Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Между космополитизмом и неотрадиционализмом: влияние мировоззрения на формирование городского пространства Москвы

17.04.2013
Публикуем стенограмму семинара «Между космополитизмом и неотрадиционализмом: влияние мировоззрения на формирование городского пространства Москвы», который состоялся 20 марта 2013 года в рамках цикла «Антропология современных идеологических течений». На семинаре с докладом выступила Ольга Вендина, кандидат географических наук, ведущий научный сотрудник Института географии Российской академии наук. В обсуждении доклада приняли участие Антон Вислоцки, Юлия Галялина, Святослав Герасимов, Ольга Здравомыслова, Борис Ланин, Эмиль Паин, Светлана Пистрякова, Леонид Смирнягин, Виктор Шнирельман.

*****

Цикл семинаров «Антропология современных идеологических течений» – совместный проект РОО «Кеннан» и фонда «Либеральная миссия». Когда-то антрополог Леви Стросс, используя теорию лингвиста Романа Якобсона, изучал культуру дописьменных народов как некий текст, построенный по особым правилам. Сегодня мы чаще производим обратную процедуру – изучаем письменные тексты, дискурсы как отражение социально-культурной специфики некой среды или общности. Нынешний цикл семинаров в чем-то продолжает и развивает тематику предыдущих семинаров, которые проводились в 2011–2012 годах под эгидой фонда «Либеральная миссия» и РОО «Кеннан», поскольку и те и другие посвящены анализу культурной специфики общественных процессов в России и попыткам объяснения природы этой специфичности.

Ведущий семинара – Эмиль Паин, доктор политических наук, профессор НИУ ВШЭ, научный руководитель РОО «Кеннан».

*****

Эмиль Паин:
Я надеюсь, что сегодня мы услышим нечто новое и интересное. В этом я могу быть уверенным, потому что слышал предварительную версию этого доклада на Старовойтовских чтениях. Тогда же возникла идея не спеша его обсудить, не стесняясь различного рода критических замечаний. Мы тогда с Ольгой вместе решили, что именно вопросы и замечания могут способствовать большему прояснению непростых идей доклада. Я не буду больше заниматься его анонсированием, лучше я добавлю, что требуется как резюме после выступлений всех желающих. Формат у нас такой: сначала 30 минут сам доклад, по-том мы задаем вопросы на понимание, а потом уже могут быть и другие вопросы, дискуссия, короткие выступления, обсуждение.

Ольга Вендина:
Спасибо Эмиль Абрамович, в моих интересах получить как можно больше вопросов и комментариев. Заголовок моего доклада звучит достаточно провокационно, и у меня самой возникают сомнения по поводу каждого слова, кроме городского пространства и Москвы. Заняться этой темой меня подтолкнул конкурс на проект развития «Большой Моск-вы». Меня поразило, как мало внимания уделялось вопросам сложности и разнообразия московского общества, тому, насколько различными могут быть требования людей к организации городской среды. Я была среди немногих участников конкурса, кто пытался обратить внимание на неправомерность такого «бесчеловечного» подхода к развитию города.

Свой доклад я начну с тезисов, сформулированных Анри Лефевром в его работе, которая называется «Право на город». Я ее недавно перечитала и удивилась насколько актуально сегодня то, что было написано более 50 лет назад. В самом общем виде идея Лефевра состоит в следующем. Город постоянно производит разнообразие, можно сказать, что производство разнообразия – это способ существования города. Утрата городом этой способности приводит к его постепенной деградации и иногда даже исчезновению. Примеры российских моногородов, даже наукоградов, являются наглядным подтверждением этого тезиса.

Разнообразие, в свою очередь, предполагает различия, поэтому право на различие является одним из фундаментальных городских прав. Но не только город предъявляет право на различие, но и различия предъявляют право на город, другими словами, право на город – это не просто пассивное право доступа горожан к городским благам и возможностям, но и активное право преобразования города в соответствии со своими представлениями. Преобразуя город, человек преобразует самого себя. Фактически право на город означает право человека на развитие. Такое право не является чем-то искусственным, в своей повседневной жизни человек активно им пользуется, даже если он не знает о его существовании.

В Москве это право узурпировано теми, кто спекулирует на рынке недвижимости, и городскими властями, опирающимися на градостроительные и экспертные институты. Возникает вопрос, а каким образом люди могут вернуть себе это узурпированное право? Каким образом они могут его осуществить? Ответ Лефевра – только путем социальной мобилизации и коллективной политической и социальной борьбы. Тут, собственно, и возникают вопросы, которые подвели меня к выбору темы доклада. А какими идеями мы должны руководствоваться в этой борьбе, как достигнуть консенсуса, чтобы каким-то об-разом артикулировать свое право на град и представить его в городском пространстве? Как соотнести «право на город» с «правом на различие»? Ведь «право на город» может пониматься и как право коренных москвичей на Москву (Москва для москвичей), а «право на различие» может приводить к конфликтам и преобладанию прав одних групп над правами других.

Второй исходный тезис состоит в том, что, несмотря на внутреннюю разнородность Москвы, она чаще всего рассматривается как нечто гомогенное и цельное. Это касается не только сравнительно-географических работ, касающихся городов и опирающихся на статистику, но и значительно более тонких социологических исследований. В частности, я хотела бы оттолкнуться от тезиса Л. Гудкова, противопоставившего Москву и остальную страну. С его точки зрения, в силу политических причин, Москва не сможет стать моделью модернизации страны, поскольку расхождение между Москвой как условным социокультурным центром и другими типами поселений уже как антиподами Москвы будут нарастать. Но Москва сама в себе содержит свой антипод и является примером взаимодействия разных социально-экономических миров – от модерных до архаичных. Поэтому мне было интересно взглянуть на Москву именно с этой точки зрения и посмотреть, существуют ли в Москве внутренние социальные и мировоззренческие расколы.

На следующих слайдах я бы хотела продемонстрировать несколько карт, наглядно демонстрирующих внутреннее разнообразие Москвы. На карте, которая отражает экономический профиль районов Москвы, вы видите, что темно-серым цветом изображены индустриальные районы, где занятость в сфере промышленного производства составляет 55% (средний показатель для Москвы 10-11%). Среди промышленных районов есть да-же гипериндустриальные, например, Капотня, где занятость в промышленности составляет 85%. В районных постиндустриальных, напротив, лидерами занятости (более 85% рабочих мест) являются отрасли третичного и четвертичного секторов экономики. Есть районы сервисной экономики, ориентированные на конечное потребление населения и услуги, их нельзя назвать постиндустриальными, поскольку здесь недостаточно представлены финансовые функции, высшее образование, управление, инновации и т. д. Большие массивы спальных районов Москвы также очень сильно различаются, есть сервисные спальные районы, где развита торговая и социальная инфраструктуры, и спальные районы, где даже торговой инфраструктуры нет в достаточном количестве. Например, на юге и юго-востоке Москвы, где нехватка инфраструктуры сервиса компенсируется большими рынками.

Следующие две карты показывают различия в уровне развития человеческого капивания. Средний показатель в Москве 40,1% (перепись, 2010). Карта по-строена как отклонение от среднего. Например, в уже упоминавшейся Капотне это уровень на 20% ниже среднего, а в районах Центрального округа Москвы – на 15% выше, район Куркино имеют показатель 60%. Эти карты выявляют потенциальные линии раскола в социально-пространственной структуре населения города. Группа районов, где проживает наиболее образованное население, образует ареал, напоминающий по форме бумеранг, накрывающий своей широкой частью центр города и вытянутый с северо-запада на юго-запад. В выемке бумеранга на западной окраине сложился кластер рабочих районов. Зеркальное отражение этой карты дает карта расселения лиц, не имеющих российского гражданства. Чаще всего они живут в районах, где более дешевое жилье и менее социально благополучное население. Если говорить о жилищной обеспеченности населения Москвы, то также отчетливо выделяется Центральный и Западный округ, где обеспеченность жильем выше примерно на 5-6 кв.м., что для средних величин достаточно много.

Еще одна карта, которую я вам хочу показать, это распределение рабочих мест по районам Москвы. Всем известно, что в Москве произошла обвальная деиндустриализация, резко сократилось количество рабочих мест на предприятиях города. Однако эти потери были с лихвой компенсированы бурным ростом числа рабочих мест в сфере услуг. Но в пространственном отношении расширение рынка труда Москвы было не равномерным, а избирательным, затронув преимущественно исторический центр города, запад и юго-запад. Для жителей районов юга, севера, востока или юго-востока Москвы (а это наиболее населенные районы Москвы), локальный рынок труда относительно сузился, как ни парадоксально это звучит, сократились возможности найти работу по специальности вблизи от дома. Соответственно, удлинились рабочие поездки между домом и работой, увеличилось время, проводимое в транспорте, а значит, снизилось качество жизни.

Последняя карта, которую я хотела показать, отражает раскол между Москвой «индустриальной» и Москвой «постиндустриальной». Очертания «постиндустриальной» Москвы, которую мы ассоциируем с глобальным городом, в большой степени совпадает с ареалом расселения лиц с высшим образованием и зоной концентрации мест приложения труда «новой экономики». Меня особенно поразило, насколько чувствительной к социальной фрагментации города является маркетинговая политика крупных торговых молов. Они определяют выгодное для себя местоположение, исходя из двух ключевых факторов – величины аренды и наличия платежеспособного спроса населения. Другими словами, повышение арендной платы должно компенсироваться увеличением потока покупателей и торговых оборотов. Если в западных секторах города шопингмолы тяготеют к кольцевой дороге, то в восточных – к виртуальным границам постиндустриальной Моск-вы. Итак, если обобщить информацию, представленную на картах, то мы получим грустный и банальный вывод: те, кто жил лучше и богаче, стали жить еще лучше, а те, кто жил бедно, стали жить хуже. Причем эти относительные «бедность» и «богатство» закреплены в пространстве города, находя отражение в обустройстве городской среды.

Если мы учитываем внутренние социальные, экономические и средовые различия, о которых я рассказывала, то должны признать, что в Москве мы сталкиваемся не с единым относительно гомогенным сообществом – «москвичи», а с ситуацией плюрализма или как минимум дуализма общества. Плюрализм проявляется во всем – в образе жизни, доходах, мировоззрении людей и т. д. Следовательно, и рассуждать о московском сообществе нужно скорее в терминах гетерогенности, а не единства и гомогенности. Маловероятно, что жители города формируют некое сообщество «социально ответственных москвичей», как пишут в различных городских документах и программах, посвященных гармонизации межэтнических и всяких прочих отношений в Москве. Во-первых, московское сообщество атомизировано и равнодушно к «общему благу», как бы это благо ни трактовалось. И, во-вторых, возникает вопрос, а каковы основания предполагаемой консолидации, базируется ли она на поиске общих интересов или защите групповых, ведущих к конфликтам. Мне кажется, второе, поскольку сегодня нет никаких факторов, которые могли бы обеспечить определенную гомогенизацию общества при высоком уровне разнообразия.

В советское время разнообразие тоже существовало, но оно компенсировалось и общими советскими коллективными практиками, и уравнительным эгалитаризмом, и идеологией, и градостроительством. Люди, очень разные по одним параметрам, были очень похожи по другим. Это позволяло сохранять достаточно устойчивую ситуацию в обществе. Сегодня этого нет, но одновременно есть серьезный запрос на идеи, которые могло бы консолидировать общество. Возникает вопрос, а зачем, собственно, они нужны? Зачем нужна консолидация, если власти гораздо удобнее обходиться без участия населения, имея в руках финансовые ресурсы, экспертные и силовые институты. Причин не-сколько. Прежде всего, реализация любых проектов должна быть поддержана населением. Общество должно демонстрировать свое понимание того, что реализуемые проекты являются общественно значимым делом, а не прихотью власти. Не зря к решению о рас-ширении Москвы, абсолютно необоснованному, были привлечены социологические опросы. Нужно было показать заинтересованность людей, в интересах которых это делается. Второй момент, нарастающее неравенство требует значительного перераспределения ресурсов. Но такое перераспределение затруднено без определенной солидарности в обществе. В Москве, например, постоянно идут глухие дискуссии в небольших экспертных клубах о необходимости введения имущественного ценза. Суть их в том, что если у человека недостаточно средств для содержания квартиры и уплаты налогов, пусть про-дает квартиру и уезжает туда, где он может жить. Совершенно отсутствует понимание того, что чем богаче город, тем больше в нем бедных, тем больше он нуждается в квалифицированном, но низкооплачиваемом труде, так же как и в услугах гастарбайтеров. То есть только солидарность между богатыми и менее богатыми, но значимыми для города людьми позволяет проводить нормальное перераспределение ресурсов. Наконец, растущее разнообразие, которое приводит к размыванию групповых идентичностей. Без выраженной принадлежности к определенной группе снижаются возможности самоуправления в обществе. А если такие возможности снижаются, то растет запрос на управление «сверху», различные репрессивные институты, которые должны обеспечить порядок. Власть далеко не всегда заинтересована в использовании таких инструментов, поскольку они подрывают ее легитимность и способствуют росту протестных настроений. Власть, так же как и общество, заинтересована в поддержании определенного баланса «самоорганизация – управление», даже в авторитарных системах необходим определенный уровень саморегулирования общества. Но если все осознают потребность в консолидации, то возникает вопрос, вокруг каких групповых идентичностей, вокруг каких идей возможна такая интеграция, каковы консолидирующие ценности.

С моей точки зрения, в Москве существует четыре идейно-политические платформы, которые обеспечивают групповую консолидацию. Я считаю, что это космополитизм, консерватизм или (неоконсерватизм), советизм и национализм. Я рассматриваю их скорее не как идеологические течения, хотя некоторые из них и являются идеологиями, а как зонтичные конструкции, которые позволяют под одной крышей собирать разные представления и дискурсы. Обсуждая эти направления общественно-политической мысли, мне важно прояснить не столько их суть, я здесь не специалист, а то, что для рядовых горожан может быть привлекательным в этих течениях, каким запросам городского сооб-щества они отвечают и как с позиции этих запросов могут быть сформулированы требования к обустройству городской среды. Например, в заголовок я вывела понятия космополитизм и неотрадиционализм, потому что для сторонников космополитизма теоретически больше свойственна открытость, стремление к расширению контактов, интерес и доверие к иному, знание глобальных реалий. А если мы говорим о неотрадиционализме, то, наоборот, он предполагает большую закрытость, подозрительность к другим, апелляцию к традиционным институтам. Вместе с тем традиционалистов в классическом смысле слова вряд ли можно встретить в Москве, многие традиции, пропагандируемые сейчас, являются вновь сконструированными, поэтому и неотрадиционалисты могут вести себя нетрадиционным образом.

Я начну с космополитизма, поскольку мне кажется, что космополитизм и как идея, и как настроение умов является фоном московской жизни. Космополитизм как понятие отсутствует в российском общественном дискурсе, но присутствует в жизни как повседневная практика. Отсутствие дискуссий о космополитизме связано с его стигматизацией в советское время. Когда я готовилась к докладу, мне на глаза попалась книга «Космополитизм – империалистическая идеология порабощения нации», опубликованная в 1958 году, напичканная советскими штампами, засевшими в сознании. В ней автор вскрывает «сущность современного буржуазного космополитизма как разновидности идеологии империалистической буржуазии в национальном вопросе, исходное положение которой сводится к тезису об устарелости наций и национального суверенитета», критикует «концепции, “обосновывающие” разного рода “наднациональные” проекты интересами развития экономики и техники, лозунгами гуманизма и мира, всемирной идеологической общности», раскрывает «несостоятельность софистического отождествления буржуазного космополитизма с пролетарским интернационализмом». Ныне к такого рода пассажам невозможно относиться серьезно.

Космополитизм в Москве является не результатом продвижения определенных идеологических принципов, а скорее стихийным следствием глобализации, которая глубоко проникла в Москву, и частично усвоенных идеалов марксизма, унаследованных от советского образования и советской практики. Помимо экономической глобализации при-чинами видимого распространения космополитизма является информатизация общества и развитие Интернета. Уровень проникновения Интернета в Москве составляет 70%, а активная суточная аудитория – половину взрослого населения. Интернет важен не только как технология, но и тем, что человек живет одновременно в местном сообществе и в глобальном мире суждений и идей, это оказывает огромное влияние на восприятие людей, их поведение в обществе. Например, «городской партизанинг», который активно развивается в последнее время в Москве. Это гражданская инициатива, продвигаемая в основном молодыми людьми, центральной идеей которой является возвращение городского пространства населению. Это одно из следствий Интернета – распространение космополитичного сознания, потому что, хотя идеи практической деятельности на общее благо созрели внутренне, изначально они пришли извне.

Следующая важная черта космополитизма – это стремление к пониманию, требующее наличия общего языка, как глобального, так и макрорегионального. В Москве эти функции выполняет английский и русский языки, а также невербальный иконографический язык. Очень интересно наблюдать, как в Москве развивается язык символов. Сейчас проходит проект на пересадочном пункте Тверская – Чеховская – Пушкинская, где для облегчения навигации создаются символические схемы, позволяющие легче ориентироваться. Я уже не говорю о межкультурных и межалфавитных смешениях в вывесках, соседстве этнических кафе и ресторанов.

Космополитизм очень по-разному проявляется в Москве. Одну из его форм я назвала лицемерным космополитизмом, предполагающим космополитизм для себя и его отсутствие для других. Идеология космополитизма используется для обоснования привилегий правящего слоя. Другая форма – непоследовательный или неполный космополи-изм. Это допущение распространения универсальных практик в экономике, типа вступления в ВТО, и их недопущение в социальной жизни. Недавно у меня был разговор с одним молодым бизнесменом, который работает в Росатоме, он рассказывал мне о том, как они пытаются выйти на глобальный рынок. Понятно, что все, что относится к военной сфере или составляет тайну, выведено за пределы бизнеса, но атомная энергетика является сферой, где у нас есть инновационные разработки и мы можем занять определенную значимую нишу на мировом рынке, но реально сделать ничего невозможно. С одной стороны, необходимость выхода России с инновационной продукцией и разработками декларируется, а с другой стороны, сделать это невозможно, потому что в отрасли существует запрет на найм иностранной рабочей силы.

Потребительский космополитизм и к нему примыкает космополитичный консюмеризм. С консюмеризмом все понятно, а вот под потребительским космополитизмом я понимаю пассивное потребление универсальных норм и практик, которые вошли в нашу жизнь без осознания их ценности. Право на образование, на медицинское обслуживание выглядят как что-то привнесенное заботливым государством, а не как социальное достижение. Разрушение этих практик воспринимается как естественное следствие рыночной экономики и встречает слабое сопротивление общества. Наконец, гражданский космополитизм. Он отвечает ожиданиям людей, которые ищут решение проблем в гражданской солидарности, основанной на общегражданских ценностях. Сюда можно отнести демократическое движение в России, потому что оно выступает за общие универсальные свободы и права.

Консерватизм – это огромная тема. Я перечислю только ключевые идеи: 1. Россия – это особая цивилизация, идущая «особым путем». Главные понятия – самобытность, духовность, приверженность традициям, народ, стабильность. 2. Россия – это Евразия. Российское государство имеет границы, задаваемые естественной конфигурацией евразийского пространства. Государство, объемлющее Россию-цивилизацию и Россию-Евразию обретает сакральный смысл, а все происходящее на этих просторах становится предопределенным. Нарушение этой целостности должно приводить к серьезным потрясениям в стране. 3. Отстаивание публичного статуса традиционных религий и их приоритетов в культурной и духовной жизни общества, их авторитета в сфере политики. Мне на прошлом семинаре было очень интересно слушать доклад Бориса Ланина о языке власти, потому что мне стало ясно, что для языка власти характерна подмена правды верой, вера против знаний. Поэтому в отстаивании публичного статуса религий возникает некое столкновение искренне верующих и неверующих, которые апеллируют к разуму. 4. Под-мена интересов общества интересами государства. А общегосударственных интересов – задачами контроля территориальных ресурсов и сохранения режима. 5. Патриотизм как атрибут государственности и символ лояльности власти. 6. Поиск консолидирующих ценностей не в достижениях будущего, а в истории и в прошлом. 7. Связь гражданства с национально-культурной, а не политической сферой.

Националистические идеи могли бы стать могущественной мобилизационной силой, которая консолидировала бы население, если бы национализм не был так внутренне противоречив. Государственный национализм, его наглядным проявлением стала пред-выборная статья Путина по национальному вопросу, представляет Россию как многонациональную державу с единственным государствообразующим народом – русскими. Та-кой национализм защищает позиции имперского шовинизма. Для него очень важно при-знание России наследницей СССР, а значит, особого статуса на постсоветском пространстве, как бы «старшинства». Одновременно такой национализм очень близко смыкается с идеей авторитарной модернизации, прежде всего технологической. Можно выделить театрализованный гипертрофированный национализм Жириновского. Есть либеральный национализм, который базируется на идее экономической гегемонии и либеральной империи. Сторонники этой идеи составляют как бы космополитичное крыло национализма. Наконец, антиимперский, или антиколониальный национализм, к которому примыкает русский национализм.

Национализм угнетенных и национализм угнетателей – это разные национализмы. Спецификой русского национализма, с моей точки зрения, является то, что русское большинство использует аргументы «национализма угнетенных». То есть русское большинство представляет себя как угнетаемое, русскую культуру как разрушаемую, нуждающуюся в защите и т. д. Такой национализм является противником государственнического национализма, так как речь идет о создании русского государства, а его можно создать только дорушив империю, на что государственнический национализм ни-когда не пойдет. Есть еще радикальный национализм. Он одновременно ратует за реализацию противоположных целей – разрушение полицейского государства и сильную власть. Мне хотелось бы подчеркнуть, что и либеральный, и антиимперский, и радикальный национализм нуждается в космополитизме как инструменте, который обеспечивает свободу слова и определенное равенство прав быть услышанным в общественном пространстве.

Наконец, советизм как попытка воспроизводства советских практик в изменившихся социальных условиях на идеологической основе.

Практически у каждого из этих направлений были свои представители на выборах. За исключением националистов, потому что Жириновский не представляет весь спектр национализма. Националисты были лучше представлены в движении оппозиции, чем в официальной политике. Космополитическая точка зрения была представлена М. Прохоровым, советизм был представлен Г. Зюгановым, консерватизм и государственнический национализм – В. Путиным. География распределения голосов, отданных за этих лидеров, отражает те же расколы, которые были и на картах человеческого потенциала. Сторонники Прохорова – это ареал «бумеранга», Г. Зюганова – бывшие рабочие кварталы, В. Путина – районы, где произошли наиболее заметные сдвиги в этническом составе населения в результате миграций, и контактные зоны с постиндустриальной Москвой, которые можно определить как транзитные, меняющие свой социально-экономический уклад.

Для того чтобы от идеологии перейти к городскому пространству и постараться ответить на вопрос, каким образом мировоззрение влияет на городскую среду, необходимо найти какой-то индикатор, позволяющий выявить различия в поведении людей. Я уже упоминала об открытости к контактам, свойственной космополитизму, поэтому размещение в городе сети кафе и ресторанов может свидетельствовать о спросе населения на места, доступные для неформальных контактов. Кафе и рестораны сегодня – это не только места, где можно поесть, но и места встречи, празднования дней рождений, проведения каких-то дискуссий. Несмотря на ощущение, что кафе и рестораны есть повсюду, их сеть достаточно неравномерна. В той части Москвы, которую я определила как индустриальную, гораздо больше кафе и столовых, находящихся на балансе предприятий и организаций, а в глобальной Москве – общедоступных.

Возникает вопрос – а как соотносятся Москва «космополитичная» и Москва «традиционная» не только в пространстве города, но и в публичной сфере? Ситуация дуализма рождает неустойчивый баланс сил, интересов и ресурсов. Москва «традиционная» опи-рается на большинство населения и поддержку власти, Москва «космополитичная» менее представительна, но более привлекательна. Именно здесь формируются новые модели поведения, которые постепенно распространяются на весь город. В «теле» традиционной Москвы появляются очаги космополитичности. Если сравнить электоральные карты за ряд лет, то окажется, что советская Москва постепенно «съеживается». Особенно «уход» советизма заметен в центре и на юго-западе, которые раньше активно поддерживали коммунистов в силу того, что там жила коммунистическая номенклатура и партийно-хозяйственная элита. Из этих районов советская идеология постепенно вытесняется и замещается скорее идеями космополитизма, нежели консерватизма или национализма. Последние получают большую поддержку на окраинах. Очень важную роль играет фактор соседства. Например, Куркино. Несмотря на всю искусственность и «оторванность» этого района, он сильно влияет на свое ближнее окружение, демонстрируя привлекательность.

Такой раскол на две Москвы ставит вопрос о консолидирующих идеях. У каждой из названных мировоззренческих позиций есть издержки и противники, поэтому ни одна из них не способна выполнять функции консолидации. Власть сделала ставку на традиционализм и на патриотизм. Но для многих патриотизм в предлагаемых властью формах не-приемлем. Однако, с моей точки зрения, это правильная ставка, и у нас нет другого выбора. Парадокс заключается в том, что все мы, и космополиты, и консерваторы, и демократы – патриоты. Мы просто по-разному понимаем патриотизм. Более того ни город, ни страна не могут нормально развиваться, если у населения нет убеждения, что существование их общества и страны – это очень важное общее дело. Поэтому борьба за консолидацию означает не подавление несогласных (путь выбранный властью), а признание значимости ценностей другой стороны и борьбу за патриотизм, открытый для универсальных ценностей и солидарностей. В этом контексте и стоит понимать борьбу за «право москвичей» на Москву. Спасибо!

Эмиль Паин:
Давайте сначала зададим вопросы на понимание сути доклада, а потом уже возможны выступления.

Юлия Галялина:
Я не поняла насчет национализма. Как он распределяется по индустриальным и постиндустриальным районам, потому что он будет свойственен разным социальным типам.

Ольга Вендина:
Я бы не связывала национализм с социальными типами. Я не считаю, что к районам «привязаны» конкретные социальные типы. О национализме трудно говорить. На президентских выборах не было четких лидеров, которые представляли бы национализм. Мы не можем национализм свести только к Жириновскому. Националисты могли голосовать и за других лидеров. В целом, одни и те же районы голосовали за Путина и за националистов. Многие из этих районов индустриальные или гипериндустриальные. К сожалению, я не могу более четко ответить на ваш вопрос.

Виктор Шнирельман:
У меня вопрос о методике. Как Вы собирали этот материал, как классифицировали его? Скажем, каким образом Вы решили, что люди из центральных районов больше ходят в рестораны и кафе, а с окраин – в столовые. Опыт показывает, что есть излюбленные места, какие-то известные кафе и рестораны, куда ходят не только люди из центра.

Ольга Вендина:
Это сложный вопрос, потому что на основе статистики его решить нельзя. Вы, конечно, правы, город живет как единый организм, и мы не можем произвольно делить его на куски. Здесь определенное допущение с моей стороны. Существует два фактора, влияющих на размещение кафе и ресторанов, они тяготеют либо к «бойким местам», либо к местам гарантированного спроса локального населения. Хорошо, что статистика более или менее детальная, это помогает соотносить географию и социологию. Но, конечно, требуются более тонкие социологические исследования и адресная привязка к месту, а не усреднение по району. Тогда можно будет более корректно делать выводы. Сегодня приходится опираться на допущения. Конечно, живя на «Новослободской», я могу и в Выхино в ресторан поехать, но это будет особый случай. Когда вы видите многократную разницу в показателях по районам, то такие различия уже невозможно объяснить тем, что кафе концентрируются, например, в Хамовниках, потому что туда ездят жители Капотни и Отрадного. Это не очень ожидаемая модель поведения. Поэтому я допускаю, что существует значительный локальный спрос. Это допущение, но оно позволяет нам увидеть существующие различия в структуре населения.

Виктор Шнирельман:
Можно я уточню. Вы правильно сказали о месте работы, потому что есть в Москве офисные районы. Люди из офисов ходят в ближайшие рестораны, а живут они далеко от этих мест.

Ольга Вендина:
Специфика Москвы в том, что постиндустриальный «бумеранг», о котором я говорила, характеризует места проживания и места работы одних и тех же людей. Это сложилось еще в советское время и устойчиво воспроизводится. Но я говорю, конечно, о статистической картине, о преобладающих тенденциях. В каждом районе города есть всё, вопрос о преобладании.

Борис Ланин:
Какой прогноз по воспроизведению этих идеологий на местах? Ведь важно знать, в какие школы идут дети из разных семей. Общий тренд, как мне кажется, заключается в том, что родители стараются отдавать детей в более космополитичные школы. В московском образовании только отдельные гимназии с религиозным уклоном, а также очень плохие школы не желают совершенствовать преподавание иностранных языков на современном уровне. Но поездки детей за границу, языковые курсы и молодежные лагеря, ориентация на Запад в целом присущи школьникам подавляющего большинства, до 90% московских школ. Завтрашняя Москва мне кажется более гомогенным космополитичным городом.

Ольга Вендина:
Я бы не согласилась. Мне кажется, наоборот, разнообразие будет возрастать, потому что даже если школы используют одинаковые программы, качество преподавания очень разное. Родители стремятся отдавать детей в определенные школы, процессы сегрегации нарастают, сильно меняется структура населения по районам Москвы. А школа у нас тоже привязана к месту жительства, поэтому состав учеников и учителей сильно различается по районам города. Но у меня нет данных, чтобы более детально ответить.

Леонид Смирнягин:
По поводу карты Москвы и гипериндустриальных районов: у вас было, что 85% занятых – это рабочие. Так это все-таки районы по месту жительства или по месту работы?

Ольга Вендина:
Карта составлялась по занятым в отраслях экономики. Данных о характере занятости жителей районов нет. Это экономический профиль района. Но если это практически единственное место приложения труда (85%), то оно определяет жизнь в районе.

Леонид Смирнягин:
У Вас достаточно скрытно, но проходит мысль, что целостность Москвы – это фикция. Как географу от географа мне это слышать достаточно странно. Каждый объект обладает целостностью на определенном уровне, скажите что-нибудь по этому поводу более внятное.

Ольга Вендина:
Конечно, все зависит от масштабов исследования. Одно дело сравнить Москву с Парижем, другое – рассуждать о планах развития Москвы. Когда мы обращаемся к достаточно детальному масштабу и рассматриваем город как нечто целостное, это уже некорректно. Например, во время конкурса на проект развития Большой Москвы Ю. Скокан развивал идею, что Москва – это сто городов. На уровне материальной среды идея разнообразия в ходу, но на уровне общества – это «средний москвич». Мне кажется, что важно изменить точку зрения.

Святослав Герасимов:
По какому принципу построена типология на первой карте? Как я понимаю, это занятость в данном районе. Какой показатель положен в основе типологии?

Ольга Вендина:
Количество рабочих мест по секторам экономики. Мне кажется, что я уже ответила на этот вопрос. Перепись не дает данных об отраслевой структуре занятости жителей районов Москвы. Я говорила, что в результате обвальной деиндустриализации у людей, которые живут в бывших «рабочих районах», резко сократилась возможность найти работу по специальности в своем районе. Они вынуждены совершать большие транспортные поездки. Это одна из причин возросшей нагрузки на транспорт Москвы.

Святослав Герасимов:
В чем разница между государственническим национализмом и консерватизмом?

Ольга Вендина:
Я думаю, что в выступлениях эта тема будет еще затронута. Если в двух словах, то в защищаемых системах ценностей, в расстановке приоритетов. Консерватизм – очень разный, и не всегда этатизм, особенно в существующих государственных формах, рассматривается как приоритет.

Ольга Здравомыслова:
Вы начали с высказывания по поводу того, что Москва отличается от всей России и противопоставлена ей. Но, слушая Вас, возникает ощущение, что Москва в том виде, в котором Вы ее представляете, скорее отражение России. Так это или нет?

Ольга Вендина:
Да, именно эту мысль я хотела донести. Мне понравился тезис Льва Дмитриевича Гудкова, потому что я могла за него зацепиться и показать внутреннее разнообразие Москвы. Вопрос, насколько конфликтной будет эта ситуация.

Когда мы воспринимаем Москву как точку на карте России и противопоставляем ее остальной стране, то такое противостояние не слишком критично. Спасают огромные расстояния. Другое дело, когда мы говорим о городе, здесь рост плюрализма и различий несет в себе потенциал конфликтности, потому что контакт очень тесный.

Светлана Пистрякова:
Если мы придерживаемся тезиса, что Москва по каким-то причинам не может быть локомотивом модернизации, то можно ли говорить, что все рассматриваемое с теми или иными временными траекториями можно распространить на всю Россию, но с разными временными траекториями?

Ольга Вендина:
Я считаю, что ситуация плюрализма – серьезный плюс. Она лишает власть инструментов давления. Те силы, которые противостоят, не позволяют авторитарно продавливать решения. Поэтому я не считаю, что Москва не готова к модернизации. Но у нас недостаточно демократии, чтобы найти консенсус. Все же ситуация подталкивает к диалогу и заставляет меняться. Может быть, времени потребуется больше, но шансы на модернизацию становятся выше. Общество начинает осваивать эти практики.

Эмиль Паин:
Прекрасно. Мы можем начать обсуждение, и первым буду я, исключительно в силу моих давних дружеских отношений с Олей, что позволяет мне быть более критичным, чем это могут себе позволить другие. Если сравнивать гуманитарные науки с точными, то большое преимущество последних – отсутствие вариаций в определениях научных понятий. А у гуманитариев почти всегда – «мое слово всегда против твоего». Вот и в докладе множество неопределенных, малопонятных понятий – от космополитизма до неотрадиционализма.

Постоянно возникает вопрос: а что это такое? Какие это понятия? Я слышал такое определение: люди, которые хотят вернуть себе этот город себе, названы космополитами. Почему? Ольга отвечает: потому что эта идея пришла извне. Однако националист, империалист, консерватор – все эти слова тоже пришли извне. А разве националисты не хотят вернуть этот город (страну) себе, освободив их «от оккупационного режима»?

Беда в том, что не было ни одного определения, отсюда многозначность трактовок. Чувствовалось в докладе, что национализм имеет определенно негативную оценку, а космополитизм – положительную. Даже применительно к городу. Но есть пример космополитов, который нельзя назвать позитивным. Во многих странах мира, особенно в России, существует слой китайских эмигрантов, которые приезжают и работают вахтовым методом. Окружающие даже не знают, что они меняются. Они космополиты в чистом виде, граждане мира. Но для городской среды это несчастье. Он приехал на три месяца, прожил и уехал, ему все равно, что будет с этой территорией. Когда-то Гребенщиков пел про то, что «мы хотим вернуть эту землю себе».

Неужели это лозунг космополитов, не укорененных на национальной почве? Существует ли в России дефицит космополитов? Сравнительные исследования указывают на совсем другие недостаточности. В России значительно меньше, чем в западных nation-states, уровень идентификации населения со страной. И это неудивительно, поскольку отражает сохранившийся имперский синдром в России, при котором значимы либо аскриптивные идентичности (этнические и религиозные), либо космополитические (с миром в целом).

Национально-гражданская идентичность в империи не рождается, отсюда и ничейная земля, на которую, впрочем, быстро находится хозяин из числа управителей. Я полагаю, что центральная проблема в Москве и в стране в том, что у нас есть космополиты и традиционалисты, а промежуточного слоя – слоя граждан – у нас не существует, поэтому люди, которым здесь плохо, уезжают, а вначале вывозят семьи и капиталы. Они же граждане мира, могут жить везде. С их отъездом возрастает объем перераспределения благ в пользу олигархических семей, а не в пользу городского сообщества. Между тем идея «Мы хотим вернуть этот город себе» – это главная объединяющая фраза для гражданского общества, для гражданского национализма. В различные времена, в разных странах эта идея обеспечивала переход от имперской жизни к государству-нации, к сообществу самоорганизующихся граждан. Без их появления растущее разнообразие превращается в растущую атомизацию общества. На мой взгляд, сейчас появляется возможность становления гражданской нации. Срединная сила между космополитизмом и традиционализмом может стать основой этого сообщества.

Виктор Шнирельман:
Я хочу продолжить и поспорить с Эмилем. Не все было заимствовано откуда-то. Советизм – это наше слово. Но то, что можно выделить эти четыре категории, я согласен. Правда, с оговорками. По этим категориям мы можем распределить политических лидеров, идеологов, но не граждан. Категории не имеют здесь четкого определения. Многие ли в нашем обществе понимают, что такое космополитизм; кто об этом думает? Если это не отрефлексировано, то мы не можем предполагать, что граждане как-то себя соотносят с названными идеологиями. Мне трудно себе представить природного космополита, националиста и т. д. Это ведь не в крови; человек должен понимать, что это такое. Однако и при этом категории выглядят очень неопределенно. Скажем, коммунисты – это единство или нет? Среди их лидеров – раскол: одни ориентированы на марксизм, другие – на национализм. А чему способствует развитие Интернета – космополитизму или национализму?

Многие ищут там единомышленников, т. е. совершенно определенную нишу, и такие группы придерживаются самых разных идеологий. И с музыкальными вкусами все не так просто. Например, скинхеды могут не любить чернокожих, но при этом любить их музыку. Культурные, политические, идеологические параметры нередко не совпадают. О Путине судить непросто, так как в разные годы он озвучивал разные идеи. Сегодня в его идеологии все больше проявляется советизм. А этнические рестораны – это космополитизм или национализм? В некоторых случаях они открыты для всех, а в других – только для своих. Все очень неоднозначно. Поэтому я отношусь с большой осторожностью к таким генерализациям. Меня удивило то, что у Вас не было некоторых ключевых терминов. Вы ни разу не употребили понятие «средний класс». А как такую тему обсуждать без среднего класса? В ваших зонах должен находиться средний класс. Но и здесь все непросто. Многое зависит от того, как определять средний класс. Есть и еще один показатель – гражданское общество. Если оно есть, то один подход, если нет – то вопросы решаются иначе. Я понимаю, что Вы сделали акцент на социальных и политических параметрах, но если говорить о разнообразии, то надо рассматривать культурные, религиозные, этнические субкультуры. Есть молодежные субкультуры, которым вовсе не нужны рассматриваемые Вами идеологии. Их интересует их собственный мир. Среди молодежи их много. Вам вряд ли удастся их куда-либо внести.

Эмиль Паин:
Вы правы, это очень интересно. Потому что, с одной стороны, они космополитичны, а с другой –они закрыты, живут как гетто.

Борис Ланин:
У меня остался вопрос о соотношении космополитизма и глобализации. Я стою на своем: через несколько лет население будет гораздо более космополитичным, и в этом я вижу линию дальнейшего раскола между Москвой и другой Россией. Дело в том, что существует разница между уровнем и направленностью преподавания в Москве и в регионах. В Москве почти никто не отгораживается от космополитизма, а вот пропасть между Москвой, где ресурсов для космополитичного образования больше, и другой Россией просто разительна. Разница порой кажется непреодолимой – уровень глобализованности учителей, преподавания, образования и т. д. очень различен. Я бы постарался ввести критерии «космополитизированности» людей. Некоторые американские исследователи выделяют целых 96 критериев глобализованности государства: это и посещение ресторанов, практикующих различные национальные кухни, и количество международных звонков в страну и из страны, и поездки граждан за рубеж, и количество компьютеров, на которых установлен скайп, и т. д. Я думаю, что конкретизация критериев укрепила бы доклад. Все же остаюсь на своем прогнозе относительно дальнейшем росте космополитизированности москвичей.

Леонид Смирнягин:
Мне кажется, что доклад поднимает достаточно тягостную для нашей страны тему. Особенно если взглянуть на его тезисы с двух сторон – Москва как территория, куда стекаются представители всей страны, Москва – как жуткий конгломерат, который должен нести какую-то функцию по взаимоприспособлению разнородных людей, совместному сожительству. Это школа толерантности, которую город должен брать на себя. Но готова ли власть на это? Когда вы говорите, что вернем город себе, а кому себе – приезжим, они тоже имеют права, в том числе и имущественные? Жители Подмосковья работают в Москве, они оставляют здесь подоходный налог. Так что люди имеют право на то, чтобы их мнение учитывалось. Из-за этого город предстает странным образом. Горожане значительно разнообразней, чем городская среда. И поскольку присутствуют люди из других сред, которые приносят свои привычки, которые им привиты в другой среде, это порождает противоречия. Я не согласен, что Москва – школа космополитизма. В Москве господствует позорнейшее чувство «понаехали», которое отражает чувство всего народа. Москва должна роль такой школы играть, но пока она не справляется с этой ролью. По поводу людей, которые приезжают на некоторое время: я считаю их антикосмополитами. Они приезжают в чужую среду, полностью сохраняя свою идентичность и распространяя ее, не усваивая местные привычки, кроме тех, которые позволяют им зарабатывать деньги. Стоит подчеркнуть слова Ольги Вендиной о том, что «огромные расстояния уберегают нас от столкновения», это сильная характеристика России. Но это, и правда, преимущество. Москва этого преимущества лишена. Другая фраза, которая мне очень понравилась: люди становятся плюралистичнее и разнообразнее, однако отсутствие толковой демократии лишает нас возможности вырабатывать компромиссы, из-за этого происходит атомизация, которая чревата тяжелыми последствиями. В таких условиях демократия не сплачивает людей, а, наоборот, лишает их возможности наращивать компромиссы, которые уберегают их от взаимной вражды. Спасибо.

Святослав Герасимов:
Так ли мрачен традиционализм? Мне известны два примера – семьи, живущие в роскошных квартирах, обеспеченные, у которых дети бывают за границей, при этом они советуются с духовником, за кого выходить замуж. С другой стороны, лишь мельком упомянут мир традиционализма мусульман, которые тоже предъявляют свое право на город, требуя пятой мечети. В дальнейшем чего нам бояться – традиционалистов или возможных конфликтов, которые будут иметь как социальную, так и культурную природу? Вторая вещь – профессиональная. Мне кажется, что карты нужно взвесить относительно населения. Я согласен, что жители пятиэтажек на Улановском переулке, наверняка, носители модернистских ценностей по своему уровню и образу жизни, но они не соизмеримы с панельными пятиэтажками на окраине Москвы. Второе – мне захотелось сопоставить немодернизированную «периферию» Москвы с нормальными городами – Пермью, Брянском. Как это будет выглядеть? Я задаю себе этот вопрос.

Антон Вислоцки:
Думаю, было бы интересно сравнить Москву и Париж. В Париже тоже есть «большой Париж», его развитие происходит совсем другим путем. Где ходят все туристы – это Париж постиндустриальный. Он всегда развивается иначе, чем другие части города. В Москве также нельзя говорить об одном городе, это множество сообществ. У меня вот такая добавка.

Ольга Вендина:
Я активно сотрудничаю с французскими коллегами, так что это стандартная географическая задача – сравнить Москву, Лондон, Париж. Моей задачей было взглянуть на Москву, постараться показать внутренние различия, которые существуют в городе. Я не увидела противоречий между мной и Эмилем Паиным.

Необходимость определений? Я сознательно ушла от этого. Даже наша дискуссия показала, какой мгновенный спор возникает вокруг понятий. Поскольку ни одно из рассматриваемых мной течений общественно-политической мысли не стало идеологической программой, ориентированной на определенный результат, я решила, что их удобнее (и продуктивнее) рассматривать как совокупность дискурсов. Тот же космополитизм может играть просто инструментальную роль, даже традиционалисты в каких-то своих проявлениях могут быть космополитами, одно другого не исключает.

О традиционализме. Я стремилась придерживаться нейтральных оценок, хотя традиционализм с его тягой к архаике заставляет вспоминать не только о красоте ритуалов и их аутентичности, но и об ужасах архаичных социальных практик. В конечном итоге все зависит от людей. И здесь мы сталкиваемся с проблемой междисциплинарных социально-географических исследований, которые часто ведутся параллельно в социологии и географии, а не сообща. В результате, география не может дойти до таких тонкостей, до которых доходит социология, а социология – до пространственных обобщений. Я стараюсь работать с социологами.

Вопрос невключения среднего класса или других субкультур, в том числе этнических, был сознательным выбором, потому что надо было ограничить сюжеты доклада. Тем более что со средним классом путаницы не меньше, чем с космополитизмом, национализмом и т. д. Это же касается и гражданского общества. Хотя мы с ним связываем надежды на модернизацию, оно консервативно по своей сути. Отсюда следует, что институты гражданского общества могут выступать сторонниками разных идеологических направлений, как это показали демонстрации сторонников и противников известного за-кона «Димы Яковлева». Какой концепции гражданского общества придерживаться? Предложенной Маршаллом или Капустиным? Если я буду употреблять гражданское общество как обобщающее понятие, то я не смогу его внутреннее дифференцировать. Детальных исследований по состоянию гражданского общества в Москве практически нет. Тот материал, которым я сама занималась, это отдельные примеры.

Теперь относительно замечания о подоходном налоге и несводимости городского сообщества к жителям по прописке. Я абсолютно согласна. Хочу лишь обратить внимание, что результаты такой «несводимости» могут быть разными. Это демонстрирует при-мер субурбанизированных стран, например, швейцарских городов, где налоги платятся по месту жительства, а богатые налогоплательщики обычно живут в пригороде.

Центральные города остаются без доходов, но вся публичная нагрузка ложится на них.

Тезис о различных требованиях, предъявляемых разными людьми к состоянию городской среды. Космополитизм предъявляет серьезный запрос на состояние публичной среды. Эта идеология входит в противоречие с приватизацией публичных пространств, с отношением к городскому пространству как к недвижимости. С одной стороны, существует запрос на публичное пространство, включая и места проведения митингов, с другой стороны, земля имеет спекулятивную ценность, с третий – государство опасается оппозиции. Неравенство сил в принятии решений приводит к аннексии публичных пространств, к разрушению города. Я говорила об этом процессе как узурпации «права на город». Традиционалистские и консервативные идеологии, в отличие от космополитизма, выдвигают запрос на официальные и сакральные публичные пространства, их использование сопряжено с ограничениями, и они фактически не доступны для выражения оппозиционных идей. Но любое общественное движение, чтобы обрести социальное признание, нуждается в публичной репрезентации. В контексте Москвы мы наблюдаем, как публичная сфера утрачивает свое публичное пространство. Скажем, шопингмол тоже публичное пространство, но это не пространство для выражения своего мировоззрения. По характеру использования оно публично, но там другие цели, это не публичная сфера. По-этому запрос космополитов состоит в требовании деприватизации приватизированных публичных пространств.

Эмиль Паин:
То, что вы обратили внимание на рестораны, столовые – это правильно, но надо расширить сферу анализа публичного пространства. Мне кажется, что для доклада это необходимо. Есть много публичных мест, где люди встречаются, вступают в диалоги. Насколько важен для жителей Москвы исторический фактор?

Ольга Вендина:
Я этим занималась. Лет 15 назад я проанализировала все московские путеводители. Я взяла путеводители по районам. Что вы думаете? Прослеживается отчетливая связь между известностью места, его репутацией и социальным составом населения. На карте обнаружился все тот же «бумеранг». Если говорить о местах публичных встреч, дискуссиях, театрах и пр., то там скос будет еще сильнее. Насколько ценность Москвы как города и московской истории важна для идентичности? Как выяснилось, намного важнее московский статус и московские пенсии, а не город сам по себе. Ценность города как исторической среды велика в узких слоях, но она не играет консолидирующей роли, на которую мы надеемся.

Эмиль Паин:
Спасибо большое. Мы слышали доклад человека, который много лет занимается изучением Москвы и, безусловно, прекрасно владеет своим предметом. Ольга Вендина – известный социальный географ, прекрасно владеющий социально-экономической информацией о городе. Тем интересней и показательней, что сейчас она вступила на новый для нее исследовательский путь – анализа города как явления культурного.

Проблема номер один на этом пути – дефицит информации. При традиционном социально-экономическом анализе можно опереться хоть на статистику занятости, хоть на информационные базы социологических исследований, а антропология – здесь на что мы сего-дня можем опереться? Придется начать со слов, с уточнений понятий, позволяющих вы-делить конкретные индикаторы, под которые потом можно будет добывать эмпирическую информацию.

Еще раз вернусь к понятию «космополитизм», получившему в кругу российских интеллектуалов-западников исключительно позитивную оценку только потому, что оно противостоит нелюбимому им традиционализму. Однако космополитизм противостоит и поставленной докладчиком задаче – «вернуть этот город себе», т. е. вырвать его из рук начальственных узурпаторов и спекулянтов и вернуть обществу. Космополитизм – понятие не новое, оно означало не только противопоставление жителей греческого города-полиса жителям некой неопределенной Эйкумены – космополиса. За ним закрепился целый ряд других значений. Это понятие связывают с именем Диогена, настолько не укорененного в своем городе, что из имущества у него была только бочка. Отсюда безродность, неукорененность как свойства космополитизма. Эта нагрузка осталась. Вот и в России город, как и страна, принадлежит всем и никому, а значит, фактически она при-надлежит узкому кругу лиц.

Итак, наш семинар движется в заданном направлении, по пути прояснения культурных, антропологических проблем идеологии в нашем обществе. Я думаю, что с каждым докладам наши знания в этом пополняются, что наша линия на исследование антропологии становится все более определенной. Я благодарю Ольгу Вендину за доклад, а всех присутствующих – за активное его обсуждение.





комментарии (1)


Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика