелярии в России все прекрасно, она процветает. Она достигла абсолютных высот в 1836 году, через 10 лет после 1826 года и за этим стояли определенные общественные и политические деятели для которых, действительно, текст Чаадаева был, как сказал Герцен «Выстрел в темной ночи».

А другие наоборот говорили, что Россия совершенно далека от образа передовой страны и в ней царствует не свобода и т.д. и т.п. все через запятую, через многоточие как всегда. Все это касается одного и того же 1836 года. И этот текст взорвал темную ночь толи светлый день. На мой взгляд, что-то подобное происходит и с текстами Бориса Акунина, вернее с реакцией на них, которая зачастую настолько же неоднозначна, насколько неоднозначны мнения о сегодняшнем дне.

Закончу я еще одним коротким личным воспоминанием. Когда-то в клубе «Проекта О.Г.И», который ныне закрыт и с ним закрылась целая эпоха, я присутствовал на вечере, когда Григорий Шалвович рассказывал сюжет какой-то новой книжки.

Борис Акунин:
Не слышно.

Дмитрий Бак:
Кстати, думаю, что это нечастое событие. И я глубоко счастлив и благодарен, что сегодня у нас это происходит. И там я, к сожалению, не помню, о чем шла речь тогда, но я помню сюжет. И Григорий Шалвович рассказывал, что до какого-то момента сюжета произошло то-то и то-то, жили две сестры, одна в Бразилии, другая еще где-то, и кто-то кого-то убил, как вы думаете, что дальше? То, что я дальше увидел, было совершенно неподражаемо. Я думаю, что вот такого жанра вообще нет в истории литературы, не было и никогда не будет. Потому что автор то ли дописал к тому моменту книгу, то ли нет, то ли дописал, но делал вид, что не дописал, то ли на самом деле не дописал, брал помощь зала, предлагал всем продолжить и это было восхитительно не потому, что восхитительные сами по себе были коллизии сюжета, а восхитительно было умение ими управлять. Вот умение управлять текстом, по-моему, это и есть самое замечательное умение, которым обладает Григорий Шалвович Чхартишвили. И вот на этой ноте мне бы хотелось закончить свою бессвязную реплику и, наконец, уступить слово Григорию Шалвовичу. Пожалуйста, Григорий Чхартишвили – Борис Акунин.

Борис Акунин:
Спасибо большое. Спасибо, я узнал про себя много нового, интересного. Спасибо, что пришли. Я думаю, что мы нашу встречу построим следующим образом: сначала я расскажу вам о том, что сейчас больше всего занимает меня, о моем новом проекте, а потом мы поговорим о том, что интересует вас. То есть вы будете задавать вопросы про то, что вам интересно, а я буду на них отвечать.

Я завтра у себя в блоге собираюсь опубликовать пост, в котором я расскажу своим читателям о том, чем я занимаюсь уже довольно давно, и чем я теперь буду заниматься главным образом в течение, Бог знает, скольких лет. Я запускаю новый большой проект, который будет мало похож на то, чем я занимался последние 15 лет в качестве беллетриста. Вы знаете, что плох тот солдат, который не мечтает стать маршалом. То же самое относится, я думаю, и к большинству писателей. У каждого из писателей есть свой собственный маршал, до которого он хочет дослужиться. Кто-то хочет дослужиться до Льва Толстого, кто-то до Достоевского, кто-то до Кафки, кто-то до Набокова, кто-то до маркиза де Сада, каждый выбирает себе маршала сам. Я себе своего маршала выбрал с самого начала, еще до того, как я начал писать и мой маршал зовется Николай Михайлович Карамзин.

Я совершенно не случайно начал свой первый роман с римейка «Бедной Лизы», потому что это повесть про нелегкую судьбу несчастной Лизы и счастливого Эраста, даже слишком счастливого. Все это время, все эти 15 лет пока я сочинял все эти тонны развлекательной литературы, я знал, что когда-нибудь я созрею для того, чтобы вслед за Карамзиным написать «Историю государства Российского». Мне всегда этого хотелось и сейчас я до этого, собственно говоря, дозрел. Я об этом сейчас говорю, потому что первый том этой истории уже написан. Времена сейчас не романтические и вся эта серия будет называться не «История государства Российского», а попросту «История российского государства». Она будет состоять из большого количества томов. Может возникнуть и наверняка возникнет, естественно, вопрос на кой писать еще одну историю России, когда после Карамзина столько замечательных и профессиональных историков ее писало? Зачем вообще пересказывать факты, которые и так все знают?

Начнем с того, что факты очень мало кто знает. Если вот сейчас начать спрашивать, а что вы знаете из отечественной истории, я уверен, что все мы будем краснеть. Я сам историк по образованию, а общего представления об истории России у меня в голове до сих пор нет. Я в некотором смысле для того и затеял, что бы все это писать для того, чтобы эту картину для себя с самого начала последовательно восстановить. И еще одна важная вещь. В том-то и дело, что все эти 200 лет историю России писали только профессиональные историки и адресовались они главным образом учащимся или другим историкам.

Карамзин это литератор, написавший историю России литературным языком, и писал он для всех читателей. Никогда люди не интересовались историей своей страны так активно, как в те годы, когда печаталась том за томом история Карамзина. Вот моя история тоже будет написана языком не научным, она будет написана языком вольным, таким, какой свойственен мне и я надеюсь, что она будет легкой для чтения.

Теперь, что касается мотивов, по которым люди пишут историю своей страны. Набор этих мотивов очень невелик. Наиболее распространенный у них, во всяком случае, в нашей стране, был сформулирован любимым историком Николая II генералом Нечволодовым сто лет назад. Это замечательная формулировка. Сейчас я вам ее прочту. «Она», - в смысле история, - «показывает нам, от каких смелых, мудрых и благородных людей мы происходим». Я думаю, что в наши времена генерал Нечволодов точно был бы вполне официальным историком, потому что, судя по тому, что мы слышим сейчас, нам именно сейчас вот такую официальную историю России собираются написать в учебниках для того, что бы мы гордились своими предками и были тем довольны.

Карамзин, любопытно, в предисловии цель своего сочинения формулирует другим образом, тоже весьма любопытным. Он пишет «Простой гражданин должен читать историю. Они мирит его с несовершенством видимого порядка вещей как с обыкновенным явлением во всех веках, утешает в государственных бедствиях, свидетельствуя, что и прежде бывали подобные, а бывали еще и ужаснейшие, и государство не разрушилось».

У меня цель не первая и не вторая, а совсем третья. И звучит она так – я хочу действительно знать, как все происходило. Я хочу понять, почему Российское государство такое, какое оно есть сегодня? И особенность этого моего сочинения будет заключаться в том, что оно совершенно не идеологизированое, в нем нет никакой идеологии. У меня нет никакой концепции, которую я хотел бы обосновать, для чего мне пришлось бы одни факты отметать, а другие фильтровать, как это делают почти все историки, у которых есть концепция. Это будет изложение фактов. И метод мой очень прост: я пропускаю через себя все имеющиеся источники, потом я читаю, что по этому поводу думают разные интерпретаторы-историки и пытаюсь из всей этой мешанины цифр, дат и, имен, теорий, гипотез вычленить то, что было на самом деле или то, что вероятнее всего было на самом деле в тех случаях, когда все равно остается сомнение.

Я должен сказать, что это странное занятие, написание большой истории своей страны дилетантом не так экзотично, как может показаться. Я уже довольно давно этим занимаюсь, и я как-то это от всех это скрывал, потому что я чувствовал какое-то неудобство от всего от этого до тех пор, пока я не узнал, что замечательный английский романист Питер Акройд именно сейчас печатает и публикует том за томом историю Англии, написанную не научным языком, без ссылок, без огромного списка литературы, а так, чтобы обыкновенным людям было это интересно читать. И мне как-то сразу стало легче, значит, такая потребность есть.

Для того чтобы вы получили представление о том, каким языком, и каким стилем это написано я прочту вам просто первую страницу первого тома и на этом, наверное, остановлюсь. Начинается книжка следующим образом «История появилась очень поздно на самом последнем, можно сказать новейшем отрезке развития человечества в наиболее изученных регионах Земли максимум пять тысяч лет назад. Если представить время существования Homosapiensс момента обособления этого биологического вида как одни сутки, то получится, что самая древняя династия фараонов начала править Египтом около половины двенадцатого вечера, греки осаждали Трою за двадцать две минуты до полуночи. Римская сверхдержава возникла четверть часа назад, а Россия как государство появилось в двадцать три часа, пятьдесят одну минуту с секундами».

Откуда такая точность применительно к России спросите вы? От конкретности формулировки, «как государство». Василий Ключевский, лучший, присоединюсь здесь к мнению большинства, биограф нашей страны задается очень непростым вопросом, с какой точки следует отсчитывать историю того или иного народа? И отвечает: «Первое, что запомнил о себе народ и должно указывать путь к началу его истории».

Передо мной стоит задача более простая, составление истории не русского народа, народ запоминает свое начало не явственнее, чем человек свое рождение, а Российского государства. Момент рождения нашего государства известен с точностью до года. Хоть корректность датировки и оспаривается, но в весьма незначительных пределах на одно-два десятилетия. В масштабе наших суток это несколько секунд.

В Восточной Европе, в том числе на территории нашей страны, безусловно, возникали какие-то государственные или протогосударственные объединения задолго до того, как люди научились писать. Зарождались и исчезали целые цивилизации, существование которых подтверждается материальными доказательствами. Например, была обширная мегалитическая культура, монументальные каменные сооружения, которые, сохранились во многих областях Евразии. Но что за племена оставили стоунхенджские кромлехи или кавказские или корейские дольмены человечество начисто забыло.

Многие государства, существующие в современном мире, даже самые древние уверенно называют год, а часто и день своего рождения. Другое дело, что событие это нередко легендарно, а дата условна. Скажем, Япония возводит свою историю к восшествию на престол основателя правящей династии императора Дзимо 11 февраля 660 года до нашей эры. И здесь неприкрыто мифологично как само происшествие, так и дата.

Россия ведет отсчет события вроде бы вполне реального, приглашение нормандского князя Рюрика новгородцами в 862 году. В начале царствования Александра II тысячелетие Руси было отпраздновано с высокой торжественностью, усугубленной модой на все славянское. Однако историки уже тогда очень хорошо осознавали, что эти исходные координаты зыбки. Во-первых, нет уверенности, что Рюрик действительно существовал. Во-вторых, если существовал и прибыл, то, может быть, его никто не приглашал. В-третьих, не очень понятно, был ли пришелец норманном. В-четвертых, скорее всего, летописец что-то напутал с годом.

За полтора века прошедших после юбилея сомнений у историков стало еще больше. И все же, мало кто оспаривает главный факт – государство, в котором мы с вами живем, зародилось во второй половине IX века и место его рождения Новгородская земля. Именно там и именно в это время возник волевой импульс, который привел в движение российскую историю. Забил ключ, потек ручеек, потом зазмеилась речка, вбирая в себя воду разнообразных притоков. По этой реке мы доплыли до сегодняшнего дня, ну и т.д.

Я должен вам сказать, что поскольку я сочинитель художественных текстов, то мне чтение всех этих источников и историй далось очень нелегко, потому что там, в истории происходило столько всего невероятного, что это воздействует на сознание невероятным образом. Начинает фонтанировать фантазия, а включать все, что ты придумываешь в этот тест нельзя, потому что я очень старался всячески в текст не пускать ничего вольного, никаких фантазий. Если по моим историческим романам никому не посоветую учить историю, то по этой книжке историю учить вполне можно. Там все будет проверено, отмерено, сверено у специалистов и т.д. и т.п.

Однако, поскольку меня стали переполнять все эти истории, сюжеты и фантазии я решил превратить это дело в издательский проект, аналогов которому я, пожалуй, не знаю. Одновременно с томом историческим я буду выпускать том беллетристический. Вот всю ту фантазию, которая разбудоражила чтение исторической литературы я буду складывать туда и чтобы читатель не путался – вот здесь вот фикция, а здесь вот факт. Там будут исторические повести, действия которых происходят одновременно с действием исторического тома. Продаваться эти книжки будут по отдельности, кому не интересно не покупает. Тот, кому захочется узнать, как было на самом деле, тот купит исторический том, а тот, кому захочется погрузиться в фактуру и материал эпохи, прочтя исторический том, может быть, купит беллетристический.

Все эти беллетристические тома со временем сложатся в такую некую мегаповесть. Это будет история одного рода, одной семьи, которая прожила на этой территории тысячу лет. Вот история семьи, то есть история человеческая, будет сталкиваться с историей государства, то есть с историей каменной и вот эти вот взаимоотношения человека и государства, собственно говоря, самое важное, что вообще меня интересует во всей этой истории. Я, безусловно, допишу серию про Эраста Фандорина. Я обещал, что там еще будет две книги, и я их напишу. Но главное мое время и главный центр моих интересов теперь будет находиться в этой области. Стало быть, тому, кому это интересно следует ожидать от меня в течение, я не знаю скольких лет, вот такого рода продукции. Вот, собственно говоря, про проект я и рассказал. А теперь готов отвечать на ваши вопросы.

Дмитрий Бак:
Замечательный рассказ, конечно, потому что это будет завтра?

Борис Акунин:
Завтра я в посте это напишу. Когда я это издам? Ну, понадобиться время.

Дмитрий Бак:
Понятно. То есть, мы присутствовали при таком информационном поводе. Пожалуйста, в микрофон, если можно представляйтесь. И следующие вопросы тоже можете поднимать руку вперед, чтобы я увидел.

Борис Акунин:
А я услышал вопрос, будет ли это на бумажном носителе, правильно?

Вопрос:
Я спрашивал, как приоритет, будете отдавать бумажным носителям оформления книги или электронным? Как собираетесь вообще продавать, дистрибьюция? За много лет, мне кажется, бумажная книга она в подарочный вариант только может выродиться.

Борис Акунин:
История, я забыл сказать и это очень важно, она будет очень обильно проиллюстрирована. Потому что, когда ты рассказываешь людям про то, чего больше нет, мало рассказать словами, надо показать во что они одевались, как выглядели их жилища, как выглядело их оружие, надо объяснить по карте, где что происходило. Там иллюстраций будет очень, очень много.

Книжка, конечно, выйдет на бумаге, потому что все равно большинство читателей в России сегодня читают бумажные книги, а не электронные. Но одновременно я готовлю и ее электронный вариант, тоже естественно иллюстрированный. Тут иллюстрации вообще это будет не правильно. Конечно же, поскольку я вообще очень увлечен электронной книгой, я буду этому придавать большое значение. И, кроме того, у меня еще не определился вопрос с издательством. Когда он определится, я буду добиваться от издательства, чтобы под этот проект был открыт Интернет-портал, посвященный российской истории, где будут собираться всякие источники, материалы, обсуждения, форумы. Мне это тоже очень интересно.

Дмитрий Бак:
Прекрасно. Вот здесь вопрос, пожалуйста.

Ольга Суржок:
Григорий Шалвович, скажите, пожалуйста, меня очень интересует беллетристическая часть истории Российского государства, она будет более приближена к реальности или все-таки как фандоринская серия?

Борис Акунин:
Нет, нет, это не фандоринская серия. Это будет совершенно другая…

Ольга Суржок:
Вот именно по историческим фактам и патам, переделывание фамилий, там…

Борис Акунин:
А, вы имеете в виду, когда там будут укрепляться исторические персонажи?

Ольга Суржок:
Да.

Дмитрий Бак:
Будут ли там исторические персонажи или там вымышленная семья, которая не имеет отношения княжеским родам?

Борис Акунин:
Дело в том, что я сейчас поскольку сижу в первом томе, я не знаю, что там будет дальше…

Дмитрий Бак:
Первый том это когда заканчивается?

Борис Акунин:
Первый том это с доисторических времен до монгольского нашествия.

Дмитрий Бак:
То есть до XIII.

Борис Акунин:
До 1237 года.

Дмитрий Бак:
Понятно. Еще вопросы?

Борис Акунин:
Думаю, что, наверное, я постараюсь там осторожнее обращаться с историческими персонажами, чем в фандоринской серии, и я буду их называть их собственными именами, чтобы не путать читателей. Потому что рядом здесь же будет стоять другая книга, чтобы они не путались, и я буду Ярослава Мудрого называть Мирославом Хитрым, да?

Дмитрий Бак:
Прекрасно.

Денис Щербаков:
Григорий Шалвович, скажите, пожалуйста, как вы, спустя практически год после того, как вышла «Аристономия», оцениваете свою первую серьезную книгу, как вы ее написали, и будет ли написана еще такая серьезная литература?

Борис Акунин:
Вы про «Аристономию», да?

Денис Щербаков:
Да.

Борис Акунин:
Для тех, кто не в теме. Я в прошлом году написал первый серьезный роман, который называется «Аритстономия», не спрашивайте меня, что это такое. Для того чтобы это понять, нужно прочитать книжку и то не факт, что поймете. Это совсем другое дело. Это не проект, потому что по моей внутренней классификации литература от беллетристики отличается тем, что беллетристика это дело, придуманное и головное, а литература это то, что происходит в значительной степени само собой. Здесь надо ждать, это дело нельзя форсировать, нельзя насильно написать роман. Мне кажется, что он должен прорости сам. Если беллетристика это то, что строится, то литература это то, что растет. Вот у меня вырос роман «Аристономия». Я знаю, что мне хотелось бы дальше продолжать эту линию и дальше жить с этими персонажами. Но мне ничего не остается, я буду сидеть и ждать, ну, прорастет – напишу, нет – нет.

Дмитрий Бак:
Это страшно важное, по-моему, определение, то, что растет само и то, что мастеровито складывается. Но готов усомниться, ведь, скажем, весь Достоевский это заказ Каткова буквально. То есть практически все прорастало, конечно, но очень торопливо писалось. «Анна Каренина» это заказ Каткова, четкий, понятный, не реализованный, другое дело. То есть, весь Достоевский и Толстой, ну, Толстой до 1880 года это проект. Тогда получится что?

Борис Акунин:
Нет, я говорю же, что это по моей собственной классификации как это применительно ко мне. Как это работает с другими писателями, я не знаю. Но я вообще профессию беллетриста и профессию писателя считаю разными профессиями. Потому что одно дело ты пишешь симфонии, а другое дело ты пишешь эстрадные песни, и это чудесно и это чудесно, то есть, это ты делаешь хорошо, но это разное совсем.

Дмитрий Бак:
Иногда пишут и гимны компаний, бань, песни корпоративные и т.д. Вопросы, пожалуйста, прошу.

Александр Кирко:
Григорий Шалвович, для кого вы в первую очередь пишите эту серию про историю как историческую, так и беллетристическую, для детей, учеников, которые в определенный момент в курсе отечественной истории понимают, что что-то тут сильно не чисто и много раз было переписано по-разному? Или уже для более зрелых людей, которые хотели бы, как и вы, может быть, разобраться в истории собственного государства глубоко, понять, что же было на самом деле? На какую группу вы ориентируетесь? Понятно, что помимо того на самого себя.

Борис Акунин:
Мне очень легко ответить на этот вопрос, потому что я, когда пишу эту книгу, я представляю себе свою жену, которая хорошо знает литературу и плохо знает историю. Вот я хочу ее заинтересовать историей, чтобы нам было, о чем на эту тему поговорить. А кому это будет интересно за пределами этого круга, ну это мы посмотрим. Но это не детское чтение, потому что я там не делаю скидки на, во-первых, детское восприятие, во-вторых, в истории много жестокого. Иногда бывает, что-то и неприличное, то есть это не учебник истории для 6 класса.

Дмитрий Бак:
Замечательный ответ. Киплинг стал писать для ребенка, Алексей Толстой стал писать для Никиты, а здесь для Эрики. Это прекрасно, просто замечательный стимул. Вот там у нас есть желающие задать вопрос, прошу.

Заур Дыдымов:
Я пришел сюда с одним вопросом, но вы задали тему. Честно говоря, сомнение возникает, что мы сегодня сможем завершить ее, «История Российского государства». У меня два вопроса. Если в первом томе вы этого касались, за что все-таки Ярослав получил прозвище Мудрый?

Борис Акунин:
Вот сейчас не слышно.

Заур Дыдымов:
Ярослав Мудрый, за что получил это прозвище? И второй вопрос, насколько русский народ, российский народ своим происхождением, если можно в процентном соотношении, является славянским?

Борис Акунин:
Является кем?

Заур Дыдымов:
Славянским.

Дмитрий Бак:
Кем бы-то ни было, уже интересно.

Борис Акунин:
Ярослав Мудрый получил прозвище Мудрый, насколько я понимаю, потому что главные свои победы он одержал не с помощью голой силы, а с помощью хитрости и изворотливости и это в политическом смысле считалось мудростью. И для Руси XI века было довольно экзотичным способом решения конфликтов.

Что касается русского народа, я не очень понял. Еще раз повторите вопрос. Насколько он русский, вы имеете в виду?

Заур Дыдымов:
Насколько славянским является русский народ?

Борис Акунин:
Во-первых, значит, русский народ, если… Здесь все до такой степени запутано и осложнено полемическим задором и обитыми комплексами и т.д., что говорить на эту тему спокойно довольно трудно. Русский народ, во-первых, я прошу прощения, я не специалист по этнографии, я просто, что называется, прочитавши все, что я прочитал, вот такое у меня сложилось впечатление. Русский народ это то, что до революции называлось великорусским народом. Потому что перед этим произошло разделение на три ветви: великорусскую, то есть собственно русскую, малороссийскую или украинскую и белорусскую. Это разделение произошло в связи с тем, что Древнерусское государство распалось, и дальше различные части этого этноса жили в разных государственных объединениях. Например, в Великом княжестве Литовском.

Вы, наверное, знаете, что сейчас появился метод очень любопытный определения генетика-генеалогического исследования по ДНК. Это сейчас перешло уже на коммерческую основу и любой человек может, условно говоря, поплевать в пробирку, отправить это в лабораторию в Англию или в Америку и за не такие большие деньги восстановить историю восхождения своего рода и по материнской и по отцовской линии.

Мне Леонид Парфенов, который это сделал, показывал этот результат. Это очень любопытно. Он, что называется, такой вот русский, разрусский, просто иначе не бывает, из Вологодской губернии, где меньше всего было всякого рода смешение национальностей и т.д. Он про это опубликовал статью в свое время, из которой получалось, что великорусская нация очень мало отличается по генетическому составу от угро-финнов. То есть вот это главный компонент, из которого еще в первом тысячелетии образовалась, собственно говоря, вот эта самая русская нация, к которой примешивались потом, конечно же, и тюрки. Причем вовсе еще до того, как пришли татаро-монголы у нас были свои собственные тюрки, были, естественно, половцы, были так называемые свои поганые, то есть, было огромное количество мелких народов, которые служили русским князьям. Они назывались черные клобуки. До нашего времени дошло, сохранилось только название берендеи. Кстати, москвичи, потомки берендеев, потому что берендеи расселились где-то в окрестностях Москвы.

Но я еще раз говорю, я в своей книжке концентрируюсь на истории государства. Я не пытаюсь вникнуть ни в историю культуры, ни в историю религии, ни в историю научных открытий, лишь в тех сферах, где это связано с политической жизнью страны и не более того. Да, и еще одно. Мы совершенно не обязаны с вами сегодня говорить только про историю Российского государства. Спрашивайте о чем угодно.

Вопрос:
Борис Шалвович, такой вопрос, насколько глубоко вы собираетесь использовать исследования Фоменко, то, что у него в «Империи» описано, поскольку это переворачивает, в общем-то, наше видение в истории и как говорится, идет в разрез с известной нам историей скалегеровской и, так сказать, вот в этом плане?

Борис Акунин:
Я совершенно не собираюсь пользоваться этим методом. Во-первых, я в него не верю. Во-вторых, то, что я пишу, не претендует ни на какую сенсационность, ничего нового вы оттуда не узнаете. У меня точно так же там будет за Олегом идти Игорь, за Игорем будет идти Ольга, за Ольгой Святослав и далее по всему списку. Просто, когда возникает сомнение в реальности того или иного персонажа я буду писать про то, что вот есть серьезные сомнения по поводу того, что Игорь Рюрикович был сыном Рюрика. Ну, вот я это напишу.

Марина Низовкина:
Далее после Рюриковых и всех остальных пойдет речь о Путине, о Медведеве, о современных политиках, вообще до них дойдете в своей книге?

Дмитрий Бак:
Сразу после Рюрика.

Марина Низовкина:
Нет, нет, ну, постепенно, наверняка же это все будет постепенно.

Борис Акунин:
Ну, да. Я надеюсь, что к тому времени Путин уже станет историей, и мы будем вспоминать.

Вопрос:
Я по специальности преподаватель истории и хочу спросить вот о чем. Я очень сожалею, зашел я в зал буквально вовремя, я зашел в ту самую секунду, когда вы начали говорить о своем историческом проекте и это было в двенадцать минут седьмого. И вопрос мой такой, как я понял то, что было до 1237 года, вы уже придумали и вот-вот выйдет в свет. А всего сколько будет? У Карамзина-то, который успел только до «смутного» времени дописать там по-разному издают, скажем, у меня стоит на полке 9 таких вот томиков. В каждом томике, это не совпадает с делением на тома у самого Карамзина, ну, в общем 9 таких довольно толстых книжек стоит. Вот человек дописал до «смутного» времени и, к сожалению, больше не успел. Вот как у вас в голове уже созрел проект, и вы знаете…

Дмитрий Бак:
Не успел. Не не смог, а просто не успел.

Вопрос:
Ну, вот, именно не успел, потому что простудился

Борис Акунин:
Ну, я может, тоже не успею.

Вопрос:
Я хотел спросить, так вот именно, у вас уже хотя бы в голове в самом общем виде есть желание дойти до того, что сейчас у вас спросили и сколько это мыслиться томов, дай вам Бог здоровья?

И второй вопрос совершенно отдельный, но тесно связанный с первым. Все, кто учил историю в Советском Союзе и сам-то вот я учил и потом даже и преподавал, все знают, чем история СССР отличается оттого, что сейчас называют историей России. В каждом учебнике и школьном и вузовском, который назывался «История СССР» обязательно рассказывалось о тех народах древних, культурных народах, которые, скажем, которые жили в Средней Азии или, скажем, о Грузии, которые образовали свои государства, которые потом исторически вошли в состав Российской Империи, но потом и в Советский Союз. Вы когда будете писать, у вас в голове есть идея, что история российская это история, в том числе, скажем, и Грузии или как сейчас вот у нас так пишут историю, так в учебниках, что вообще кроме России как бы ничего не было? Вот ничего не было и точка. Поэтому никто не знает ни про каких-то Урарту, ничего. Вот такие сейчас учебники. А вот у вас как будет?

Борис Акунин:
Сейчас расскажу.

Вопрос:
И в связи с этим последнее. Вы упомянули английского писателя, который вас вдохновил, к сожалению, я не запомнил кого именно. А вот Айзек Азимов он тоже прекрасно пишет по истории Англии, просто чудесно пишет. Действительно очень здорово получается. Я хотел бы знать, действительно, как я понимаю, вы примерно в таком духе и будете писать.

Борис Акунин:
Да, Азимов, действительно, да, история Франции. Что касается томов. Ну, конечно же, я со своим логистическим и структурированным сознанием все заранее там расписал по полочкам и т.д. Пока у меня получается восемь томов, и пока я собираюсь остановиться на Октябрьской революции на самом деле. Потому что все остальное, что происходило после 1917 года, у меня у самого может быть это придет за те годы, когда я буду этим заниматься, но у меня пока к этому спокойного и беспристрастного отношения нет.

Евгений Ясин:
Говорил Ключевский потом, когда начинается XIX, все дальше напоминает автобиографию.

Борис Акунин:
Да, поскольку мы с вами живем несколько позже Ключевского, я пока не могу к истории ХХ века относиться так объективно, как следовало бы, поэтому мне кажется, что я к этому не готов. Может это придет с годами и с возрастом, посмотрим.

Второй вопрос, что будет и чего не будет? Я иду очень просто. Я смотрю на сегодняшнее государство, которое называется Российская Федерация и собираюсь вот по этой генеалогической линии ни на что не отклоняясь идти: Российская Федерация, Советский Союз, Российская Империя, Московское царство, Московское Великое княжество, Владимиро-Суздальская Русь из которой выросло Московское княжество, Киевская Русь. Все. Вот это что называется, меня интересуют предки по прямой. Думаю, что во втором томе я довольно подробно буду писать об азиатской составляющей. То есть о Монгольской империи, потому что мне кажется, что наше государство является государством метисного типа, когда вот эта самая Византийская модель соединилась с Азиатской моделью и здесь нам нужно хорошо представлять себе наших обоих родителей нашего государства. Но не, конечно, ни Хаммурапи, ни Грузии, ни истории Прибалтийских стран напрямую не связанных с историей нашего государства у меня там не будет. Я не ставлю перед собой такой задачи.

Вопрос:
Добрый день. Григорий Шалвович, скажите, пожалуйста, во-первых, у меня два таких вопроса, как подробно будут освещены такие немаловажные, значительные, определяющие для судьбы России события как, например, взошествие Петра I Великого на престол, или отмена крепостного права, или усмирение Кавказа? Не боитесь ли вы того, что эти события, их описание займет очень много места относительно общего объема и того, что некоторая субъективность хоть и в малой доле будет там выражена?

И второй вопрос, собираетесь ли вы, как спрашивал мой предшественник описывать только историю России или все-таки будет указано соприкосновение истории России с историями других государств, например, соприкосновение с европейскими державами при Ярославе Мудром, или робкая попытка России открыть Японию в XIX веке, будет это или нет? Спасибо.

Борис Акунин:
Ну, естественно, поскольку Россия существует не в вакууме, все нужно будет попутно объяснять, я буду объяснять. В первую очередь это касается непосредственно соседей.

Что же касается подробности изложения это вопрос очень непростой, и я руководствуюсь здесь инстинктом и опытом беллетриста. Для беллетриста самое главное, чтобы читатель не заскучал, читая его книгу. Этим же принципом я буду руководствоваться и когда я пишу историю. Я постараюсь не углубляться там ни в какие материи, при которых, условно говоря, моя жена, присутствующая в этом зале отложит мою книгу, зевнет и начнет читать Дарью Донцову. Я хочу, чтобы она мою книгу прочитала с начала и до конца, с Рюрика и до Путина.

Светлана Филимонова:
Здравствуйте. У меня такой комментарий и потом вопрос. Комментарий у меня такой, я хотела вас поблагодарить за ваши книги, потому что мне кажется, прообраз ваших героев в книгах художественных, он, это каждый раз патриот своей страны. Человек, который интересуется историей и понимает, что он, предположим, не хочет уезжать в другую страну и хочет жить именно в России, и он очень хорошо понимает почему.

А вопрос такой. Моя самая любимая книга у вас это «Алмазная колесница». И у меня такой вопрос, у меня действительно появилась возможность сейчас его задать, скажите, вы там писали про разные виды искусств, искусство доставать меч очень быстро, искусство чтения полициа и т.д., вот эти особенности, про дим-мак в том числе. Как вы находили вот эту информацию, как вы ее искали, спрашивали кого-то или исторические какие-то документы? Спасибо.

Борис Акунин:
Перед тем как я пишу роман, конечно же, я долго к нему готовлюсь. Это самая увлекательная часть работы, потому что я пишу только про то, что мне действительно интересно. А читать про что тебе действительно интересно, ну, это здорово. Я прочитываю сначала все, что можно про это прочитать и у меня есть специальный файл, куда я выписываю все вопросы, которые у меня возникают в ходе чтения. Дальше я нахожу способ решить эти вопросы, найти на них ответы, то есть это или еще какое-то чтение или поиск. Сейчас, слава Богу, попросту при помощи Google можно много что найти. Если невозможно, значит, есть специалисты, к которым я обращаюсь за помощью.

Если говорить об «Алмазной колеснице» как впрочем, и о других моих сочинениях, я бы советовал относиться к информации, которая там изложена с определенным скепсисом, потому что многое я там просто выдумываю. Если говорить про нинсогаку, то есть японскую физиогномистику по которой знатоки могут определять совершенно фантастические вещи из прошлого и чуть ли не из будущего, то вот это как раз не выдумано.

Мне попалась, когда я был в Японии давно еще ужасно интересная книга, изданная в двадцать каком-то году, где американец подробно рассказывает, про то, как он изучал нинсо со схемами, с черточками, с линиями и т.д. Это безумно интересно. Действительно человеческое лицо для человека умеющего читать это как раскрытая книга. Нас просто никто не учит читать по этой книге, а мы слишком нетерпеливы и недостаточно внимательны, но это действительно так. Но, однако, там что-нибудь другое? Там, например, в «Алмазной колеснице» что там у меня еще джиу-джитсу, искусство страсти, происходящие через разные красивые стадии то, сё, пятое, десятое? То это, конечно, чистой воды выдумка. Это я сам с большим удовольствием придумал и заложил на все стадии. Так что не относитесь к этому серьезно.

Дмитрий Бак:
Можно я тоже задам вопрос пока есть пауза, что бы как-то, может быть, вывести на другую тему. А как вы пишите? Как вы готовитесь, мы уже поняли. Я когда-то лет пять назад, я тоже структурированный очень человек и даже немец на шестнадцатую долю, я просто стал измерять количество страниц и дней в году и понял, что это важная пропорция. Вот вы задаете себе урок, это любопытно или это вас куда-то влечет? Это что, выделывание какого-то узора мастеровито или это все-таки интересы вдохновения и сколько, есть ли урок? Как это все происходит, наверное, интересно?

Борис Акунин:
Это происходит просто. Евгений Григорьевич, я забыл, как называется город, который весь построен вокруг какого-то одного производства?

Дмитрий Бак:
Моногорода.

Борис Акунин:
Я как моногород. Я весь построен на том, что я, кроме того, чтобы сидеть и писать, ничего больше не умею. Я не умею, чем себя занять. Я пытаюсь иногда придумать себе какое-то другое…

Дмитрий Бак:
И так всегда было или до Акунина так было?

Борис Акунин:
Нет.

Дмитрий Бак:
Нет. То есть что-то все-таки…

Борис Акунин:
Нет, не было. Я раньше был нормальным человеком.

Дмитрий Бак:
Понятно.

Борис Акунин:
А сейчас я пытаюсь придумать что-то и не знаю, что. Я, собственно говоря, завел блог и стал в нем писать тоже активно просто потому, что у меня каждый день перед вечером оставалось время, которое я не знаю, чем заполнить. Ну, это своего рода обсессия.

Дмитрий Бак:
Homo scribens. Ясно.

Леонид Никитинский:
Я из «Новой газеты». Скажите, пожалуйста, исходя из того, что вы сказали, вы относитесь к истории как к истории фактов. Но есть подход к истории как к истории мифа. И я бы скорее остановился на том, что история это такой самокатящийся миф, потому что мы каждый раз отталкиваемся от мифа и катимся дальше. То есть в нашем прошлом для реального действа, является миф.

Но как мне кажется, в последнее время буквально с роста технического прогресса, начиная с XIX века, сейчас особенно, история перестает быть мифом и превращается в историю факта просто потому, что гораздо больше механизмов фиксации, передачи. Гораздо труднее стала ложь чисто технически. Сейчас Интернет создает совершенно новую среду. Дело в том, что я сейчас тоже книжку дописываю. Она, конечно, намного меньше и серьезнее, но я пишу книжку о журналистике, и я прихожу к такому выводу и вот я прошу вас, его прокомментировать, если вы об этом задумывались, что журналист это историк или если перевернуть задом наперед, то летописец это журналист. Скажите, что вы об этом думаете?

Борис Акунин:
Ну, я думаю, что летописец совсем не журналист. Летописец, как правило, во всяком случае, если говорить о наших отечественных летописцах эта должность, в общем, была политическая, потому что все наши летописцы они получали задания от власти, которой нужно было представить историю предыдущего периода определенным образом. И многое из того, что мы сейчас считаем абсолютно несомненными фактами истории и многие репутации исторические как хорошие, так и дурные, объясняются какими-то давно забытыми нами распрями между мономашечьими и ольгивичами, когда надо было Святополка показать плохим, а Владимира надо было показать хорошим и то, сё, пятое, десятое. У нас других источников нет, поэтому мы пользуемся тем, что имеем и пытаемся каким-то образом вычислить, что здесь было на самом деле, а что придумано.

Журналист, если говорить о нынешней эпохе информационного изобилия это совсем другое. Журналисты, мы можем, конечно, поговорить про профессию журналиста, я, правда, не являюсь в этом вопросе специалистом. Мне кажется, что журналистом, я не знаю, одно дело это репортер, задача которого, не соврав, написать то, что он увидел. И есть журналист-аналитик, который осознает те факты, который собрал репортер. Вот как-то так я себе это по-дилетантски представляю.

Андрей:
Добрый вечер. Григорий Шалвович, вы сказали, что историческая часть вашего проекта нового она будет свободна, от какой бы то ни было идеологии. У меня в связи с этим такой вопрос с предисловием получается. Если вы будете писать историческую часть проекта свободную от идеологии, как, наверное, науке это свойственно. Но прежде в своей беллетристике вы как раз часто этим занимались и у вас, может быть, самые вкусные части книг многих очень многих, они посвящены очень длинным лирическим отступлениям, тех или иных героев по поводу, что называется судеб России, рассуждения об идеологии и т.д. И в связи с этим я хотел спросить, к вопросу об умном чтении, у нас есть в России такой писатель Пелевин, у него тоже выходит скоро новая книжка, и из нее отрывок уже появился на сайте «Афиша». Там как раз про Высшую школу экономики тоже есть немножко. Он пишет про то, что у нас есть такие люди как либералы в истории нашей страны это не идеология, это люди, которые идеологи эту претворяют, их же из истории никуда не выкинешь. И на самом деле они очень нужны людям, которые реально страной управляют. И с точки зрения Пелевина не могут либералы и чекисты в истории нашей страны друг без друга никак. Он это описывает так, что как только чекисты надоедают населению в силу своих ошибок, выходят в телевизор либералы, говорят что-то очень сильно напоминающее 1993 год, вызывают у населения рвотный позыв, население идет голосовать как надо и поэтому либералы и чекисты они невозможны друг без друга как инь и янь, как Селигер и Высшая школа экономики. Это вот так вот Пелевин пишет в новом романе, в марте он тоже выйдет. Я хотел в связи с этим спросить, что вы об этом думаете, ну, и все-таки будет это как-то отражено, может быть, если не в исторической, то в беллетристической части вашего проекта?

Борис Акунин:
Об этом о чем? Вы много всего интересного рассказали, что именно вы имеете в виду?

Андрей:
По поводу все-таки идеологии. То есть, вы, освящая историю нашей страны, вы не собираетесь отфильтровывать факты в угоду какой-то идеологии и это правильно, понятно и замечательно. Но идеологические учения люди, которые ??? идеологию в политике нашей…

Борис Акунин:
Будет ли эта история идеологии?

Андрей:
Ну, какая-то история идеологии. А потом люди, которые реально занимались управлением страной, которые были в политике в IX веке или еще раньше, они, так или иначе, были движимы какой-то идеологией. Какая-нибудь Екатерина с просвещенным абсолютизмом это же идеология, правильно. Их нельзя выкинуть. То есть …

Борис Акунин:
Ну, конечно же, я буду рассказывать, во что верили политические деятели, какой системы взглядов они придерживались, делая то или это. Но я не собираюсь раздавать им оценки, говорить, вот ты прав, а ты не прав. Это не входит совершенно в мое намерение. Я не на то ответил?

Андрей:
Ну, возможно то. Я имел в виду, что как то, что эти люди были движимы такими, не то, что они были хорошие или нехорошие люди, которые верили в ту или иную идеологию. А как их вера в ту или иную идеологию повлияла на их дела и на историю.

Борис Акунин:
Ну, конечно же, всякий раз, когда идеология или что угодно будет влиять на политическую жизнь страны, это может быть научное открытие, это может быть экономическое какое-нибудь событие, я, конечно же, буду про это писать.

Андрей:
Спасибо.

Азамат:
Спасибо вам за книги, за заметки в «Живом журнале» и спасибо за «Эстафету помощи». Два моих вопроса связаны с любимым мной и не только мной Фандориным. В романе «Черный город» Эраст Петрович пускай и про себя произносит фразу «пушка по воробьям не стреляет», достаточно циничную для благородного мужа и не сочетающуюся с тем Фандориным, который считал, что люди это не лес и не щепки. А тут вдруг кто-то воробей, а он сам пушка. Вопрос, не считаете ли вы, что с возрастом Фандорин становится более толстокожим? Это первый вопрос.

А второй следующий, вы сегодня сказали, что планируется две книги о Фандорине. Вы сказали так же то, что пишете, то, что вам интересно. Но Фандорин получился не столько литературным даже персонажем, а почти живым человеком и можно сказать, культурным явлением. Даже есть понятие «фандоринская Москва», «акунинская Москва» и т.д. И вопрос, не допускаете ли вы возможность, что вы сжалитесь над читателем или пойдете на поводу у публики и напишите больше, чем две книги? Вот два вопроса.

Борис Акунин:
И Фандорин доживет до 2013 года.

Азамат:
Первый вопрос.

Борис Акунин:
Первый вопрос, что он становится толстокожим? Ну, да, он стареет, он устает от жизни, он борется с течением времени, он устает от вечной борьбы с хаосом. Он сражается с ним всю жизнь, а хаос в ХХ веке напирает на него все сильнее и сильнее. Даже у такого сильного человека уже не остается сил с этим справляться. Именно этим объясняется, что из пушки не стреляют по воробьям, потому что это действительно так. Не может одна и та же пушка стрелять по всем воробьям. Она выбирает себе какого-то зверя, какого-то противника покрупнее и поопаснее.

Да, про Фанддорина будет еще две книжки, но это так было задумано с самого начала. Еще в 1997 году, когда я задумал эту серию, я знал, что она будет состоять из 16 книжек.

Вопрос:
Добрый вечер. Для начала спасибо большое за героя детства. А вопрос такой, я позволю себе сдвинуть разговор чуть западнее нашей страны во Францию. Вы опубликовали сейчас пост о Наполеоне в своем «Живом журнале», в котором достаточно неодобрительно отозвались о его личности. Означает ли это, что вы к его государственной деятельности относитесь негативно?

Борис Акунин:
Для тех, кто не в теме. Я действительно несколько дней назад написал пост о том, что я понял, что я ужасно не люблю Наполеона как человека, и объяснил там почему. После чего я обнаружил с удивлением, что у нас в стране невероятное количество страстных бонапартистов и негодование в которое они впали, не поддается совершенно описанию. Я думаю, что так называемые великие люди, в смысле великие вожди чаще всего в человеческом смысле мало симпатичные и Бог с ними.

А вот что касается Наполеона, его репутации великого государственного деятеля. У меня не вызывает никаких сомнений, что Наполеон Бонапарт был совершенно выдающимся полководцем. И когда Веллингтон говорил, что на поле брани один Бони стоит пятидесяти тысяч солдат, я думаю, что это правда. И больше всего его военный гений проявлялся в невозможных ситуациях, как например, во время вот этой компании 1814 года, которую невозможно было выиграть.

Вместе с тем давайте посмотрим, всякое истинно большое начинание, за которое брался Наполеон, заканчивалось пшиком, потому что этот великий полководец не обладал стратегическим видением. Вот смотрите, он высаживается в Египет. Это заканчивается чем? Он пытается в Булони создать десантную армию для захвата Англии. Это заканчивается чем? Он пытается задавить Англию блокадой – ничего из этого не выходит. Он пытается завоевать Россию и все заканчивается крахом. В результате этих многочисленных побед и триумфов Франция после Наполеона превращается во второсортную европейскую страну, фактически в которой распоряжается сидящий в Петербурге царь, который Луи Филиппу диктует, какие ему пьесы ставить в театре, а какие не ставить. Это вот результат правления Наполеона. Поэтому величие Наполеона как вот такого государственного деятеля вызывает у меня сомнения. Просто французы до такой степени обаятельны и так сильно любят своего Бонапарта, что они всех нас тоже убедили, что его надо любить. У меня серьезные сомнения есть по этому поводу.

Вопрос:
А торт «Наполеон» вы любите?

Борис Акунин:
Торт «Наполеон» да. Но вы бы видели, как французы делают торт «Наполеон». Его есть нельзя. Настоящий торт «Наполеон» только у нас сохранился. Они делают три листка и все.

Дмитрий Бак:
Любим русский «Наполеон».

Ирина Ильинская:
Здравствуйте. Я хотела несколько вопросов задать, может быть разноплановых. Во-первых, хотелось узнать, вы опередили мой вопрос насчет того, как вы пишите. А мне интересно, вы печатаете слепым методом или как-то по-другому, или, может быть, вы пишите от руки? Потом еще хотелось бы спросить все-таки в какое время дня утром больше работоспособность или вечером? И хотела узнать по поводу, не могу обойти стороной, все спрашивают про исторический проект, а мне вот интересно, а вам от этого проекта, когда вы его пишите, вам легче тоже воспринимать действительность, то, что происходит сейчас? Спасибо.

Борис Акунин:
Про то, как я пишу. Нет, давайте я начну со второго, а то я забуду. Мне это ужасно интересно. Я пока не очень далеко продвинулся. У меня такое ощущение, что я навожу, знаете, я живу в комнате или в квартире, где жуткий бардак и вот я начинаю вокруг себя расчищать это место. Я расчистился до 1237 года. Там идеальный порядок. Я знаю, что происходило за чем. Я вижу все, что там находится. Мне это нравится. Я хочу эту комнату расчистить до конца. Я хочу получить полную ясность.

Российское государство со всеми его сильными и слабыми сторонами, которые мы имеем сегодня, как только начинаешь… Возьмите любую проблему, любую больную проблему нашего государства, будь то коррупция, будь то дураки, будь то дороги, ты начинаешь искать ее исток и ты начинаешь уходить в века, в века, в века. Тебе кажется, что в этом виноват Владимир Путин, нет, оказывается, в этом виноват не Путин. В этом виновата советская власть? Нет, в этом виновата не советская власть. В этом виновата, я не знаю, охранка? Нет, в этом виновата не охранка. И ты уходишь дальше, дальше, дальше, в конце концов, ты понимаешь, что должен спуститься в самое начало…

Дмитрий Бак:
Не слышно.

Борис Акунин:
Гостомысла не было, это точно говорю. И пройти все это.

А теперь как я пишу. Я, во-первых, не отношусь к этому как к работе, начнем с этого. Потому что как только ты начинаешь относиться к этому как к работе это все, это конец, ты сразу начинаешь смотреть на часы, думать, когда бы тебе отдохнуть, а когда у тебя бывает отпуск? У меня не бывает выходных, у меня не бывает отпусков, потому что я не работаю. Я не знаю, кто-то там любит ходить на рыбалку, он все время со спиннингом сидит и ему хорошо. Я заставляю себя перестать работать, когда я чувствую, что я начинаю уставать, потому что с моим этим самым навыком я могу писать не просыпаясь. Самое опасное, что есть в моей профессии это технические навыки, потому что ты все уже это знаешь, ты все это уже 150 раз проходил.

Я сейчас стал гораздо медленнее писать художественные тексты именно поэтому. Мне ужасно мешают все мои наработанные приемы. Прием новый хорош только тогда, когда ты его исполнишь в первый раз, потом он закостеневает, и он начинает тебя мучить. Ты уже использовал все слова, ты уже использовал все на свете, второй раз это использовать можно, оно получается само собой, но от этого возникает ощущение мертвечины. Поэтому, когда я пишу, я пишу один час в день – утром на свежую голову. Я перед этим настраиваюсь обычно. У меня есть большая аудиотека настроений. Я давно уже обнаружил, что есть определенные музыкальные фрагменты, благодаря которым я попадаю в то или в другое настроение. У меня есть много, много, много, много, много всяких: это может быть классика, это может быть мелодия, это может быть даже какая-то попса, которая мне не нравится, но благодаря ей я попадаю в то настроение, которое мне нужно, ну, например, улыбка сквозь слезы. Я включаю песню, я слушаю одну, две минуты – все, я могу вот этот фрагмент, этот эпизод я могу его написать, потому что я попадаю на эту волну. Ну, вот, час. Это зависит от этапа работы.

Самый ответственный этап работы, когда ты делаешь сценарий романа. Сценарий это вся последовательность событий. Это, собственно говоря, вся книга, кроме второстепенных вещей и малозначительных диалогов, описаний того, сего, пятого, десятого. Это я могу делать вообще только с утра. Для этого мне нужно ходить, нужно движение, очень важно правильное окружение, правильная локация. Вот здесь бульвар очень хороший для этого. Хорошее место кончается, начиная с Чистопрудного бульвара. Яузский и Покровский бульвар это замечательное место. Там я не знаю, что происходит, там какая-то стенка и все. Это все вещи, которые трудно объяснить, логически их надо чувствовать. Есть места, где у меня лучше получается та или иная стадия работы, поэтому я все время перемещаюсь с места на место в зависимости оттого, как и над чем я сейчас работаю. Работаю я, конечно, на компьютере. Я бумаги писать вообще разучился. У меня всегда был подчерк ужасный, а сейчас я просто вообще сам не могу прочесть, что же я пишу.

Илья Воробьев:
Григорий Шалвович, я лукаво воспользуюсь одним из ваших предыдущих ответов, чтобы поставить под сомнение ваш исторический метод. Вы тут отвечали по поводу Наполеона. Можно вспомнить как раз его Кодекс, который дожил практически до сегодняшнего дня. Дмитрий Петрович не даст соврать, вы говорите, что вы отсеиваете факты, но любой факт не существует без его интерпретации. И когда человек отсеивает факты, он на них каким-то образом смотрит. Можно относиться к Наполеону как к человеку, все проекты которого оканчивались неудачно, а можно вспомнить о его Кодексе. Понимаете ли вы, что, подходя к фактам, вы все равно их каким-то образом отсеиваете? Как вы в этом плане готовы выстраивать свою оценку?

И второй вопрос. Сейчас много говориться о новом проекте учебников истории для школьников, которые должны давать единую линию для всей страны. А ваш исторический проект он в любом случае будет в некотором идеологическом поле по сравнению с тем, что будут писать эти учебники истории. Прокомментируйте, пожалуйста.

Борис Акунин:
Ну, конечно же, когда все идут в одну идеологическую ногу, а кто-то идет не в идеологическую, он будет торчать. Но я надеюсь, что я не один такой буду, все-таки у нас, слава тебе, Господи, пока еще не сталинский режим. Мне не нравятся попытки причесать историю. Мне кажется, что детям в школе надо преподавать историю и любой другой предмет, главным образом, главная задача вызвать к нему интерес. Потому что, если ты не вызвал интерес, как ты не напиши учебник, в голове у ребенка все равно ничего не останется.

Да, мне не нравится, как преподают в школе литературу. Я понимаю, что литературу преподавать надо не так, чтобы с ребенка спрашивать с молотком, что там произошло и что там красной нитью проходит, а просто, чтобы его приучить читать, чтобы ему вот эту сделать пожизненную привычку к чтению, вот что самое главное. А там, прочтет он при этом «Преступление и наказание» или не прочтет? Прочтет он из-под палки, лучше бы вообще не читал. «Преступление и наказание» единственный роман Достоевского, который я много лет не мог брать в руки вообще, потому что мне в 9 классе его палками заколачивали.

Насчет первого вопроса. Он, конечно же, очень непростой и я с этим естественно столкнулся сразу же, как только стал писать. И мне понятно, что я полностью…Ну, у меня все равно будут суждения по поводу фактов, которые я описываю и я буду их все-таки в какой-то степени излагать. Но у меня совершенно железное правило, я ничего не утаиваю, не искажаю. Вот мне, допустим, ужасно нравится исторический персонаж Владимира Мономаха. Но у Владимира Мономаха в биографии есть несколько вполне отвратительных эпизодов и я никаким образом их не прячу. Вот все эти факты, которые известны про Мономаха, я их излагаю так, как есть. При этом я пишу, что с моей точки зрения Владимир Мономах был выдающийся исторический деятель, которому удалась очень редкая вещь – на время остановить ход истории. Вот страну, которая разваливалась, он исключительно своими талантами и волей, он этот процесс распада на 20 лет задержал. Но при этом я пишу, что в этом случае он поступил подло, в этом случае он поступил гнусно. Из этой песни я слов выкидывать не хочу.

Дмитрий Бак:
Но, вообще-то, так говорят и те, кто призывает создать единый учебник истории, когда они оправдываются. Они говорят, что мы не за единую идеологическую линию, а мы просто против разнобоя, потому что в советское время был Чернышевский и Добролюбов в историилитературы, а не было там Хомякова. А потом наоборот, Чернышевского сейчас нет. А мы, дескать, хотим просто достоверную историю создать. Ну, я заостряю провокационно. Но вы же тоже за единый учебник с правильной, как на самом деле было.

Борис Акунин:
Вот Путин сказал, что он хочет учебник по военной истории. Но вы можете себе представить, что это будет за учебник по военной истории. В Российской военной истории много побед и много тяжелых поражений, в том числе позорных поражений. Мы что, про это будем помалкивать?

Евгений Ясин:
Конечно.

Борис Акунин:
С моей точки зрения поражения как твои личные в твоей собственной жизни, так и в истории твой страны – про них надо знать все.

Дмитрий Бак:
Конечно.

Борис Акунин:
Потому что это то, что надо исправлять, то еще надо делать ошибки. Если все в прошлом прекрасно, так не зачем головы ломать, все отлично.

Дмитрий Бак:
Ну, да. Но не все так говорят прямолинейно, что мы хотим только хорошую историю. А некоторые говорят, что просто хотим достоверную или как было на самом деле. Я пытался сказать, что и вы говорите примерно тоже. Я хочу просто показать, как оно было на самом деле. Так говорят и лукавые защитники единого учебника истории. Прошу вас.

Лиза Космидис:
Здравствуйте. В начале вашего выступления вы много говорили о том, что уровень знаний о современной истории у нас очень низкий в стране. Ваш собственный вклад понятен, вы напишите труд, вы поднимете это. Но как вы считаете, на государственном уровне как должно вообще государство продвигать идею знания истории? Вот, например, прошлый год был годом русской истории. Но мне кажется, что не было каких-то действительных достижений в этом. Как с этим бороться и как прививать любовь к истории?

Борис Акунин:
Я думаю, что вызвать любовь к чему-то можно только, если ты сам что-то очень сильно любишь и умеешь это демонстрировать. Ну, вот, условно говоря, я не знаю, любишь ты историю, любишь ты, я не знаю, Японию, или любишь ты…

Дмитрий Бак:
Женщину.

Борис Акунин:
Нет, вот это. Одну, чтобы все ее любили.

Дмитрий Бак:
Нет, знать, что такое любовь это посмотреть на любящего человека. А знать, что такое Япония можно глядя на того, кто ее любит.

Борис Акунин:
То есть, историю должны преподавать люди, у которых есть к этому призвание. Словом, простите, я говорю банальные вещи. Но вот если кому-то в школе повезло, мы все это знаем по своему собственному опыту, если кому-то из нас повезло, и в школе по какому-то предмету попался хороший преподаватель, мы начинаем все интересоваться этим предметом.

Дмитрий Бак:
И наоборот.

Борис Акунин:
Или, поскольку все остальные преподаватели обычно не хороши, то всеми остальными вряд ли.

Евгений Ясин:
У меня в школе не преподавали экономику. Откуда это вдруг?

Борис Акунин:
Поэтому у вас и нет к ней отвращения.

Дмитрий Бак:
Поэтому вам не отбили охоту к экономике навсегда, слава Богу.

Вопрос:
Добрый вечер, Григорий Шалвович. У меня вопрос по проекту «История российского государства». Ряд таких популярных исследователей, как Широкорад считают, что Ордынского ига не было вообще или оно было в каких-то других формах, чем нам привыкли рассказывать. До какой степени вы будете разделять эту точку зрения?

Борис Акунин:
Ни до какой, оно было.

Вопрос:
Таким как преподавали в Советском Союзе, да?

Борис Акунин:
Не совсем. Потому что преподавание истории в Советском Союзе все-таки сильно было идеологизировано. Почитайте сейчас труды академика Рыбакова, вы будете хохотать там через каждую страницу.

Реплика:
Спасибо.

Ксения Птицына:
Здравствуйте. Хотелось бы обратиться немного к другой теме. Скажите, пожалуйста, известно, что вы пишите не только под псевдонимом Борис Акунин, но так же Анатолий Брусникин, Анна Борисова. Расскажите, пожалуйста, как они появились, зачем и как по вашей задумке они отличаются друг от друга и от Бориса Акунина? Спасибо.

Борис Акунин:
Дело в том, что с одной стороны, когда твои книжки читает много народу и это очень здорово и приятно. С другой стороны ты через некоторое время попадаешь в плен ожиданий твоей читательской аудитории. Они хотят, чтобы ты все время писал про Эраста Фандорина и желательно одно и то же. Нет, ну это, правда, это как ребенок, которому нужно каждый вечер рассказывать одну и ту же сказку, и если ты какое-то слово переставил, он тебя поправляет.

Евгений Ясин:
Потом сами будут ругаться.

Борис Акунин:
Это не проблема, так можно писать километрами: это выгодно, легко, можешь думать о чем-нибудь приятном. Но мне так не интересно. Я несколько раз пытался писать как Борис Акунин по-другому, и каждый раз это вызывало у публики возмущение. Мы так не договаривались, говорили мне. Стоп, стоп, стоп, ты подряжался нас развлекать, писать нам про приятное вот так, так, а вот про это вот так не надо, что это ты нам написал «Пелагея и красный петух». Это еще что такое? Стоп, стоп, стоп, а что это ты нам «Внеклассное чтение» гадостей всяких понаписал? Мы так не договаривались. Или «Ф.М.» там вообще, что это за извращение?

Я с одной стороны не хотел расстраивать своих читателей. С другой стороны мне хотелось писать как-то совсем по-другому. И поэтому я и придумал этот проект, он назывался «Авторы». Я придумал двух виртуальных авторов, мужчину и женщину, причем мужчина писал похоже на Акунина, но отличался от него, потому что он обходился без детективной интриги, она мне уже здорово надоела к тому времени. И, кроме того, он в отличие от Бориса Акунина и собственно от меня был славянофилом, потому что я по воспитанию, по среде, по взглядам, по тому, сему вполне себе такой этот самый западник.

Мне захотелось попробовать другую систему координат. Я представил себя славянофила со словом «фил», то есть со словом «любовь», а не со словом «фоб», с чем это чаще всего у нас ассоциируется. То есть славянофил как человек, который любит все свое, любит все русское, но при этом никаким образом не унижает и не оскорбляет чужого. Потому что как мы знаем, к сожалению чаще всего националист это тот, кто возвышает себя, вытаптывая и заплевывая все чужое, и тогда он чувствует себя выше и чище. А этот другого типа. Ему нравится, ему интересно, он готов оттуда взять все хорошее, но ему дорого свое.

В конце концов, у большинства из нас есть какая-то улица, есть район, где ты вырос, он тебе этот район дорог. Ты сейчас там проходишь, ты видишь, какой он убогий и несчастный, а все равно, да. Ну, вот какие-то такие совершенно простые детские вещи. Вот и этот писатель у меня такой. Наверное, несколько более наивный, чем я, но, на мой взгляд, симпатичный, написал три исторических романа. Я их сочинил с большим удовольствием. С особенным удовольствием, потому что, на мне не висел детективная интрига, а можно было вольно порхать. Кроме того, это было интересно как издательский эксперимент, как взять и с нуля раскрутить абсолютно неизвестного автора. В моем случае, конечно, это было очень легко, потому что издатель знал, кто я и был готов вложить в это серьезные деньги в рекламу. Потому что он знал, что когда-нибудь все равно я проболтаюсь, это раскроется и задним числом оно все равно продастся. И, тем не менее, это было любопытно.

Второй автор был совсем другой. Это была женщина, это была почти не беллетристика, хотя все равно, конечно, беллетристика, развлекательная литература. Я пытался там писать совсем по-другому. У меня там написано три книжки, каждая из которых довольно существенная, кроме, пожалуй, третьей. Отличается от того, как я пишу обычно. Это было довольно освежающее мероприятие, но оно закончено. В каждой из них я написал по три книжки, после этого я раскрыл свой псевдоним и все. Эта страница закрыта.

Леонид Васильев:
Назовусь сначала специально для вас, Григорий Шалвович, Леонид Сергеевич Васильев, синолог, автор довольно большого количества книг, с которыми с некоторыми, наверное, вы были когда-то знакомы. Я с большим интересом слежу за всем тем, что вы пишите. Не скажу, что ваша серия про Фандорина мне хорошо известна, я кое-что знаю, кое-что слышал, внимательно все не прочитал. «Аристономия» меня потрясла несколько больше. Вы даже сказали, что вы собираетесь ее продолжать. Я не очень хорошо понимаю, как вы ее будете продолжать? Но некоторые эпизоды, которые там есть, они очень серьезные.

Теперь к вопросу о серьезности. Собственно говоря, я никак не ожидал, чем вы нас сегодня встретите, чем вы нас обрадуете. Поскольку я, так же как и вы по специальности не только востоковед, но еще и историк, то для меня, конечно, все то, что вы рассказали об истории, очень интересно прозвучало. Сомнений или соображений у меня немного, я их выскажу. Вот тут уже прозвучало одно выступление, смысл которого, что без какого-то пристрастия, раз, и без стремления как-то интерпретировать, два, вам будет трудно обойтись.

Очень хороший у вас заход, что вы будете говорить все. Что я вам на это скажу, все сказать невозможно. Вот вы сказали про Наполеона неважное. У вас появилась куча, как вы сами сказали, бонапартистов. И, действительно, он заслуживает в сто раз большего того по сравнению с тем, что вы о нем написали. И вообще я за вашими постами слежу с гораздо большей частностью, чем за романами. Ну, это, естественно, жанр другой, проще. Я не буду говорить, что я совершенно иначе думаю про Наполеона и главным образом именно потому, что он сделал. Благодаря ему вся континентальная Европа стала буржуазной, избавить этого. Но я не буду сейчас говорить о Наполеоне, я все-таки буду продолжать о вашем главном проекте.

Вот вы будете говорить и все хорошее и все не очень хорошее. Вы считаете, что ваш долг сказать обо всем. Вам будет трудно соблюсти баланс, потому что у одного больше хорошего, меньше плохого, а у другого наоборот, но это вовсе не значит, что первый сделал больше дел, чем второй, и что первый меньше стоит, чем второй, или наоборот больше. Это уже другая, это уже оценочная категория. Вам не уйти от оценок. Моя мысль такая, что если вы с самого начала не будете себя ставить, как вы перед нами все изложили, вам будет лучше, вам будет легче и тем, кто будет читать легче. Они будут понимать, с кем они имеют дело.

И второе, с этим же связанное. Для чего вы это делаете? Вот вы объясняете, вам тут вопросы задавали, вы пытаетесь объяснить для чего, для кого. Я не так ставлю вопрос. Вот вы пишете восемь томов. Вы человек пишущий, писучий, умеете, много пищите, вы, без всякого сомнения, у вас еще много лет впереди, эти тома напишите. Когда их писал Карамзин свои десять, двенадцать разных изданий действительно это по-разному выглядит, у него была своя цель – история государства. Вот государства, вот как великое Российское государство, то есть часть самодержавия развивалось, что оно создало? Потом он бедняга, когда уже жил там и заканчивал свою жизнь при Николае I, дергался много по этому поводу, но это уже другой разговор.

Вот вы напишите ваши восемь томов. А в чем генеральный смысл? Вот вы покажете, что история России нормальная или наоборот черт знает что, ведь вы уже кое-что знаете о ней. К чему-то это вы должны подвести. Все восемь томов вам должны дать какой-то итог. Вы говорите, что вы не хотите никакой заданной концепции, никакого преднамеренного изложения. Мимоходом вы сказали, что вы западник, в чем я и не сомневался, поскольку все, что читаю, вас только об этом знаю. Так коль скоро вы такой, ну куда же вам от этого деться? Вот вам тут даже ухитрились задать вопрос про Фоменко. Ведь не станете же вы Фоменкой. Стало быть, у вас должна быть какая-нибудь априорная идея, вы для чего-то пишете. Вот, на мой взгляд, вот это тоже очень важно.

Ваша беллетристическая часть, я уверен, она будет интересной. И будь я на вашем месте, я бы наоборот сделал, я бы в беллетристику вашу в восемь томов засунул бы все иллюстрации, как одеваются, как ходят, что строят и т.д. Та было интересно бы и очень здорово. А вот то, что было бы история, там может быть не так уж много схем и карт, это другой разговор, но не так уж важны иллюстрации, сколько вот какой-то смысл. У нас и так смысла мало. Я все.

Борис Акунин:
Спасибо. Видите ли, в чем дело, вы историк и вы говорите про историю, которую, наверное, было бы интересно читать вам. Вы знаете факты, вы знаете историю, вам интересно знать мнение, что я про это думаю, как я их интерпретирую. Моя книжка будет не про это. Она будет не такая. Это будет не публицистическое сочинение. Я хочу заинтересовать елико возможно большее количество соотечественников историей, я хочу заразить их любовью к истории, я хочу, чтобы они интересовались историей своей страны. И книжка будет не единственный способ, которым я буду этого добиваться.

Я думаю, что гораздо больше пользы принесет Интернет-портал «История российского государства», который одновременно с этим запустится. Потому что там будет много, много всего никак не связанного со мною и никак не связанного с моим сочинением. Но я хочу, чтобы возник некий ресурс, чтобы для человека интересующегося историей или изучающего историю, чтобы он мог туда придти и знать, что он там найдет то, что ему нужно. Вот, собственно говоря, мне этого интереса совершенно достаточно, в смысле общественного интереса.

А в смысле личного интереса, я действительно хочу понять, я действительно хочу разобраться, я хочу самому себе объяснить. Вот у меня есть толстая книжка «Писатель и самоубийство», толстая. Я писал ее потому, что мне самому надо было разобраться в феномене самоубийства.

Леонид Васильев:
Дюркгейм это делал.

Борис Акунин:
Да, это делал Дюркгейм, но он это делал давно, не у нас и он изучал социологию самоубийства. А меня интересовали все аспекты этой проблемы. Потому что главный философский вопрос это не тот, которому нас с вами учили в школе или в университете, что это первично, материя или сознание? А главный философский вопрос, по-моему, это быть или не быть? Стоит ли жизнь со всеми ее тяготами и неприятностями того, чтобы досмотреть это кино до конца? Вот, чтобы дать себе ответ на этот вопрос я написал толстую книжку.

Вопрос про Россию до такой степени масштабен и сложен для того, чтобы на него ответить мне, видимо, надо написать восемь томов. Мне не жалко.

Дмитрий Бак:
Позвольте я все-таки подключусь. Я-то понял иначе вопрос. Вы дали очень четкие ответы, зачем вам, понятно, интересная мысль…

Борис Акунин:
Насчет суждений?

Дмитрий Бак:
Я сейчас уточню. Вообще-то есть только два подхода к истории. Насчет того, как она строится с историей России. Не насчет того, зачем вы пишите, чтобы заинтересовать, тут все понятно, а для себя, чтобы мысль разрешить – тоже все понятно. Но есть ровно два подхода к истории. Один такой, который предполагает какую-то теологи, что история куда-то ведет, к чему-то ведет, к очень разному: либо в христианстве к царствию Божьему на земле, либо к коммунизму, как угодно, либо к нынешней России.

А другой подход, что это позитивистский ряд фактов и никакого смысла, никакого движения нет. То есть, все-таки, что вы об этом можете сказать? Какова природа истории, историцизма, historizismus по-немецки? И Ролан Барт говорит, что декларация отсутствия идеологии и есть идеология. Вот это мне кажется довольно сомнительным пунктом. Как вы к этому относитесь?

Борис Акунин:
Дима, что касается моего представления о том, есть ли движение истории и есть ли развитие, в какую оно сторону, я про это написал роман «Аристономия». Поскольку это художественное произведение я подробно там написал все, что я по этому поводу думаю. У меня есть своя собственная доморощенная теория эволюции и развития. Есть критерий, который я для себя… Здесь у меня другая задача. Я хочу рассказать себе, и всем как все было, как все происходило и почему, если получится.

Евгений Ясин:
А почему? Это уже идеология.

Дмитрий Бак:
Это уже причина.

Борис Акунин:
Конечно, когда я говорю, что, это не то, что я там тупо излагаю факты и все, я, конечно, все равно от своего отношения к ним полностью уйти не могу. Более того, у меня первый том заканчивается небольшой главой, где я, не сдержавшись, все-таки пишу о том, как я оцениваю все эти события. Но здесь я с читателем уже на равных. Он обладает тем же объемом информации и фактов, что и я. Он может со мной не согласиться или согласиться. Интереснее описывать историю государства не так, как это делали марксистские историки: смена формации, классовая борьба, то, сё, пятое, десятое, а сделать так через живых людей, через личности.

В монархический период это делать очень легко, потому что это привязывается к личности определенного правителя. Он вроде, как и живой человек, то, сё, пятое, десятое, но это, впрочем, не относится к периоду феодальной раздробленности, когда личность правителя утратила всякое значение. Но, тем не менее, в ранней истории это легко. И я, рассказывая про дела каждого из них, в конце как-то коротко пытаюсь суммировать его историческую роль. Это не столько мое личное отношение, сколько мое впечатление.

Допустим, Олег. Олег это создатель российского государства. Основатель нашего государства это Олег Объединитель, с которого все и началось. Игорь – бездарный, неумный, жадный, слабый правитель. Это явствует из тех фактов, которые там собраны. Значит, Ольга – такая-то, Святослав – такой-то. Все равно в конечном итоге я как-то коротко, иногда приводя разные точки зрения…

Дмитрий Бак:
Это все-таки ваши впечатления или это истина вот идет, Игорь на нем написано «Слабый».

Борис Акунин:
То, что это тот вывод, к которому я прихожу, сопоставив все факты, которые были в моем распоряжении. Я там не восклицаю, ах какой подлец или ах какой душка – нет. Это то, что кажется мне объективным.

Дмитрий Бак:
Мне страшно это симпатично.

Евгений Ясин:
Уже хочется прочитать.

Ксения:
Здравствуйте, у меня по ходу разговора возник такой вопрос. Вы упоминали, что долгое время после школы не могли брать в руки «Преступление и наказание». А что в таком случае для вас был роман «Ф.М.», то есть, была ли это попытка разобраться лучше в Достоевском, расчистить так сказать, комнату Достоевского для вас…

Дмитрий Бак:
Да, да, да правильный вопрос, в точку. Совершенно правильно, у меня давние и сложные отношения с Достоевским. У меня были разные периоды, когда я к Достоевскому относился по-разному. Но он всегда был для меня живым писателем, который всегда меня царапал и задевал, с ним хотелось спорить, он будоражил мысли и т.д. И вот была одна прореха у меня «Преступление и наказание». Вот как подойду к книжной полке, увижу там «Преступление и наказание» у меня сразу… и отхожу прочь.

В конце концов, шли годы, как говориться, и стал я приближаться уже к пятидесяти годам жизни. И тут решил, дай-ка я все-таки прочту это еще раз. Я это прочел еще раз много лет спустя. Я увидел, какой это замечательный роман, я увидел, до какой степени это современный роман. И когда меня что-то цепляет и задевает, у меня обычно это вызывает реакцию, мне хочется поиграться с этой игрушкой. Мне хочется ее повертеть, погрызть, что-то помять, что-то с ней поделать. Вот я взял, пожевал, помял роман «Преступление и наказание», попытался перенести его в 2005 год, когда это там происходило и вот то, что получилось – ну, то и получилось.

Александра Шипунова:
Здравствуйте. Я знаю, что вы по образованию историк-японовед. И в связи с этим у меня возник вопрос, какую роль в изучении вообще Японии, японского языка сыграло в вашей жизни и, в общем, и в вашем творчестве в частности? Спасибо.

Борис Акунин:
Очень большую, потому что я занимался Японией в том самом возрасте, когда мы все формируемся, какие-то в нас входят концепции и идеи, которые сидят уже потом до конца жизни. А мне еще повезло, потому что в эти тоскливые времена в МГУ, в котором я учился, был договор по обмену студентами с японским университетом. Это была такая невероятная редкость учиться за границей, будучи студентом советского университета. Просто нам всем, кто тогда учился в ВСА на японском, ужасно повезло.

Я попал туда в Японию в этом самом раннем возрасте, 21 год мне был. Это была моя первая поездка за границу. У меня было ощущение, что я попал из черно-белого кино в цветное, да еще и стереоскопическое и стереофоническое, что-то вот такое. Эти все вещи понятны, но в этом возрасте впитываешь все как губка. И я впитал тогда то, чего не было в учебниках по японоведению, которые я учил в МГУ, какие-то очень важные базовые вещи, касающиеся вообще японского дальневосточного взгляда на жизнь, например, как, важнее, чем, что и зачем. Вся западная цивилизация построена на целеустремленности, на стремлении к какой-то цели. А вот там все пропитано ощущением сего момента, важности того, что происходит с тобой сейчас. Вы знаете, что согласно бусидо самурай, просыпаясь утром, должен был считать, что последний день в его жизни и жить этот день так, как будто он последний.

Конечно, там сейчас все в Японии изменилось и все не так, но это такие вещи полностью в воздухе не растворяются. Там действительно, и я это очень хорошо почувствовал, другое отношение и к жизни, и к смерти. Я про это, по-моему, уже писал у себя в блоге, поэтому прошу прощения тех, кто читал или еще где-то. Мне попали в руки сочинения японских третьеклассников на обычную тему «Мое будущее» и они меня совершенно потрясли. Потому что, ну, будущее и будущее, какое там, в третьем классе будущее? Там кто-то хочет стать киноактером, кто-то хочет стать, я не знаю кем там, миллиардером, кто-то говорит, что после восемнадцати лет жизни вообще не имеет смысла, ну, в общем, такие детские вещи. Меня поразило то, что каждое сочинение заканчивалось описанием собственной смерти. У нас это вообще невообразимо. Мы воспитываем детей, и мы живем в обществе, в котором смерти нет, когда там ребенку кто-то говорит, что бабушка уехала. Японские дети живут в твердом сознании, что жизнь конечна, что смерть есть и это очень сильно меняет систему координат вообще. Я как-то тогда это очень сильно это почувствовал, и мне это здорово помогло.

Еще одна тоже вполне банальная и исключительно полезная это отношение к жизни как к пути, к пути с большой буквы, вот то, что называется до. Чем бы ты не занимался, даже, если твоя профессия, твоя работа со стороны выглядит непрестижно, если ты уж этим занимаешься, если ты посвятил этому свою жизнь, это должно стать главным делом твоей жизни – относись к этому с уважением, пытайся это делать как можно лучше, не стой на месте. И там ты это видишь все время. Там это ты видишь, когда ты видишь таксистов в этих белоснежных перчатках, видно, как он относится к работе, контролера там, я не знаю. Совершенно бессмысленная работа контролера в электричке. Ты смотришь на него и думаешь, вот для него проверять билеты это да вот такое. Ну, это здорово. Они работают там на каком-нибудь конвейере, собирают какую-нибудь «Тойоту» и для них, ну, не для всех, конечно, вы же понимаете, что большинство людей, живущих в Японии, они относятся к жизни так же как относятся к ней везде, во всех других местах. Но, тем не менее, какие-то базовые основные вещи они есть и они очень важны, потому что они определяют стержни ментальности.

Марина Низовкина:
Первый вопрос. Если возвращаться к вашему новому проекту, вы сказали, что вас интересует до октября 1917 года, потому что дальнейшая история вызывает неоднозначную оценку, примерно так. Потом вы говорили о том, что будете писать откровенно с обеих сторон и с хорошей позиции, и с плохой позиции о всех, кто до 1917 года. Объясните мне, почему нельзя так написать историю после Октября? Чем вас это период не устраивает, или он просто не нравится, или слишком много копаться надо?

Борис Акунин:
Копаться? Копаться везде надо много и это самое интересное, что есть в этой работе. Видите ли, в чем дело, у меня такое ощущение, что если бы я историю после 1917 года стал бы писать вот таким вот способом, это было бы ложью, потому что у меня нет к этому стерильного отношения. Это слишком связано для меня с памятью о людях, которых я видел, знал, помнил. Вот вы знаете, я теперь думаю, что мой роман «Аристономия», действие как раз которого, начинается в 1917 году, это может быть вот то, как я мог бы писать историю ХХ века. То есть не сухие там факты, с одной стороны это, с другой стороны это, а как век, пропущенный через судьбы и жизни людей. Это было бы как-то естественнее, по-моему, и точнее соответствовало бы моему внутреннему ощущению. А я вообще, чем старше становлюсь, тем больше стараюсь не попадать в какие-то неестественные и ложные ситуации, а жить и вести себя так, как для меня естественнее.

Марина Низовкина:
Спасибо. И последний вопрос, который, наверное, я хотела задать еще много лет назад в день премьеры «Турецкого гамбита». Я люблю Эраста Петровича Фандорина, очень люблю. И жалко, что там всего 16 книг. «Азазель» была по книге, «Статский советник» по книге, «Турецкий гамбит» нет. Я всегда сначала читаю книги и потом иду в кино.

Борис Акунин:
Вы про фильм сейчас?

Марина Низовкина:
Да, я сейчас про фильм и я хочу спросить, почему вы позволили сделать это в фильме?

Борис Акунин:
Я не позволил, я это придумал сам.

Марина Низовкина:
Почему?

Борис Акунин:
Потому что, смотрите, когда человек приходит смотреть экранизацию детектива, в этом есть оттенок идиотизма.

Марина Низовкина:
Может быть.

Борис Акунин:
Он уже прочитал книжку, он знает, кто преступник. Сейчас он будет… Я, например, не понимаю, как можно смотреть экранизацию романов Агаты Кристи, где главное кто убийца ты уже заранее знаешь. Ну, ???, ты не показывай мне про Роджера ???, я уже все про это знаю. Поэтому я (нет записи) другой.

Потом я говорю им нет, слушайте, вы собираетесь снимать киновариант и телевариант, давайте мы сделаем разные развязки по сценариям. И у нас в киноварианте злодей будет один, а в телеварианте будет другой. Для этого нам нужно поменять и дополнительно снять всего три эпизода, которых нет в кино, и которые будут в этом самом телеварианте. Это тогда придаст смысл. Люди, которые посмотрят фильм в кино, им потом не скучно будет еще раз посмотреть в телеварианте. Ну, это же все равно игровой жанр. Когда ты имеешь дело с читательской аудиторией в этом жанре, публику все время надо водить за нос, не надо давать ей засыпать, не надо давать ей расслабляться, ее не надо разочаровывать, но ее все время надо тормошить, все время надо как-то ее поддразнивать. Это какой-то очевидный для меня закон.

Марина Низовкина:
Спасибо.

Дмитрий Бак:
Прошу вас.

Елена Миронова:
Здравствуйте Григорий Шалвович. Большое спасибо за встречу. Так как историческая тема сегодня, наверное, ключевая, хотелось бы спросить про ваше отношение к личности в истории, насколько она может быть велика, насколько может быть велика роль одного человека в масштабах страны и как она меняется в зависимости от развития общества? Потому что есть ощущение, чем оно более сложное, чем более сложный процесс управления, тем сложнее одному человеку принимать какие-то ключевые решения.

И второй, немножко связанный с этим вопрос. Если мы говорим про историю среди каких-то авторитарных правителей, которых было достаточно много, если такие личности вам симпатичны и насколько сильны, как вы думаете, их какие-то положительные характеристики повлияли на их решения и на судьбу страны, или скажем так, насколько сильное влияние оказали?

Борис Акунин:
Вы задали такое количество очень интересных и сложных вопросов, что если на все на них отвечать, то это получится ужасно, ужасно долго, поэтому я отвечу только на некоторые. Хорошо? Из самодержцев, я, наверное, лучше всего отношусь к Марку Аврелию, хотя он не так много достиг. Очень уж симпатичный, как мне кажется, персонаж.

Что касается роли личности в истории. Она, конечно же, велика, это понятно. Личность не может, я думаю, изменить ход истории, она может его задержать на какое-то время, как это сделал тот же Владимир Мономах или как это как сейчас пытается сделать другой Владимир Путин. Но история она все равно свое возьмет.

Елена Миронова:
Это обстоятельства?

Борис Акунин:
Да. И с законами такое ощущение, что ты все равно ничего не сделаешь, что должно позади, ну чуть позже и не так. Если это препятствие было слишком длинным, ну, значит, оно будет прорвано каким-то насильственным образом. Все равно это произойдет. Но мне вообще кажется, что от власти в обществе зависит не так многое, как нам кажется. У меня такое ощущение, что если власть или человек, находящийся у власти очень сильно по качеству превышает уровень общества, он не удержит своей власти. Хороший правитель тот, который умеет улавливать желания даже не выраженные и не осознанные общества и соответствовать им, о не навязывают ему что-то такое, что какие бы прекрасные идеи там у него в голове не содержали.

Мне сейчас кажется, может быть, я ошибаюсь, что главная задача правителя, это относится и к современному обществу, это, во-первых, не мешать, во-первых, собрать команду из талантливых людей и не мешать им работать и, во-вторых, подавать пример достойного поведения. Потому что лучшее, что может сделать власть это создать климат в обществе. Есть такая вещь как климат в обществе. Его, безусловно, создает власть. Есть времена, когда люди начинают становиться лучше, во всяком случае, вести себя приличнее, потому что таков климат в обществе. А есть времена, когда люди оскотиниваются, потому что они видят, что творится наверху и вот это самое скверное, что может происходить от плохой власти, а вовсе даже ни какие-то там неправильные законы.

Дмитрий Бак:
Спасибо. С вашего позволения, давайте зададим еще три вопроса, и будем подводить итоги. Прошу вас.

Татьяна Чиркова:
Здравствуйте. Так получилось, что я только что закончила читать книгу Юрия Михайловича Лотмана «Сотворение Карамзина». И автор там, в конце считает, что путь Карамзина, возможно, закончился не раньше, чем мог бы, потому что он утратил надежду. То есть много других прекрасных качеств осталось, а надежда ушла. Я не спрашиваю, есть ли у вас надежда, потому что все ваши тексты говорят, что она есть, но в чем ваша главная надежда, на чем она держится в жизни?

Борис Акунин:
Карамзин на склоне жизни существовал в печальные времена, у него были все основания для пессимизма. А мы, на мой взгляд, живем в хорошие времена. На мой взгляд, мы живем, может быть, в лучшие времена, да не может быть, а точно во всей русской истории. Я имею в виду не третий срок Владимира Владимировича Путина, я имею в виду все, что происходит в нашей стране после 1991 года со всеми ужасами, со всеми недостатками, со всеми гадостями и мерзостями и т.д. Мы живем сейчас во времена, когда у человека есть выбор, когда у него есть выбор вести себя достойно или вести себя недостойно. Это по российским понятиям уже очень большая роскошь. И когда человеку предоставляется такой выбор очень многие, а может быть, и большинство делают его в правильную сторону. Если на виду у нас какие-то другие люди, ну, это просто потому, что они на виду.

Я думаю, что время работает сейчас на Россию в том смысле, что времена авторитаризма, по-моему, являются анахронизмом. Я не считаю, что режим личной власти и личной диктатуры может быть длинным проектом в России. Это противоречит всему, нет такого общественного запроса. Это, собственно говоря, и вселяет в меня определенный оптимизм. Я уже говорил, что у меня есть точный критерий, по которому я определяю качество времени или общества, или человека. Он называется чувство собственного достоинства. Времена, когда оно находится под гнетом и опускается вниз это плохие времена. Времена, когда оно идет вверх это хорошие времена. У меня такое ощущение, что у нас у всех, живущих здесь, сейчас, сегодня в 2013 году уровень и ощущение чувства собственного достоинства выше, чем оно было там, я не знаю, 30 лет назад, 20 лет назад, до и 10 лет назад.

Я говорю 10 лет назад по той причине, что это звучит не романтично, но уровень жизни имеет очень большое значение для этого тоже. Потому что человеку, которому не хватает денег на то, чтобы прокормить свою семью, ему очень трудно обладать чувством собственного достоинства. То, что благодаря там ценам на энергоносители, если я не прав еще по каким-то причинам, Евгений Григорьевич меня поправит. То, что у нас вся страна за это время стала жить обеспеченнее, есть там, конечно, много людей бедных, то, сё, пятое, десятое, но в целом, по-моему, за всю историю Россия перестала быть страной бедняков. Они перестали составлять в нашей стране критическую массу. И уже это, а так же то, что огромное количество людей какую-то лучшую жизнь для своей семьи заработали сами это уже очень серьезный базис для того, чтобы человек себя уважал и чтобы он не позволял обращаться с собой так, как обращались с его родителями, дедами и т.д. и т.п. Вот, собственно говоря, с чем я и связывал свои надежды.

Татьяна Чиркова:
Спасибо.

Евгений Сорока:
Добрый вечер. Вопрос по поводу исторического проекта. Он скорее философский. Вы употребили термин, и то же самое было в вопросах из зала, когда мы говорим и хотим узнать, а что же произошло на самом деле? Пожалуйста, поясните на простейшем примере. Историк хочет узнать, что произошло на самом деле с Михаилом Сергеевичем в ночь после путча 1991 года? Он входит к Михаилу Сергеевичу и спрашивает. Он ему отвечает. Хорошо, является ли это истиной или нет? В своих мемуарах Михаил Сергеевич может написать совсем другое, а 20 лет назад, отвечая ровно на тот же вопрос он отвечал совсем по-другому. Спрашивается для историка, что произошло на самом деле?

Борис Акунин:
Можно я из своего периода отвечу по примеру? Вот есть сведения о том, как, допустим, Вещий Олег ходил с походом на Царьград. Помните, да, поставил корабли на колеса, они поплыли, византийцы испугались, сдались, он приколотил щит на ворота Царьграда. Это все рассказано в нашей летописи. Это история, Михаила Сергеевича Горбачева, допустим. Других источников если бы не было, мы бы должны были принять это на веру или не принять. Но поскольку есть и византийские хроники, относящиеся к тому же времени и они эти события излагают по-другому, у нас есть возможность взвесить одну версию, другую версию и выбрать ту из них, которая с нашей точки зрения является наиболее правдоподобной. Это то, что я делаю.

Мне, например, византийская версия изложения событий кажется более правдоподобной, потому что корабли не могут катиться на колесах по земле и потому, что Олег не мог приколотить щит на ворота Царьграда, никто бы ему это не позволил и щит бы этот выкинули на завтра, после того, как он его туда приколотил. Я здесь взвешиваю одну версию и другую и считаю эту более правдоподобной, о чем и пишу.

В случае с Михаилом Сергеевичем Горбачевым надо послушать то, что он рассказывает, надо опросить охранников, которые там были, что расскажут они, надо опросить другую сторону. Ну, вот из всего этого и составить версию того, что случилось, другого способа нет.

Дмитрий Бак:
Мы знаем ворота Расемон, там не получилась единая версия, помните.

Борис Акунин:
Значит, не получилась. Но вы, наверное, какую-то из них считаете более… Или вы считаете какую-то из них более правдоподобной, или вы сопоставляете то, что совпадает в этих версиях, накладываете их одну на другую и то, что совпадает, вы скорее всего и произошло.

Дмитрий Бак:
Я считаю это только то, что я считаю, а вот как там было на самом деле в этом идея Акота Гаве, по-моему.

Леонид Васильев:
А вот интуицию человека, который (не слышно, без микрофона)

Дмитрий Бак:
Очень точно.

Борис Акунин:
Да, конечно. И должно это или вызывать доверие у читателей или нет. Если читатель доверяет этому историку, он доверяет и его суждениям, если нет, он закрывает книжку и выкидывает. Нормально.

Дмитрий Бак:
Прекрасная формулировка. Прошу, последний вопрос.

Михаил:
Здравствуйте. Такой вопрос, вы сказали то, что с Анатолием Брусникиным вы написали три произведения, и вы больше писать не будете. Касается ли это того, что вы больше не будете писать из серии жанры, продолжать серии про Николаса Фандорина и про Пелагею? Спасибо.

Борис Акунин:
«Пелагея» и «Николас» закончены. «Пелагея» с самого начала была задумана как трилогия, как триколор такой. С «Николосом» я тоже закончил, мы с ним расстались по-хорошему. Я обеспечил его на всю оставшуюся жизнь, пусть живет и радуется. С «Пелагеей» по-моему, я тоже неплохо обошелся.

Что касается жанров. Эту игрушку я для себя оставляю, потому что насколько я себя знаю, от сочинений исторических трудов я буду время от времени уставать, и мне будет хотеться сделать что-нибудь легкомысленное. А есть еще несколько жанров, которые я бы с удовольствием написал. Меня, например, очень интригует жанр фэнтези. Да и производственный роман тоже интересный.

Дмитрий Бак:
Ну, что же, производственный роман это блестяще. По традиции мы даем слово Григорию Шалвовичу. Ну, итоговое, может, что-то изменилось.

Борис Акунин:
Спасибо вам большое за терпение, спасибо за вопросы, спасибо за то, что выслушали и спасибо организаторам. Скорой вам весны.

Дмитрий Бак:
Спасибо. И по той же традиции у нас подводит итоги Евгений Григорьевич Ясин, говорит что-то важное в конце. Прошу вас.

Евгений Ясин:
Во-первых, я хочу сказать большое спасибо Григорию Шалвовичу. Хочу сказать, что я провел замечательно интересный вечер, сопровождавшийся целым рядом открытий лично для меня. И я думаю, что это может быть, будет иметь некоторые позитивные последствия для наших взаимоотношений. Наших, я имею в виду себя лично также и Высшую школу экономики. Кстати, вы знаете, что у нас теперь есть филологический факультет? Ну, у нас каждый раз новый.

Борис Акунин:
Экономика литературы?

Евгений Ясин:
Нет, без экономики. Вообще.

Дмитрий Бак:
Уже два года есть филологический факультет.

Евгений Ясин:
Да.

Дмитрий Бак:
И исторический еще больше лет.

Евгений Ясин:
Ну, исторический, у нас же математический между прочим один из лучших в мире.

Дмитрий Бак:
Это-то понятно.

Евгений Ясин:
Не, это не мы создали, это другие люди, они привнесли.

Дмитрий Бак:
Я знаю.

Евгений Ясин:
Поэтому так просто надо заводить хорошие знакомства, в том числе с Борисом Акуниным. Я хочу, во-первых, заметить, что Григорий Шалвович заразил вас, он рассказал про историю. Мы с вами посвятили целый вечер истории. Потому что все остальные вопросы, по-моему, собираются в десяток и легко нашли свой ответ. Один у меня был вопрос, я постеснялся его задать, я задам сейчас. У меня вырисовывается некая картина вашей жизни. И параллельно я скажу, что и у Ксении Собчак. Извините, пожалуйста, если вы как-то не так к ней относитесь. Ксения Собчак это «Дом-2», а после этого вот сейчас она становится общественным деятелем. Её начинают уважать совсем другие люди и прочее.

В моих глазах, что такое Борис Акунин? Это Фандорин. И сколько бы вы не говорили сейчас мне о том, что там есть множество других романов, ваши поклонники их прочитали, а я нет. Извините, как с Достоевским, это бывает. Я вообще просто художественную литературу перестал читать некоторое время назад, но потом случилось нечто такое. 4 декабря 2011 года произошли выборы у нас, которые вдруг привели к каким-то непонятным результатам. Народ стал объяснять, что он не собирается все время жить при одном режиме. И на этой волне появились говорящие головы, в том числе, у нашего дорогого Григория Шалвовича и он в моих глазах стал выглядеть совершенно иначе. Я говорю о своих чувствах, о своих мыслях. Не о картине, которую вы реально занимаете в жизни нашей страны, а вот как я это все воспринимаю. И вы для меня стали в сто пятьдесят раз ближе, потому что я понял, это Фандорин. Это такой же маневр по завоеванию общественного мнения, внимания общественного, как и «Дом-2» для Ксении Собчак. Ну, я так воспринимаю, вы на меня не обижайтесь.

Борис Акунин:
Это вы жертва конспирологии.

Евгений Ясин:
Конспирология это само собой, но я полагаю, что есть определенные закономерности для выстраивания ярких биографий определенной группы людей. И это естественный путь, ничего тут такого нет. Но для меня вы в течение некоторого времени были Фандориным. А потом вы стали видным общественным деятелем, с которым я вместе ходил по бульвару и пытался доказать окружающим и всем, в том числе Путину, писал об этом, что хватит уже заниматься ерундой, надо все-таки нести ответственность за то, что вы делали раньше и вообще. Но он не прислушался.

Теперь в этот вечер я узнал еще одну интересную вещь, что, оказывается, этот замечательный человек заражен историей, вот что он специалист в отличие от меня. Но дело в том, что те вопросы, которые вы задаете сами себе, точно так же я задаю их себе, но с другой целью, может быть, как раз не в том, чтобы пересказать все факты, которые мне попадутся и т.д. А вот как учил меня Леонид Сергеевич Васильев найти какой-то закон, какую-то концепцию, какую-то логическую связь в этой истории как вот случилось то-то или то-то. Я понимаю так же ваш интерес к российской истории. Она меня тоже очень беспокоит, волнует, это мне интересно, как сказать лучше. И меня интересует, как в этой стране появилось это чугунное государство, которое в течение 500 лет сформировало характер российского народа, от которого мы никак не можем избавиться.

Я не знаю, я эти вещи нашел косвенно у Карамзина, но в гораздо большей степени у моего любимого Ключевского. Вот я считаю, что если вы хотите читать настоящий детектив, но только совершенно правдивый, читайте Ключевского. Такое удовольствие. Дело, в конце концов, не в этом, а в том, что все-таки, если человек даже как наши профессиональные историки, которые работают у нас на историческом факультете или даже Ирина Максимовна Савельева, которую я очень люблю, говорят, что если вы занялись историей, ваше дело только факты. А если вы начинаете придумывать разные концепции, то это вы уже не историк, а так вы философ на почве истории. Я так полагаю, что от этой философии человечество никогда не избавится. Но вот это чугунное время меня все время занимает и самое главное, что оно все время возвращается. Оно не возвращается в первобытном виде, но оно возвращается.

Вот вы посмотрите, я считаю, что самое важная фаза в российской истории началась в 1861 году с отменой крепостного права. По существу Александр II начал строить свои попытки перевести Россию на европейские рельсы. Россию, а не дворянство, потому что дворянство-то там раньше этим занимались. Потом вдруг происходит этот марксистский переворот или ленинский. После этого нам объясняют, что это самая прогрессивная идея, которая требует уничтожения рынка. Ни фига себе! Как это уничтожение? То есть я это воспринял в свое время, когда я был мальчишкой, я воспринял вполне серьезно. Да, мы опередили весь мир, мы там то, сё. А в действительности и мы поехали обратно. И что самое интересное, что из всей истории после освобождения крестьян, 1861 год, половину времени заняли советские годы. И за это время мы, несмотря на космос и т.д. очень сильно отъехали.

Я, почему об этом говорю, дорогой мой? Я благословляю вас и приветствую в этом добром деле. Это замечательно. Я вам желаю, чтобы… Я обожаю Ключевского, и мне в каком-то смысле хочется, чтобы вы повторили его достижения. Нет, не повторили, это глупости, превзошли. Это замечательная вещь. Но все-таки какая-то логика должна быть. Я вам очень советую одну книжку, которую я сам недавно прочитал, это Грегори Кларк «Прощай нищета». Она не посвящена России, там практически ничего нет о России. Есть русский перевод совсем недавний института Гайдара. Но что важно, он пытается все время ловить вот эти логические связки, которые делают историю, его историю делают необычайно интересной. То обстоятельство, что она посвящена экономической истории, пускай вас не смущает, потому что я вам скажу, во-первых, все историки норовят обойтись без экономики, так же как философы. А вы же беретесь написать об этих вещах интересно и у вас есть талант. Ну, так и давайте.

Я, например, могу сказать, что одно из важных открытий лично для меня, я сделал благодаря Леониду Сергеевичу Васильеву, который выступал здесь, сидит у нас в зале, потому что мне посоветовал Егор Тимурович Гайдар. Я у него прочитал историю о мутации, которая произошла в античном мире, когда они нашли какое-то другое, они это греки, римляне, нашли какой-то интересный поворот и сейчас этот поворот происходит в нашей стране, потому что мы от иерархии господства и подчинения переходим к рыночной, сетевой структуре, в которой просто взаимосвязи, управляемые законом. Ну, вот это колоссальная подвижка. Все время думаю об этом, Леонид Сергеевич не даст соврать, он должен гордиться этим достижением. Я еще раз хочу пожелать вам успеха во всех ваших начинаниях и в том, чтобы и ваши труды прежние были оценены по достоинству.

Дмитрий Бак:
А можно еще один вопрос? У меня родился вопрос, а все-таки, простите, настолько было любопытное выступление Евгения Григорьевича, а скажите, пожалуйста, честно только, вот история для вас это беллетристика или она рождается сама?

Борис Акунин:
История вы имеете в виду…

Дмитрий Бак:
Ваш исторический проект для вас это беллетристика?

Борис Акунин:
Это не беллетристика. Я действительно хочу знать, как было на самом деле. А что касается интерпретации, у меня будет возможность высказать свое отношение к этим фактам. Но сначала я хочу, для того, чтобы составить суждение, надо знать обстоятельства.

Евгений Ясин:
Больше того, если вы не поймете ткань повседневности, вы не учтете очень важный фактор, который влияет на последующее развитие событий.

Борис Акунин:
А еще я хочу вам сказать, что вот уже сейчас точно могу вам сказать, что дело началось не в 1861 году, а намного, намного раньше. На этом давайте и закончим, а то мы никогда не закончим.

Дмитрий Бак:
Я ждал этого ответа. Борис Акунин – Григорий Шалвович Чхартишвили, проект «Важнее, чем политика», Высшая школа экономики, Фонд «Либеральная Миссия». До новых встреч!




Видео

Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика