Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Сетевая версия прошлого в дебатах о настоящем

04.07.2013
Публикуем стенограмму семинара «Сетевая версия прошлого в дебатах о настоящем», который состоялся 15 мая 2013 года в рамках цикла «Антропология современных идеологических течений». На семинаре с докладом выступила Галина Никипорец-Такигава, научный сотрудник проекта «Война памяти» (Memory at War), отделение славистики, Кембриджский университет (Великобритания).
В обсуждении приняли участие Андрей Медушевский (НИУ ВШЭ), Михаил Краснов (НИУ ВШЭ), Владимир Кржевов (МГУ), Сергей Простаков (НИУ ВШЭ), Ольга Вендина (Институт географии РАН), Эмиль Паин (НИУ ВШЭ).

Паин Э.А.:

Сегодня очередное заседание семинара «Антропология современных идеологических учений», на котором с докладом выступит Галина Юрьевна Никипорец-Такигава из Кембриджского университета. Она была консультантом нашего проекта «Этнополитическая проблематика в российской блогосфере» и помогала нам в разработке методики исследования. Тема, с которой она будет выступать, косвенно связана с этим проектом, но в большей мере корреспондируется с ее главным проектом «Memory at War». В «Фейсбуке» я прочитал лозунг: «Историки, изменим прошлое к лучшему!» Менять образ прошлого намного легче, чем бороться за улучшение настоящего. Впрочем, так было всегда. Строго говоря, идеологическая деятельность, так или иначе, подразумевает борьбу за историю, за память. Вы знаете, что в философии весьма скептически относятся к идеологии, ее третируют как некое ложное, неадекватное учение, как будто бы есть адекватное представление о настоящем. История, на мой взгляд, – это и есть борьба неких версий. И другой истории быть не может. Но мы послушаем, как разворачивается эта борьба в Рунете в связи с актуальными политическими событиями. Вам слово, Галина Юрьевна.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Спасибо. Несколько слов в дополнение, чтобы очертить теоретические и методологические основания того, о чем я сегодня буду рассказывать. Я не политолог, а лингвист и исследователь медиа и коммуникации, меня интересует главным образом роль социальных и традиционных (или мейнстрим) медиа и коммуникации в социальных и политических процессах. Мой подход текстоцентричен и опирается на цифровые тексты. Моим методологическим принципом является дополнение качественного анализа количественным и стремление работать с так называемыми «большими данными». Отсюда мой интерес к крупным электронным медиаархивам. Я пользуюсь архивом «Интегрума», который покрывает почти все традиционное медиапространство с 1991 года по сегодняшний день. Что касается разных платформ социальных медиа, то моей базой является «Яндекс». Еще один важный для меня подход – сравнение традиционных и социальных медиа. Так, моей выборкой для сегодняшнего разговора являются 520 центральных российских газет и блоги российского «Живого Журнала». Надо сразу сказать, что любой электронный архив – это очень много всяческих ограничений, которые исследователь должен умело обходить. Я обхожу многие, работая с динамикой: меня интересует некий временной промежуток, на котором я наблюдаю динамику показателей, сравниваю данные, которые тем или иным образом потом интерпретирую, то есть меня интересует не абсолютное количество, а динамика количества и соотношение количеств. То, что мы будем сегодня обсуждать, я собираюсь представить в виде статьи. Надеюсь, что у нас сегодня состоится горячая дискуссия, вы мне будете задавать разные вопросы, отвергать все мои гипотезы и спорить с моими выводами. Это очень важно для меня.

Итак, изучая дискуссии о прошлом в социальных медиа, я ищу ответы на несколько вопросов. Как социальные медиа работают с памятью? Если предположить, что социальные медиа – это такое коллективное бессознательное, то, может быть, оно в большей степени обращено в прошлое, чаще обсуждает исторические события, чем, скажем, господствующий идеологический ресурс, который представлен в прессе? Далее. Социальные медиа оппозиционно воспринимают коды мейнстрима? Предлагают ли они собственные коды? Попадают ли коды социальных медиа в мейнстрим (может быть, происходит какой-то заброс смыслов, которые возникают в «Живом Журнале», в центральные газеты?), и если попадают, то как соотносится кодирование и декодирование (пользуясь терминологией Стюарта Холла), задерживаются ли коды социальных медиа в мейнстриме? Ответы на эти вопросы дают возможность сделать вывод об определенном социальном явлении и роли медиа как зеркала этого явления или как причины этого явления.

Я выбрала в качестве материала статьи в центральных газетах и блоги и комментарии «Живого Журнала» об антиправительственных выступлениях оппозиции, в которых я искала упоминание исторических параллелей и их интерпретации. Чтение текстов производило впечатление, что наши массовые акции протеста вызвали интенсивную работу памяти, желание подобрать историческую параллель и таким образом предугадать будущее. Август 1991 или ГКЧП, 1825 год и декабристы, Октябрьская и Февральская революции, первая русская революция, сталинские репрессии (в связи с процессом над Pussy Riot, обысками в домах членов оппозиции, арестами), «арабская весна» в целом и отдельно протесты в Ливии, Тунисе, Египте, Сирии, события на площади Тяньаньмэнь в 1989 году, политические репрессии в Беларуси, Оccupy Wall Street, «оранжевая революция», польская «Солидарность», «бархатная революция», «цветные революции» в целом, «революция роз» в Грузии – эти и многие другие исторические параллели проводились в дискуссиях о разворачивающемся российском протесте.

Логично было ожидать рассуждения о связях между событиями, кластеры исторических событий. Это было бы непосредственным свидетельством некой работы памяти. Однако кластеров не было. Было очень много изолированных употреблений, т. е. есть текст, там обсуждается протест и там упоминается ровно одна историческая параллель. Сегодня эта, а завтра другая, послезавтра еще одна. Были случаи более или менее осознанного выбора: смерть Вацлава Гавела 18 декабря 2011 – ход воспоминаний повернулся в сторону «бархатной революции» и диссидентского движения. Но в целом можно было сделать вывод о том, что память абсолютно хаотически выбирала какие-то отдельные ассоциации в прошлом.

«Оранжевая революция», допустим, вспоминалась наиболее часто и, как правило, изолированно, вне цепи «цветных революций» или других каких-то исторических событий. И качественный анализ, который я всегда выполняю с графиками, показал, что «оранжевая революция» была не попыткой вспомнить и осмыслить опыт «оранжевой революции». Это была идеологема, которая была использована в антиоппозиционных целях. Вы помните прекрасно, как в декабре уже возникли «оранжевая угроза, проказа, гидра, зараза, чума». И вот что было интересно: эти «оранжевые проказы» и всякие прочие ругательства – это все 2004 года производства. Не было добавлено ни одного нового компонента этого языка антиоппозиционной пропаганды, который использовал «оранжевую революцию» как символ страшных последствий протестного движения. Это было просто перенесено из 2004 года, один в один калькировано и использовано в 2011 году.

Надо сказать, социальные медиа этого не заметили вообще. Все эти экспрессемы социальные медиа подхватили и развили, т. е. выступили абсолютно в унисон и солидарно с традиционными медиа и помогли закрепить экспрессивный ряд бранных определений протестного движения и протестующих, сделав это примерно в то же время, что и центральные медиа. При этом, я это подчеркиваю особо, «оранжевая революция» использовалась довольно изолированно и чаще, чем другие революции. В принципе, в ЖЖ была попытка поговорить о Февральской революции, Октябрьской революции. Но это не производило агрессивный модус дискуссии, и «оранжевая революция» оказалась гораздо более удобной исторической параллелью, которая развивала вот этот модус.

С «оранжевой революцией» понятно, но, может, социальные медиа придумали какие-то свои исторические параллели? Такой параллелью, например, были декабристы. Мы говорим про исторические параллели, мы не говорим про «Белую ленту», потому что «Белая лента» – это не историческая параллель. Хотя «Белая лента» была не очень самостоятельным изобретением и имеет много лет собственной истории как символ движения в защиту женщин, как вы знаете. Но из всем понятных исторических параллелей социальные медиа предложили декабристов.

Какие смыслы были важны? Прежде всего, декабристы как жертва. Декабристы, потому что протест начался в декабре. Далее, декабристы как герои, романтики. И наконец, в контексте «декабристы разбудили…» Последнее заставляет задуматься, в какой степени это работа языка и какое имеет отношение к памяти. Когда один из коммунистов говорит, что «это на самом деле коммунисты разбудили протестное движение в России, а не националисты и либеральная интеллигенция», это коммунисты себя считают теми декабристами, вспоминают тот романтический ореол? Отнюдь. Они используют идиому «декабристы разбудили…» Как запоминается идиома? Ведь не только благодаря классической фразе, но и благодаря, например, творчеству Наума Коржавина. Если бы протест начался не в декабре, а в январе-феврале, то, наверное, не возникло бы «январистов» или «февралистов». «Декабристы» – это было удобно, это было на языке. То, что в дебатах декабристы, как правило, возникали из-за того, что «в декабре это произошло, поэтому мы теперь такие декабристы», тоже не имело отношения к памяти, и это довольно любопытно.

Пресса тоже упоминала слово «декабристы». Причем статистическая картина показывает, что в этом случае ЖЖ опережал прессу, то есть, видимо, блогосфера придумала это сравнение для протестующих, а пресса стала употреблять его вслед за блогерами. Однако ни одна из кодировок социальных медиа для этой исторической параллели усвоена не была. Пресса называла протестующих «декабристами», как правило, иронически и подчеркивая бессмысленность протеста. Более того, из блогосферы параллель с «декабристами» скоро уходит. Фактически после марта, после путинских выборов социальным медиа не интересно стало упоминать это слово. По сравнению с «оранжевой революцией» и «белая лента», и «декабристы» – это была такая совокупность возвышенной лексики, которая была придумана либеральной частью оппозиции и активно употреблялась во время «первой романтически-эйфорической фазы протестного движения», как ее назвал Борис Акунин, когда «креативный класс» или «люди “Фейсбука”» цитировали Мандельштама, «пекли» протестные «пирожки», складывали протестные хайку, производили новые слова, например слово «болотники», объединившее оппозицию, и «поклонники» – пренебрежительное название для посетителей «путингов». Вот тогда «декабристы» вместе с «белой лентой» упоминались довольно часто, но дальше они были отброшены социальными медиа. Почему они были отброшены? Потому что, вообще говоря, социальные медиа с романтикой не работают. Социальные медиа предпочитают другую лексику. Они предпочитают экспрессемы, дискуссии на грани брани, им нужны «оранжевые на голову», «оранжевый насморк и туман» и т. д. Это вызывает намного больше столкновений и предметов для спора.

Можно ли назвать это тенденцией, или это был отдельный случай последних протестных движений, которые развернули социальные медиа в более агрессивный модус? Я думаю, что многие в этой аудитории занимались социальными медиа и понимают, что ответ, скорее, отрицательный. Конечно, социальным медиа вообще свойственен агрессивный модус ведения дискуссии. Национализм, ксенофобия, отрицание иного, чужого, комплекс, на котором выстраивается негативная идентичность. Это популярные дискурсы в социальных медиа.

Посмотрим, что из совсем недавнего прошлого оказалось востребованным в дебатах об идущем антиправительственном протесте. Прежде всего, Русские марши. Масштаб Русских маршей, их энергетику сравнивали с выступлениями оппозиции и с ними даже курьезным образом путали («кандидат в президенты побывал на митинге несогласных с итогами выборов в Госдуму (24 декабря 2011 – ГНТ), обещал принять участие в следующей акции протеста, намеченной на 4 ноября (имелось в виду 4 февраля – ГНТ)»). Природа этой оговорки в прочности ассоциации 4 ноября с массовыми протестными акциями. Эта ассоциация крепка в блогосфере: там 4 ноября, который на самом деле «День народного единства», главным образом вспоминается как день Русских маршей, а не в связи с 1612 годом, несмотря на все попытки мейнстрима искусственно привить память о последнем.

Еще одной параллелью была Манежка. Это листовка сообщества «ВКонтакте» «Проснись, Россия», созывающая на очередную протестную акцию 6 мая 2013 года. Вы видите, что здесь использована фотография совсем не Болотной, а Манежки 11 декабря 2010 года, при этом лозунги, сопровождающие фото, придуманы в 2013 году: «народный марш», «марш миллионов», «твой народ придет, поговорить с тобой хочет», и охватывают символьные значения и Манежки, и Русских маршей. Мейнстрим кодирует Манежку только одним способом: как случай хулиганского выступления футбольных фанатов. Манежка в социальных медиа интерпретируется как символ русского протеста, русского гнева, как подвиг и успешная протестная акция русского народа, который объединился для общей цели. Есть и другие интерпретации, выделяющие роль фанатов, роль националистов, но понимание Манежки как протеста всего русского народа остается ведущим. И эта интерпретация слышна только в социальных медиа, но не слышна в мейнстрим медиа. Тем не менее блогосфера довольно настойчиво продолжает прорабатывать именно эту интерпретацию событий на Манежной и борется с альтернативными. «Манежка» – это тема, которая практически не исчезает из социальных медиа. Когда убивают Буданова, социальные медиа говорят, что сейчас начнется «вторая Манежка», дела Расула Мирзаева, Александры Лотковой вызывают упоминания Манежки.

6 мая 2013 года после последнего марша оппозиции в «Живом Журнале» появился пост комментатора «Известий» Дмитрия Соколова-Митрича. Его блог сразу собирает 259 комментариев. В этом своем блоге Соколов-Митрич задает вопрос оппозиции, почему она не работает, и говорит буквально следующее: «В стране миллион проблем, ради которых люди готовы выходить на улицы». Ему возражают: «В стране нет ни одной другой проблемы, ради которой собрались бы на митинг несколько десятков тысяч человек после рабочего дня». И вот в следующем комментарии другой автор предлагает повод, по которому соберутся, – это Манежка, на его взгляд. Дальше происходит интенсивная дискуссия. Автор предыдущего комментария говорит о том, что Манежка – всего лишь драка футбольных фанатов. «Нет, это не драка футбольных фанатов. Это случай единения, случай геройского поведения русского народа, который восстал против несправедливости». Его поддерживает другой комментатор: «Поддерживаю ваше мнение о Манежке. Когда-нибудь этим мальчикам поставят памятник».

Этот последний комментарий человека, который хорошо знаком с автором (он говорит: «Для меня автор этого блога – автор замечательной книжки “Нетаджикские девочки, нечеченские мальчики”»). Он, видимо, сознательно и довольно регулярно читает блоги именно этого автора, для него автор является экспертом. Однако тот человек, который считает Манежку «дракой футболистов», отнюдь не поклонник Соколова-Митрича. И это довольно интересно. Что его, собственно, привело к чтению этого поста? Для чего люди, зная, что им не близко видение Манежки Соколовым-Митричем, его понимание того, как свершается правосудие в отношении «нетаджикских девочек» и «нечеченских мальчиков», приходят в этот журнал и, встретив отсутствие единомышленников, все же долго-долго ведут перебранку с людьми, которые разделяют позицию автора блога и хотят поговорить о том, что Манежка – это героический эпизод в новейшей истории русского народа и что акция 6 мая 2013 года должна была быть ее продолжением? Он специально зашел в этот блог? Или, скажем, случайно загуглил, вернее «заяндексил» по ключевому слову, желая почитать в ЖЖ о том, как прошли митинги? И остался для того, чтобы браниться?

При этом американцы говорят, что этим и отличаются российские социальные медиа от американских. Потому что американские сильно поляризованы, и консерватор никогда в жизни не пойдет читать блог либерала, а либерал никогда не зайдет в блог консерватора (Санстейн). В отличие от американцев, россияне заходят в блоги оппонентов. Возможно, в поисках драйва общения. Причем я нахожу потрясающие примеры, скажем, взаимодействия украинских и русских блогосфер, когда украинцы спрашивают: «Ну чего вы сюда пришли? Мы вас не звали. Мы тут разговариваем про наших национальных героев» и невежливо добавляют, мол, «идите туда, откуда вы пришли, это наша ветка», а россияне продолжают там сидеть. Зачем? Я не склонна связывать это с какими-то чертами россиян… Скорее, это связано с относительной безопасностью виртуальной агрессии.

Я показала не много примеров, чтобы не перегружать вас графиками и разными текстами, и уже перехожу к выводам.

Да, социальные медиа создают свой код, «свою сетевую версию прошлого». У них есть любимые темы, на примере сегодняшнего разговора, определенные исторические параллели, которые в мейнстриме не очень активно обсуждаются, но в социальных медиа упоминаются часто. Моменты активизации воспоминаний об одном и том же событии могут не совпадать в мейнстриме и в социальных медиа. Хотя иногда встречаются точки встречи. Мой материал произвел один такой сюжет. Это была «оранжевая революция». Интерпретации одних и тех же событий различаются в мейнстриме и в социальных медиа. Попадает ли эта интерпретация социальных медиа или «сетевая версия прошлого» в центральные медиа и удерживается ли там?

Журналисты часто ссылаются на социальные медиа. Но учитывается ли интерпретация социальных медиа? Пока коды социальных медиа игнорируются мейнстримом, с точки зрения кодов существуют два медийных пространства – социальные медиа и мейнстрим медиа. Можно ожидать, что социальные медиа в какой-то момент – может быть, тогда, когда оппозиционные организации научатся лучше использовать их потенциал – преуспеют в деле продвижения и закрепления своих кодов. Если воспринимать медиа как зеркало общества и социальные медиа как коллективное бессознательное российского общества или, по крайней мере, той его части, которая участвует в интернет-коммуникации, то российскому обществу свойственна либо амнезия, либо полное отсутствие исторической памяти. В принципе, это мысль не новая, что в России нет истории, и она живет только настоящим. Есть ли какой-то особый вклад социальных медиа в эту ситуацию? Не совсем негативно можно оценить их влияние на процессы, но социальные медиа усугубляют внеисторичность российского существования, так как вообще, по большому счету, не ведут дискуссию о памяти. О памяти ли это вообще? Это попытка коллективно вспоминать или спорить? Память участвует в дебатах не из желания вписать настоящее в прошлое и не для футурологических прогнозов. Конфликтность исторического события – это главный критерий выбора именно этого события для дискуссий о настоящем. Фаворитами сетевых дискуссий являются некоторые фрагменты прошлого, которые в наибольшей степени пригодны для конструирования дискуссии в определенном, очень агрессивном модусе.

Однако агрессию можно расценивать как положительный фактор. Две эмоции влияют на решение участвовать или не участвовать в уличных протестных акциях: страх и гнев. И как считает М. Кастельс, социальные медиа создают такую коммуникативную среду, которая помогает объединять, разделять, обсуждать индивидуальные страхи и таким образом их преодолевать, а также выражать недовольство и возмущение, аккумулировать и нагнетать ненависть к общему врагу – и это триггер социального протеста, создающий готовность к коллективной акции. Но, вы знаете, при изучении коммуникации в российских социальных медиа, возникает сильное сомнение в солидаризирующем потенциале ненависти. Это же не установление солидарности на основе ненависти к общему врагу, т. е. они не обсуждают, как они ненавидят Путина, грубо говоря, они все время обсуждают, как они ненавидят друг друга и точку зрения собеседника. Может ли быть гнев по отношению друг к другу основой солидарности, каков его мобилизующий потенциал? Это, собственно, вопрос ко всем нам.

Паин Э.А.:

Галина Юрьевна, тут поставлено огромное количество вопросов.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Спасибо за внимание! Слушаю ваши вопросы.

Паин Э.А.:

Давайте я начну. Я буду с большим нетерпением ждать этой статьи, чтобы на нее опереться в своих публикациях. Сейчас я не стану хвалить автора, хотя он того достоин, а выскажу несколько замечаний. М. Кастельс сконструировал целую расу, или нацию, пользователей социальных сетей. Мне кажется, это очень обобщенный конструкт. Когда о нем говорят, я вспоминаю анекдот про измерение средней температуры по больнице. Как можно изучать историю и исторический язык в социальных медиа в целом, если они идеологически чрезвычайно стратифицированы. И упомянутое Вами слово «декабристы» совершенно по-разному читается в культурном коде каждой идеологической группы. У «левых» оно всегда было наполнено позитивным смыслом. У либералов – связано с сомнениями, отраженными в процитированном Вами отрывке из стихотворения Н. Коржавина. Также совершенно по-разному читается слово «Манежка», скажем, в националистическом и либеральном дискурсах. Принципиально по-разному используется понятие «оранжевые» в разных идеологических кругах. Сама история по-разному трактуется. Для либерального сообщества история – это непрерывный бег по замкнутому кругу, из которого вырваться нельзя. У других групп, наоборот, это совершенно разорванное пространство. Таким образом, первый мой вопрос: как можно говорить о языке исторической памяти в социальных сетях без разделения на идеологические группы? Кстати говоря, для мейнстрим-медиа такие обобщения, на мой взгляд, более уместны, хотя бы потому, что они подчиняются одному хозяину. А в социальных медиа дифференциация заведомо больше. Второй вопрос. У Вас прозвучала фраза, что какие-то понятия «не имеют никакого отношения к прошлому». На мой взгляд, так не бывает – все имеет связь с прошлым. Э. Гидденс говорит о том, что 80% традиций сконструированы. Это настоящее, совмещенное с прошлым. В чистом виде непрерывной традиции, которая пришла бы к нам не задетая настоящим, не существует. Поэтому когда говорят о декабристах как о людях, вышедших на Болотную площадь в декабре 2011 года, то в этом случае подсознательно имеют в виду и декабристов XIX века. Мне кажется, это очень важно для понимания истории. Вы не согласны со мной? И наконец, третий вопрос. Он связан с вашим утверждением о том, что прошлое не имеет значение для современного российского самосознания. А как же расценивать результаты сравнительных социологических исследований, которые показывают, что роль истории для самосознания у россиян выше, чем у многих других, например американцев. Последние имеют возможность гордиться настоящим, тогда как россиянам приходится гордиться только прошлым. Кстати, есть российское и русское самосознание. Надо понять, что мы измеряем. Я уверен, что социальные сети отражают в большей мере российское, а не русское самосознание.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Эмиль Абрамович, я работаю с Вами уже давно, и мне кажется то, что Вы предпринимаете попытку взглянуть на сообщества внутри единой нации пользователей социальных сетей, а я пытаюсь изучить единую нацию пользователей социальных сетей по отношению к не пользователям социальных сетей - это взаимодополняющие подходы. Понимая прекрасно, что внутри пользователей социальных сетей существуют разные поляризованные группы, важно выделить смыслы, которые разрабатываются в социальных медиа по сравнению с мейнстримом. Мы можем далее, положив ваши данные о том, как понимают националисты Манежку, на мои данные о том, допустим, что эта вот интерпретация является ведущей в социальных медиа, делать вывод, что сообщество националистов – это главная подгруппа внутри единой нации пользователей российских социальных сетей.

Паин Э.А.:

Примите это не как спор, а как мою попытку понять ваши аргументы к выводу об особенности российского понимания истории.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Это Ваш второй вопрос. Протест начался в декабре. И стали говорить, что оппозиционеры – «декабристы». Это про декабристов 1825 года? Или это касается того, что протест начался в декабре? Упоминание «декабристов» в «календарном понимании» очень и очень частотно. Я как лингвист с Вами как с историком несколько бы поспорила, потому что это не только интерпретация того, что произошло в 1825 году, давайте на это посмотрим все-таки как на явление языка тоже. Извините, я хочу конкретную ссылку, кто сказал, что в Америке вот так, а в России вот так.

Паин Э.А.:

Это многочисленные исследования. Могу Вам прислать. Большинство международных исследований, и Инглхарта, и многих других, дают такие результаты. Это есть и у Магуна из Института социологии. Это просто море данных.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Эмиль Абрамович, я очень буду признательна Вам за ссылки.

Медушевский А.Н.:

Мое общее впечатление о работе противоречиво. Подход автора кажется чрезвычайно интересным, но я практически не могу согласиться ни с одним из выводов. Размышляя, почему это так, я сформулировал несколько вопросов, которые, возможно, будут полезны для дискуссии.

Первый вопрос связан с декларированным в докладе применением антропологического метода. С позиций этого метода в большой литературе ключевое для докладчика понятие «памяти» определяется по-разному и предлагаются различные его подразделения. Она разделяется, в частности, на мгновенную и глубинную память. Складывается впечатление, что большинство примеров, с которыми работает докладчик, относятся как раз к мгновенной памяти, т.е. к спонтанному восприятию реальности. Глубинная память, конечно, присутствует, но она выражается опосредованно – в комментариях к текущим информационным вызовам. Глубинная память в анализируемых данных (интернет-спорах) либо не получает прямого отражения вовсе, либо отражается в чрезвычайно деформированной форме. Поэтому общий вывод докладчика об отсутствии у населения России глубинной исторической памяти представляется необоснованным или как минимум преждевременным. Это первое сомнение.

Второе сомнение состоит в том, что, вообще говоря, память невозможно изучать научно, поскольку это чрезвычайно неопределенный, изменчивый и эфемерный феномен, не поддающийся точному измерению и верификации. По сути, мы подменяем изучение памяти изучением ее фиксации в виде текстов. Как Вы сами сказали, объектом Ваших исследований являются тексты. Но тогда очень важны вопросы: в какой мере тексты отражают память, не являются ли эти тексты, в особенности тексты в Интернете, посвященные конкретным событиям, просто ситуационной реакцией? Если это так, то в процессе их создания мобилизуются именно те аспекты исторической памяти, которые нужны автору соответствующего текста или нарратива для доказательства его актуальной точки зрения. Ему все равно, как обстоит дело в действительности. Например, декабристы интересуют его не как историческое явление, а как некоторый символ, имеющий универсальное значение для подтверждения или опровержения полемической позиции в дискуссии о современных массовых оппозиционных акциях. Он упоминает о них не потому, что стремится научно аргументировать свою позицию, но потому, что рассматривает данное историческое событие как узнаваемый символ, известный всей его аудитории из школьных учебников истории. Он мог бы привести совершенно другие примеры из истории других стран, но не делает этого, поскольку уровень аудитории не позволяет ожидать прогнозируемого автором мобилизационного эффекта. Более того, сам этот пример может интерпретироваться совершенно противоположным образом в зависимости от направления и хода дискуссии – здесь отсутствуют какие-либо содержательные аргументы, критическое сопоставление различных источников и обоснование возможности сопоставления исторического явления с современным. Авторов текстов захлестывают эмоции. Можно ли считать их отражением социальной памяти?

Третий вопрос. Различные идеологии по-разному интерпретируют одни и те же события – это верно. Но важно проанализировать различие интернет-комментариев с позиций их научной составляющей – разделения их на непрофессиональные и профессиональные. В чем различие? Оно состоит в степени доказательности выдвигаемых утверждений. Конечно, не существуют объективной истории в марксистском понимании, т. е. не существует объективного знания как такового (ибо понятие «объективности» также в известной мере субъективно). Но все утверждения делятся на недоказанные и доказанные. Наука, в отличие от искусства, оперирует с доказательным знанием, предлагает не эмоции, а методы логического и эмпирического обоснования выдвинутых положений. В докладе, по-видимому, это разграничение проведено не очень последовательно. Возьмем следующий пример. Представим себе ситуацию сумасшедшего дома, пациенты которого обсуждают состояние своего здоровья и высказывают разные предположения о том, что с ними происходит. Они могут высказывать самые разнообразные суждения – от истинных до вполне фантастических. Наконец появляется доктор, который ставит диагноз и предлагает методику лечения, опирающуюся не на соображения пациентов, но на современные научные подходы. С антропологической и медицинской точки зрения суждения и характер поведения пациентов заслуживают, безусловно, изучения. Но они не могут рассматриваться как полноценный аргумент в споре о научном диагнозе их состояния. Конечно, этот пример сильно упрощает ситуацию. Но он показывает соотношение мнений и научных аргументов.

Четвертый вопрос связан с оценкой полученных результатов. Если согласиться с тезисом докладчика о том, что Интернет есть сфера «коллективного бессознательного», то спрашивается, в какой мере последнее вообще отражает социальную реальность? Докладчик признает, что люди, которые спонтанно реагируют на некие вызовы, не обязательно преследуют цель поставить полноценный научный диагноз своего состояния. Как комментировать эти выказывания – большой вопрос, на который пока не дано ответа. Ведь если мы встанем на точку зрения пациентов клиники, то получим набор мнений или, как Вы говорите, «смыслов», которые будут пересекаться, противоречить друг другу, но это не будет иметь никакого отношения к реальности или установлению подлинного значения изучаемых процессов. В лучшем случае – результатом станет набор стереотипов массового сознания. Так, исследования западной «желтой» прессы показывают существование идущих едва ли не от Средневековья стереотипов о России, которая выступает как дикая страна, где не любят иностранцев, где был Распутин, казаки, водка и т. п. Но это вряд ли способствует пониманию процессов в современной России. Использование шаблонов, или стереотипов, массовой культуры или пропаганды во всех странах не обязательно служит достижению политических целей, но часто выступает просто способом их маркировки, оживления внимания аудитории, состав которой реагирует на эти понятия просто потому, что где-то уже слышал о них.

Пятый вопрос – анализ природы агрессивности интернет-пользователей. В литературе по Интернету показано, что эта агрессия, о которой Вы говорите, в социальных медиа выступает как род коллективной терапии – вербальная подмена поступков и целенаправленной деятельности, чем больше агрессивность, тем меньше действия. С этим, кажется, согласен и докладчик. Можно ли в таком случае на основе изучения дискуссий в Интернете и в медиа-коммуникациях сделать столь однозначные выводы – о том, растет градус протеста в обществе или падает, являются социальные дискуссии в Интернете более информативными или менее. Вероятно, эти дискуссии действительно более оппозиционны и агрессивны, нежели в официальных СМИ. Но что это дает нам для понимания динамики социальных процессов? Возникает общий вопрос – что, собственно, является объектом данного исследования? Что выступает единицей измерения? Вы говорите о лингвистике. Лингвистика оперирует грамматическими структурами.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Не только.

Медушевский А.Н.:

Но в основе доказательных и сопоставимых выводов лежит сравнение грамматических структур.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Лингвистика оперирует единицами языка и текста, которые и являются единицей измерения в моем исследовании. Я думаю, что этот материал позволяет делать вывод о социальном явлении.

Медушевский А.Н.:

Сопоставление текстов или их единиц ограничивает исследование нарративным методом. Последний, однако, не дает основы для когнитивной реконструкции смысла. Мое сомнение заключается как раз в том, в какой мере изучение текстов позволяет понять социальную реальность и динамику процессов. Ведь выводы доклада связаны именно с этим. Было бы важно сопоставить результаты текстологического исследования с социологическими данными о характере и структуре интернет-сообщества. Если предположить, что это по преимуществу молодые люди, то, возможно, они действительно не обладают глубинной исторической памятью, или история им не интересна для выводов о современных процессах. Но в таком случае – можно ли экстраполировать полученные данные на все общество? Известные результаты социологических опросов населения не подтверждают вывод об отсутствии исторической памяти, напротив, позволяют сделать вывод об активном обращении разных социальных групп к ней. Мои сомнения, следовательно, связаны не только с выводом, но и методом его получения: если мы будем градуировать информацию об исторической памяти и как-то ее классифицировать по отношению к социальным и политическим группам – получим менее однозначную картину. Если достижение политических целей – главный мотив создания интернет-текстов, то приходится признать селективный характер обращения к исторической памяти – исторические аргументы являются вторичными, они востребованы авторами лишь в той мере, в какой служат для доказательства правоты их позиции, – это не академическая дискуссия, где взвешиваются все аргументы. В одном блоге, как показал докладчик, консерваторы используют одни исторические стереотипы, либералы – другие, а левые – третьи, причем сами стереотипы легко меняются местами в зависимости от поворота дискуссии.

В целом, это очень интересное исследование на совершенно новом материале, которое ставит больше вопросов, чем дает ответов. Его, поэтому, безусловно, нужно продолжать. Но, видимо, следовало бы подумать о дальнейшей разработке методологии и даже терминологии.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Спасибо большое! Знаете, у меня вот какое сомнение… Я с большим удовольствием начала все это записывать, но, видимо, далее я в какой-то момент уловила то, что объединяет все Ваши вопросы. Дело в том, что Вы ставите под сомнение возможность изучать этот материал. Конечно, Вы, как принято в академической дискуссии, сначала похвалили и в конце похвалили. Вы сказали, что материал интересный. Однако характер Ваших вопросов таков, что он все время ставит под сомнение саму возможность строить какие-либо предположения на этом материале.

Медушевский А.Н.:

Нет, извините. Речь шла не об отказе от исследования данного круга материалов, но о том, что для этого недостаточно предложенных методов анализа. Я бы продолжил Вашу мысль, что нужен не только количественный подход, но и качественный. Вы об этом сказали. Но качественный подход, на мой взгляд, должен быть, скажем так, несколько глубже, если мы хотим получить доказательные и поддающиеся верификации выводы.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Соглашусь с Вами. Замечу только, что Вы не могли оценить глубину моего качественного подхода, потому что я ее не намеревалась показывать в этом докладе. Качественный анализ тоже вызывает большое количество вопросов и сложностей. Как и другие способы анализировать социальные медиа. Вы говорите о возрасте участников дискуссии. Но профили блогеров, которые часто содержат вымышленную информацию или не содержат никакой, и социологические опросы не могут дать однозначного ответа, все ли блогеры молодые люди и до какой степени молодым человеком является среднестатистический блогер. Деление записей и комментариев на профессиональные и непрофессиональные тоже проблематично. Для «Живого Журнала» характерна «википедичность» или даже «кухонность» знаний истории, ЖЖ авторы ссылаются друг на друга, на Интернет, приводят ссылки сомнительной академической ценности (типичные примеры из ЖЖ: «Я без понятия, что и как там именно было, но беглый осмотр инета предполагает что…»; «Я тоже не большой знаток вопроса, но...», «Вот цитата из польской статьи, с которой я, в принципе, согласен...»; «Да, и добавлю, вражда украинцев и поляков уходит глубже в историю, чем 43-й год. Читали “Тараса Бульбу”?»; «Возможно, вы правы. Я написал выше, что особо сильно вопросом не владею»; «Это утверждение читал в нескольких местах на Интернете, вот пример из Википедии»; «В этом помогут изыскания хоть и экстремального, но во многом внимательного интернет-блоггера...» Однако есть и другие блогеры. Например, Акунин, который хочет написать новую историю. Как воспринимать блог Акунина – как блог профессионала в историческом знании? И его интерпретации считать научно доказанными?

Это материал новый, как Вы верно отметили, чрезвычайно спорный, невероятно сложный. Не отказываясь от его изучения, я соглашусь с Вами, что его анализ необходимо углублять, уточнять методологию и терминологию. Далее. Вы говорите, что память бывает разной. И эта серия Ваших замечаний по поводу возможностей изучения памяти для меня, безусловно, важна.

Я не нахожу работы памяти в социальных медиа. Вы находите? И Вы не находите. Вы считаете, что это некие бессвязные, политизированные, идеологизированные реплики. Автор привлекает историческую ассоциацию для того, чтобы доказать свою правоту. Мне кажется, у нас нет здесь противоречий, потому что и я говорю о том, что это некие хаотичные выдергивания исторических ассоциаций для какой-то сиюминутной задачи. Другое дело, что это надо хорошо в статье прописать, раз возникают такого рода замечания.

Медушевский А.Н.:

Присоединяюсь к Вашим выводам относительно спорности категории «исторической памяти» и ее аналитических достоинств. Мы с трудом анализируем даже собственную индивидуальную память о прошлом, тем более трудно изучать ее в масштабах всего общества. Ключевая проблема – в соотношении так называемой «живой» и фиксированной памяти. Сама констатация проблемы подчеркивает, на мой взгляд, необходимость обращения к новым методам когнитивной истории. Они предлагают синтез традиционных методов исторического познания (теоретического источниковедения) и методов когнитивных наук, раскрывая логику как непосредственного, так и опосредованного информационного обмена. Это познание возможно через изучение интеллектуального продукта как реализованного выражения целенаправленной человеческой деятельности, представленной в том числе в интернет-медиа. Механическое накопление текстов не ведет поэтому к пониманию смысла процессов. Только раскрывая мотивацию создания соответствующих текстов, мы ближе подходим к пониманию смысла заложенной в них информации.

Краснов М.А.:

Вы имели в виду польскую революцию конца 80-х годов?

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Польскую «Солидарность». Это практически мертвый фрагмент новейшей памяти. Ее не помнят, ее не упоминают, она не употребляется.

Простаков С.:

Я только один пример знаю, когда польская революция упоминалась. В колонке Кашина по горячим событиям первой Болотной. Он рассказывает, что был с неким поляком на митинге 10 декабря, и он говорил Кашину, что это похоже на семь революций. Кашин спросил, про какие семь он говорит? И поляк сказал, что это семь моментов с 70-х по 80-е годы развития революции в Польше.

Паин Э.А.:

Это важнейший антропологический вопрос. То, что принято на Западе, может быть не принято здесь. Это вопрос о культурном контексте.

Краснов М.А.:

Вопрос, наверное, не к Вам. Я как раз с Вами согласен. Я ощущаю, что нет памяти. Но я для себя это называю по-другому – отсутствие чувства историчности. Потому что при оценке сегодняшних событий люди, на мой взгляд, не видят нечто такое, что этому предшествовало и что предопределило во многом это событие. Поэтому здесь как раз я с Вами согласен на интуитивном уровне. Еще раз скажу, что вопрос, наверное, не к Вам, но, может быть, Вы об этом думали. А каковы причины? Почему у нас так? И отсюда второй вопрос. Можно ли сравнить со странами, где такая историческая память присутствует, и в чем это там проявляется? Спасибо!

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Отсутствие чувства историчности. Каковы причины, задаете Вы вопрос. Я об этом очень много размышляю. У вас нет ощущения, что память о некоторых событиях давнего прошлого неким образом консолидирована? Скажем, Октябрьская революция. По-моему, мы хорошо были выучены, что там такое произошло и какая референтная группа относится к 17-му году.

Паин Э.А.:

Есть ощущение.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Есть. Но, в общем, тогда вы отвечаете сами на свой вопрос. Что касается новейшей истории, а когда и где происходила работа, подобная той, которая велась по воспитанию в нас правильного отношения к Октябрьской революции? Вот были газеты «Правда» и «Известия». Первая, вторая, третья и четвертая телевизионные программы в Москве, в других городах меньше, в деревне ни одной. Не было версий. Гегемонистская одна идеологически верная версия, и мы ее помним. Дальше происходит информационный взрыв. С одной стороны, прекрасно. С другой стороны, про события новейшей истории мы ничего не помним. «Бархатная революция»? Какая «революция роз»?

Простаков С.:

Я хочу привести пример вне сферы социальных сетей: из отечественных учебников истории. Сейчас историю России до конца XVIII века изучают по старому учебнику Рыбакова, который в свое время назывался «История СССР». Сейчас он без Маркса и Энгельса, но по нему продолжают учиться в школе, так же как в 70-е и 80-е. А все споры вокруг учебников истории возникают всегда вокруг истории XX века. То есть, по большому счету, один и тот же нарратив исторический в школе дают еще с советских времен, когда во времена Сталина легитимизировали имперскую русскую дореволюционную историю. И в своих основаниях рассказ о ней не изменился со сталинских времен. А споры начинаются от 17-го года и выше.

Медушевский А.Н.:

Сергей, почему? А Иван Грозный? Такая же точно дискуссия.

Паин Э.А.:

Коллеги, вообще говоря, мы затронули тему, на обсуждение которой нам не хватит несколько часов. Тут могут возникнуть споры, кто сформировал образ нашей истории, почему мы ее видим европоцентристски, а не азиатоцентристски. Это огромная тема.

Кржевов В.С.:

Сейчас были произнесены ключевые слова, которые только следует определить более четко. Мы должны говорить не о «памяти». Правильная постановка вопроса, на мой взгляд, – это «образы прошлого в массовом сознании». А вопрос, который мы обсуждаем, как мне представляется, это возможность использовать, скажем, Интернет как средство формирования представлений о том, что собой представляет массовое сознание. Представлений специалистов, ученых-исследователей. В докладе было сказано очень четко – и это один из моментов, который мне понравился: «если Интернет – это зеркало…» Вот это «если» нужно либо подтвердить, либо опровергнуть. Может ли это быть зеркалом массового сознания? И если да, то в какой мере это зеркало достоверно, в какой мере оно прямое, а не искажающее, и какую часть массового сознания мы можем при его помощи описать?

Теперь что касается истории. Тут на ум приходит старый знаменитый анекдот о том, как Василий Иванович Чапаев сдавал экзамен по истории. Его спросили, кто такой Наполеон. Он уверенно сказал, что «это жеребец из третьего эскадрона». На что Петька его поправил: «Эх, Василий Иванович, ну вот здесь ты и ошибся – его ведь в пятый эскадрон перевели». Вот, собственно, это напрямую относится к сути вопроса. Мы не можем говорить о достоверном историческом знании массового человека. Есть знание профессионалов, которое проверяемо, как было сказано. Эти знания могут рассматриваться как достоверные. А вот каким образом это профессиональное знание связано с массовым – это отдельная тема. Я сейчас ее касаться не буду, потому что это вопрос на десять дискуссий. Что меня смутило в этом действительно очень интересном докладе? Я не хочу, чтобы Вы это последнее утверждение считали только комплиментом – доклад вправду интересный. Это введение в проблему, и весьма ценное. И мы уже, собственно, отчасти об этом говорили: о неоднозначности терминов, которые не поддаются точной интерпретации, а это, в свою очередь, очень тесно связано с многозначностью оценок. Как пример – я даже не буду говорить о декабристах, есть еще более четкая иллюстрация – Ваш вопрос о том, как связаны национализм и Манежная площадь. Неизбежно сейчас же возникает очень важный вопрос об оценке национализма. Кто-то связывает с ним некие надежды и упования, а для кого-то это страшная угроза. Но тогда каким образом Вы это различие здесь можете учесть? Я хотел спросить: с Вашим контент-анализом, при всем многообразии лингвистических методов, которые вполне корректны, если их использовать в пределах своей применимости, каким все-таки образом можно произвести еще и оценочные селекции? Вот в том, что делал Эмиль Абрамович и его студенты, все-таки это есть. Выделенные ими четыре группы и более или менее четкие позиции каждой из них. Получалась какая-то репрезентация предпочтений этих групп, пусть очерченных очень контурно. Как это продолжить, как это усилить? Но, конечно, – я еще раз повторю эту мысль – в этих ситуациях нельзя говорить о действительном прошлом. Можно говорить лишь о том, каким образом «имена прошлого» используются для осмысления настоящего. И вот эта агрессивность… Я не думаю, что она, как здесь говорили, только замена практического действия. Скорее всего, это привычная для большинства наших соотечественников позиция: «Только наши идеи спасут Россию». Вопрос «спасения России» сейчас ключевой. Потому что все понимают, что мы переживаем серьезный кризис, все понимают, чем чревато сегодняшнее положение вещей. И все ищут ориентиры, пути к спасению – в том числе обращаясь к истории (к тому, что считают «историей»). И вот отсюда во многом, я думаю, вырастает агрессивность, потому что у нас всякий несогласный чуть ли не автоматически воспринимается как чужой, как враг, как представитель врага. Отсюда желание его нейтрализовать, а то и подавить. Это, в конце концов, в каком-то смысле традиция – устоявшаяся у очень многих наших людей. Что касается образов истории, здесь, на мой взгляд, не только учебники работают…

Вспомните хотя бы знаменитый эпизод из фильма Михаила Ромма – штурм Зимнего дворца… Ведь огромное число людей пребывали в уверенности, что революция именно так и совершалась… А затем – отлакированные «патриотические» фильмы о Великой Отечественной войне и еще целая серия так называемых «исторических» фильмов конца 40-х – начала 50-х… Все такого рода ресурсы и сейчас, как и раньше, в большинстве своем дают псевдоисторическое знание. Но мы-то знаем, что это все пропагандистские фальшивки. Такого рода примеров можно привести много. Но я бы вернулся к главному вопросу: каким образом Ваши лингвистические методы, в своей сфере вполне, на мой взгляд, корректные, позволяют решить самую важную задачу – формирования образа массмедиа или социальных медиа как некоего зеркала, которое тем или иным образом представляет массовое сознание? На мой взгляд, этот вопрос пока остается открытым.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Спасибо. Владимир Сергеевич, мне очень нравится про образы прошлого в массовом сознании. Ко всем вам вопрос: собственно, как мы судим о том, зеркалом ли общества являются социальные медиа? Мы говорим о том, что мы получили доступ к зафиксированной продукции устной спонтанной речи. С некоторыми оговорками, конечно. Можем ли мы говорить, что этот поток сознания – это хороший материал, на основании которого мы можем сказать, что это зеркало какой-то части нашего общества? Вот мы можем сказать, что это зеркало 51% общества или нет (я имею в виду уровень проникновения Интернета)?

Паин Э.А.:

Разумеется. Это вообще не вопрос. Я считаю, что это надуманный вопрос. Методы антропологов могут показаться странными для социологов. Каждый подход дает некую дополнительную возможность и, разумеется, что-то теряет. Я думаю, что нам и спорить об этом не надо, потому что тогда можно оспорить все.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Эмиль Абрамович, я испытываю неловкость, когда пишу вот так в общем, что социальные медиа являются зеркалом. Это надо доказать. Как? Интереснейшая проблема.

Паин Э.А.:

Галина Юрьевна, я думаю, что стоит определиться с тем, чего надо опасаться при исследовании Сети, а от чего можно абстрагироваться, и, не опасаясь, продолжать исследование.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Многозначности терминов и оценок. Этого надо опасаться. Это надо изъять.

Кржевов В.С.:

Я бы не сказал, что это надо изъять. Скорее, к этому надо относиться методически скрупулезно – с тем, чтобы по возможности снять возникающие здесь неточности и недоразумения. Можно я продолжу? Вы сказали, что есть поток массового сознания. Вот его и нужно первоначально анализировать именно как поток, стараясь затем выловить из него нечто устойчивое.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

А Вам не показалось, что это ровно этот подход? Более того, это картографирование этого потока.

Кржевов В.С.:

Для того чтобы быть здесь более уверенным, нужно эти исследования продолжать. А потом выявленные островки устойчивости, повторяемости в этом потоке попробовать классифицировать. Собственно, точно так же социальные психологи работают.

Вендина О.И.:

Мои впечатления близки к впечатлениям Андрея Николаевича. Мне тоже показалось, что мы не столько говорили о сетевой версии прошлого, сколько о технологии использования образов прошлого в пропагандистских целях. Мне кажется, что убедительно продемонстрировано, как самые современные средства могут успешно использоваться для продвижения и самых современных, и самых архаичных взглядов. Я разделяю многие уже прозвучавшие высказывания. Остановлюсь на том, о чем, мне кажется, еще не говорили.

Как ни забавно это звучит, но у меня во время доклада сначала возникло желание защитить Кастельса, потом возникло желание защитить Андрея Николаевича, а в конце концов – защитить русский народ. Конечно, в метафорическом смысле. Мне представляется, что мысль об отсутствии у российского общества исторической памяти приобрела опасные черты растиражированного штампа. Я тут же вспоминаю такие высказывания, как «мы живем, под собою не чуя страны», «история – жертва географии», «аспатиальность (внепространственность) российского сознания», которые воспроизводятся некритически. Такое ощущение, что у русского народа вообще нет никакого чувства: ни чувство пространства, ни чувства истории, ни чувства современности. И совершенно непонятно, как мы живем при этом. И почему, вообще, что-то позитивное все-таки происходит? Я бы не торопилась с выводами об отсутствии исторической памяти. Мне более симпатична точка зрения, высказанная в свое время Юрием Левадой, что за забвением истории стоит не беспамятность, а исключение себя из сферы коллективного действия, ускользание от ответственности за происходящее и за не оправдавшиеся надежды.

Я хотела бы вернуться еще раз к тезису Андрея Николаевича о разных формах памяти. Нельзя сбрасывать со счетов наличие у людей культурного багажа. Говоря об интернет-сообществах как полубессознательных, Вы нивелируете этот фактор. Конечно, коллективное бессознательное присутствует как фон дискуссий, но там есть и экспертное знание. Конечно, эксперт – это не только глубокий знаток проблем, но и человек со своим персональным опытом, имеющий не только умозрительные, но и конкретные знания. Дискуссии возникают не вокруг химер, а вокруг экспертных точек зрения. Их корректность и правомерность – это другой вопрос. Химеры порождают лишь столь же химерическую ругань.

И последняя маленькая ремарка относительно ругани и понятия солидарности, предложенного Кастельсом. Может ли солидарность вырасти из брани? По-моему, замечательно может. Такое количество семей, которые солидарны и бранятся с утра до ночи. Это создает некое освежающее начало, которое подогревает взаимный интерес. Ругань не только позволяет подменять реальное действие высказыванием, но и решать задачи коллективного существования, движения навстречу друг другу.

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Большое спасибо, Ольга Ивановна! Здесь три очень важных вопроса, и прежде всего я бы хотела адресовать первый Чаадаеву, потому что я подчеркнула, что это не моя точка зрения…

Вендина О.И.:

Может, и это надо подвергнуть сомнению?

Никипорец-Такигава Г.Ю.:

Я не ставлю перед собой такую задачу, потому что, видите ли, если ставить перед собой в исследовании все задачи… Я просто должна упомянуть о том, что это не новая и не оригинальная идея… Второе Ваше соображение касается экспертной точки зрения, вокруг которой разворачивается дискуссия. Экспертная ли точка зрения является толчком для интересной ветви дискуссии? Не всегда так. Иногда это, например, брань. По поводу брани я упомянула определенную теорию Кастельса. Он сказал, что та солидарность, которая приводит к функциональной мобилизации, выстраивается на основании ненависти к одному определенному врагу – к человеку или какому-нибудь несправедливому действию… Но в дискуссиях в социальных сетях я нахожу другой гнев. Тот, о котором Вы говорите: «бранятся друг с другом с утра до ночи», семья, любящие люди, которые постоянно бранятся, но это тоже солидарность. Кастельс об этом не говорит. Если Вы мне предлагаете подумать в этом ключе, что, может быть, вот такая брань по отношению друг к другу, она солидаризирует их все равно как людей, которые постоянно возвращаются в одни и те же дискуссионные ветки, я сразу могу предположить, что такое бывает. Но в материале, который я вам сегодня показала, это был довольно случайный диалог случайных людей. Они пришли почитать о прошедшем марше, видимо, загуглив, точнее «заяндексив» его по ключевому слову, высказали много-много нелицеприятного по отношению друг к другу, но вряд ли они вернутся друг к другу еще раз.

Еще был интересный вопрос у Вас, Владимир Сергеевич. Вот ребята развели сообщества на основе качественного анализа. Как я предполагаю это сделать? Безусловно, мне тоже интересна личность. И нация пользователей социальных медиа, и каждый отдельный пользователь. Посмотреть на общее отношение социальных медиа к какой-то теме относительно центрального дискурса, например прессы, – хотелось бы для ближайшей статьи на этом сосредоточиться. Хотя бы это сделать, потому что Вы верно говорите, что я должна все время повторять свои исследования.

Паин Э.А.:

Разрешите мне. Единственная преференция ведущего – выступить последним. Я, конечно же, не подвожу итог, потому что это невозможно. Есть разные точки зрения. Я высказываю свою точку зрения. У нас здесь не защита диссертации, поэтому не надо отстаивать свой каждый тезис. И здесь уж точно никто ни на кого не нападает и никто ни от кого Россию не защищает. Мы пытаемся разобраться в антропологических основаниях неких комплексных проблем. Ваша тема в этом смысле замечательная. Здесь есть объект – социальные медиа. Они недавно стали предметом научного изучения, и было бы жесточайшим грехом вдруг от него отказаться только на том основании, что методы его исследования имеют целый ряд ограничений. Я уже говорил много раз, что это не социология. Мы не можем задать интересующий нас вопрос. Мы можем пользоваться только теми словами, которые есть в этом дискурсе. Разумеется, в этом есть ограничение по сравнению с социологическими опросами, но зато есть и целый ряд преимуществ. Мы исследуем устойчивые сообщества, видим их реальные связи и их самоописание. Это то, что всегда очень ценно. Мне кажется, нет смысла даже обсуждать вопрос о возможности использовать исследование социальных медиа как зеркала общества. На мой взгляд, было бы интересно все-таки объяснить, в чем социальная и политическая природа различий между социальными и мейнстрим медиа. Например, у российских социальных медиа есть некие преимущества, поскольку некоторые идеологические группы, выступающие здесь, пока не допущены в мейнстрим медиа. Таким образом, эти два типа меди не равноправны. Если социальные медиа пассивны по отношению к массовым, то внутри социальных медиа опережающими являются оппозиционные группы. Они здесь задают тон. Хотя нахлынувшая сюда масса пользователей в последние годы нивелирует эти различия, которые поначалу весьма заметно проявлялись. Поэтому сегодня нет особой «нации Интернета», отличающейся от «нации телевизора». Галина Юрьевна, Вы, будучи лингвистом, специалистом по массмедиа, взялись описывать культуру, культурные образы. И тут есть свои ограничения. На мой взгляд, этот материал не дает возможностей для таких обобщающих выводов об исторической памяти целой страны. Я уже говорил, что если Вы поставите вопрос более узко, например, как его ставит социолог: «Чем вы гордитесь?», то может оказаться, что значение истории в России выше, чем в других странах. Возможно, в нашем обществе весьма узкое представление об истории, потому что это в основном история Великой Отечественной войны, но говорить о том, что история не имеет значения, все же некорректно. Другое дело, что образы истории будут разные в разных идеологических группах. Именно поэтому нельзя говорить, что у нас нет дебатов об истории. Сколько было споров, например, по поводу Февральской революции. Для либералов это безусловная ценность. Левые дают этому событию негативную оценку. Так что дебаты были, и, скорее всего, еще будут. Единственное, чего нет в России, – это общего представления об истории. Оно разное у разных идеологических и этнических групп.

У России нет единой национальной истории, потому что нет нации. Отсюда чрезвычайно высокая дробность исторических дискурсов. Абсолютно нет общих скреп кроме общей ненависти. Россия все еще не перестала быть империей, в ней не сформировалась единая политическая гражданская нация. В этих условиях происходит борьба образов истории. Вот такая моя версия. Ну, все, коллеги, если больше никто не хочет высказаться, мы заканчиваем наш семинар. Хочу всем сказать огромное спасибо! Столько материалов и пищи для размышлений. Для меня это было бы очень важно. Галина Юрьевна, еще раз говорю, я возлагаю надежды на Вашу статью.

 




Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика