Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дискуссии

Власть и конституции в России. XX – XXI вв.

09.01.2014
Конституциональная история России насчитывает более ста лет. Недавно отмечалось двадцатилетие действующей Конституции, что стало поводом для новых споров о ее слабых и сильных сторонах. Как же отразились изменения политической системы России в зеркале шести ее Конституций? Власть или закон определяет политику в нашей стране? В чем причины неудач двух исторических попыток прорыва к демократическому обществу и правовому государству: 1917 год и перестройка? Какие уроки можно извлечь из этого опыта? Какие проблемы встают в этой связи после контрреформ «нулевых годов»? Как проявили себя власть и общество перед испытаниями кризиса? И возможна ли перестройка-2? Эти вопросы стали предметом обсуждения на Круглом столе в Фонде «Либеральная миссия». В рамках дискуссии была представлена книга политолога Виктора Шейниса «Власть и закон. Политика и конституции в России в ХХ – ХХI веках». Автор книги выступил с докладом, а оппонировали ему Михаил Краснов, Андрей Медушевский, Никита Соколов. Вел Круглый стол вице-президент Фонда «Либеральная миссия» Игорь Клямкин.

Игорь КЛЯМКИН:

Добрый вечер, коллеги.  Сегодня повод для встречи нам предоставил Виктор Леонидович Шейнис – буквально на днях вышла его книга об истории российского конституционализма, с чем я его с удовольствием поздравляю.  Учитывая, однако, что, кроме трех человек, согласившихся выступить в роли оппонентов, книгу эту никто из присутствующих не читал, мы попросили Виктора Леонидовича выступить с вводным докладом и представить ее основные идеи.

Тема предстоящего обсуждения, как и некоторых предыдущих, находится на пересечении  нескольких направлений нашей работы – я имею в виду деятельность «Либеральной миссии».  Одно из них касается природы и особенностей русского права как такового – в том числе, конституционного. Мы эту работу начали давно,  будем продолжать ее и в дальнейшем.  А второе направление связано с действующей Конституцией, к 20-летию которой мы приурочили и выход книги Виктора Леонидовича, и нашу сегодняшнюю встречу. Оно тоже для нас не новое, вопросы, касающиеся конституционной реформы, обсуждались в этом зале неоднократно. Особенность же текущей ситуации в том, что все громче звучат призывы изменить Основной Закон не ради демонтажа персоналистской системы власти, а ради укрепления этой системы и даже ее идеологизации.  А предпринятое объединение судов (с внесением соответствующих поправок в Конституцию) свидетельствует о том, что вектор изменений совсем не тот, каким он нам видится. Вектор, можно сказать, прямо противоположный. И, как реакция на эту новую ситуацию, в либеральной среде стали раздаваться голоса, призывающие не лить воду на мельницу традиционалистов, выдвигая идею конституционной реформы, а отстаивать существующий Основной Закон, оберегать его от порчи. Думаю, что здесь есть, что обсудить, и надеюсь, что этого вопроса мы в ходе дискуссии коснемся.

А теперь я предоставляю слово Виктору Шейнису. После него выступят три оппонента, которые имели возможность посмотреть его книгу, - Михаил Александрович Краснов, Андрей Николаевич Медушевский и Никита Павлович Соколов. А потом – все желающие.

 

Виктор ШЕЙНИС (главный научный сотрудник ИМЭМО РАН):

«В России издавна не власть подстраивают под Конституцию, а Конституцию меняют для удобства власти»

Уважаемые друзья, я очень рад возможности сегодня в столь уважаемом собрании представить мою книгу. Разумеется, трудно за короткое время сказать о содержании большого тома. Я постараюсь выделить то, что для меня главное.

Это книга о конституционной истории России. Она насчитывает чуть больше ста лет. Или даже двухсот лет, если учитывать также проекты, которые выдвигались еще в ХVIII веке на инициативной основе или по повелению властвующих лиц. Книга – о шести конституциях России и Советского Союза. Но не только. Также об историческом контексте, в котором эти конституции готовились, объявлялись и заменялись, о перепадах конституционного процесса, в котором появлялись эти конституции. В них отразилась политическая история страны. Вне этого контекста анализировать конституции, сменявшие друг друга, совершенно бессмысленно.

Главный вывод книги заключается в том, что каждая конституция предельно зависела от текущей политической и идеологической конъюнктуры, а политическая система никогда не зависела от юридических установлений. Независимость власти от норм провозглашенной конституции – это инвариант российского конституционализма на протяжении всей его истории. В континууме «власть – закон» всегда первичным и определяющим была власть. Исходя из разных соображений, под давлением или по произвольному выбору власть вводила или изменяла конституцию. Но ни одна конституция не ограничивала власть, когда та действовала в нарушение конституционных норм.

Главным назначением конституций, как бы ни менялись их создатели (а подчас вне их намерений), было представлять своим гражданам, городу и миру политическую систему в виде, не совпадающем с реальностью  (а нередко имевшем с нею мало общего). Доминирование государства, властных институтов над человеком существовало задолго до всех конституционных проектов и длилось на протяжении всей нашей конституционной истории. Пожалуй, некоторым исключением, и то лишь частичным, можно считать «Конституцию Николая II» – Основные законы 1906 года. При всей ограниченности октроированного царем документа он представлял сдвиг в государственном устройстве России, вполне сопоставимый по значению с Великими реформами 1860-х – 1870-х годов. Но и здесь конституционные права граждан и тех институтов, которые вводились этими законами, были ограничены самим законом, а сверх того 87-й статьей, которая позволяла власти действовать в обход Конституции.

После Октябрьского переворота и разгона Учредительного собрания в конституционном развитии России наступил глубокий провал, растянувшийся на большую часть XX века. Советские конституции отличались не только номинальным характером правовых гарантий, но и агрессивной заостренностью по отношению к так называемому буржуазному праву. Россия и СССР были выведены из мейнстрима европейского конституционного развития. В советской концепции мораль – классовая, а право – часть, и даже не главная, политической надстройки.

Все послереволюционные конституции носили название советских. Замещение советами парламентаризма и разделения властей было объявлено достоинством конституционного строя. Но как форма плохо организованного, хаотического демократизма Советы просуществовали очень короткое время. Сначала они были орудием подрыва власти Временного правительства, а после большевистского переворота, осуществленного от их имени и получившего  поддержку зыбкого в них большинства, они временно получили толику власти в центре и в ряде областей России. Уже летом 1918 года, едва успев одобрить первую Конституцию, названную советской, они были навсегда удалены с исторической сцены как органы власти.

Формулы первой Конституции РСФСР 1918 года нельзя рассматривать в отрыве от террора устрашения, направленного не только против «эксплуататорских классов». То было, как справедливо отмечал С. Алексеев, «право власти, совмещенное с правом войны».

Главной составной частью  Конституции СССР 1924 года номинально был Договор об образовании СССР. В ней не были закреплены ни нэп, ни  права граждан. Но зато были тщательно расписаны статус и полномочия ОГПУ – суперструктуры, совмещавшей надзорные, сыскные, карательные и разведывательные функции.

В Конституции 1936 года впервые последовательно и в логически связном виде описывалось формальное устройство государства и был объявлен передовой для своего времени свод гражданских прав. Но между утверждением этой Конституции и первыми всеобщими выборами расположился пик Большого террора. Велеречивый текст Конституции СССР 1977 года  (и производной от нее Конституции РСФСР 1978 года) существовал в отрыве от  подавления свободной мысли и слова, бесстыдного государственного антисемитизма, поддержки международного терроризма и интервенционистской «доктрины Брежнева».

   Началу глубоким политическим и конституционным переменам положила перестройка. Решающее значение имел не столько  процесс правки конституционного текста, сколько демонтаж несущих конструкций тоталитарной диктатуры: механизма политических репрессий,  усовершенствованного при Андропове, кумире нынешних реставраторов, изоляции общества от внешнего мира, государственной идеологии и цензуры и режима так называемого демократического централизма в партии. Таковы  были основы реально  существовавшего политического порядка, который назывался, с позволения сказать, конституционным.

В 1990 году на политическую арену вышел российский фактор в виде Съезда народных депутатов России, избранного на альтернативных выборах, и учрежденного им института президентства, которое стало тараном по отношению к советской политической системе. Перипетии конституционного процесса в России в 1990 – 1993 годах – один из главных сюжетов книги.

О Конституции 1993 года сегодня говорится много  хорошего и плохого. Раздаются и дифирамбы, и критика, во многом справедливая. Но нет, на мой взгляд, достаточно развернутого и убедительного ответа на вопрос, почему на волне демократической антитоталитарной революции, при прямом участии и с одобрения подавляющего большинства политиков, исповедовавших демократические убеждения, была принята именно такая конституция, а не с более сбалансированной системой власти. Я пытался подойти к ответу на этот вопрос.

Отмечу сейчас в этой связи только следующее обстоятельство. К сожалению, конституция, которую должен был принять Съезд народных депутатов России, этим съездом, при раздиравших его противоречиях, не могла  быть принята ни в каком варианте. Было несколько вариантов, в том числе вариант, подготовленный Конституционной комиссией съезда, которая стремилась создать текст, приемлемый для большинства депутатов. Уступки приверженцам советского строя, аграрным баронам, директорам государственных предприятий, «суверенизаторам» из национальных республик были, на мой взгляд, чрезмерны. Проект  претерпел целый ряд изменений, которые по сравнению с первоначальными его вариантами были не к лучшему, но, тем не менее, на съезде не оказалось возможным сложить требуемое квалифицированное большинство в 2/3 голосов за утверждение  варианта Конституционной комиссии, рисовавшего более сбалансированную политическую систему, чем та, которую мы получили.

Накалявшиеся противоречия социально-экономического развития и обострявшаяся борьба за власть привели к политическому и конституционному кризису, который завершился взрывом и утверждением Конституции 1993 года – «Конституции победителя», со всеми ее достоинствами и недостатками.

  Это была не первая попытка совершить в России прорыв к демократическому обществу и правовому государству европейского типа. Когда-то Ключевский написал, что в каждом столетии мы отстаем от мира, – подразумевалось европейское человечество, – на сутки. Впервые в ХХ веке возможность преодолеть это отставание возникла в феврале 1917 года. Сейчас по дням и часам можно проследить, как ход событий вел русскую революцию от февраля к октябрю – к катастрофе. По причине непонимания грозных вызовов разбушевавшейся социальной стихии, пониженного чувства ответственности и стратегической беспомощности политической элиты России, чьи представители оказались у рычагов власти, которой они долго и безуспешно домогались в борьбе с двором и царской бюрократией. В час смертельной опасности они не предприняли те шаги, которые, по крайней мере, с позиции сегодняшнего дня, кажутся и спасительными, и очевидными: выход из войны без расчета на плоды проблематичной победы; признание и легализация «черного передела»; форсирование выборов в Учредительное собрание и легитимация новой власти.

Война, в которую безответственные авантюристы, близкие к короне, склонили слабого царя, и которая не имела никакого отношения к национальным интересам России, была питательной и воспитательной средой для переворота. Шанс, который был перспективен до войны и приоткрылся в начале 1917 года, был утрачен почти на весь ХХ век. Хорошо известно, что произошло потом: с выборами, парламентаризмом и конституционным строем;  с миллионами  граждан, выброшенных с родины; с дореволюционной интеллигенцией и новыми ее поколениями, наструганными победившей властью; с большинством крестьян, «ликвидированных как класс»; да и со всем населением страны, познавшим «второе издание крепостничества».

 Вторая возможность для России стать вполне нормальной страной возникла в годы перестройки и постперестройки. Это, конечно, была другая страна – индустриальная, городская, образованная, с  мощными научными центрами и накопленным интеллектуальным капиталом. Хотя общество (или, точнее, общественность) было политически менее зрелым, чем в начале века. Страна с ракетами и атомными бомбами и с непролазными дорогами  и уборными на дворе на большей части своей территории…

Вторая попытка прорыва тоже не удалась. Ползучая реставрация авторитарного режима началась еще на закате эпохи Ельцина. Тому есть много объяснений - и справедливых, и не очень. Мне приходилось участвовать в разного рода дискуссиях о 90-х годах. За 90-ми годами закрепилось представление как о лихих, жестоких годах, в которых, собственно говоря, и были заложены предпосылки доминирующего сегодня режима. Это правда, но это не вся правда, ибо в 90-е годы было много другого. Я бы здесь сослался на очень точную, на мой взгляд, хотя и не разделяемую многими, мысль профессора Оболонского, который написал, что 90-е годы были лучшими, наиболее достойными годами, прожитыми нашим обществом в XX веке. Я бы только внес небольшое уточнение. Не просто 90-е годы, а период с 1985 по 1993 год.

Но даже если брать 90-е годы целиком, то необходимо сказать, что  именно на них приходится ряд достижений перестройки и постперестройки и в экономике, и в политике, и в социальных отношениях. А затем социальный и политический активизм большой части общества сменился апатией и покорностью. Происходила деградация гражданской и культурной жизни. Шло политическое и моральное разложение значительной части перестроечного актива, соблазненного службой в государственных учреждениях. В них пришла и новая генерация бюрократов с соответствующими ценностями и представлениями. Все это качественно меняло состояние общества и расширяло возможности набиравшего силу государства. Вместо разделения властей утверждалась пресловутая «вертикаль». Вместо конкурентной системы – монополия в экономике и политике. Парламент, суд, партии сменились симулякрами.

Возникает вопрос, который меня тревожит с  давних времен: почему  демократы, почему  демократическая интеллигенция, почему те силы, которые организовывали многолюдные митинги под лозунгами «Свободу Литве!»,  «Долой ГКЧП!» и другими в том же духе, сошли с политической сцены? Почему люди, приходившие на эти митинги, изменились? Почему демократы поддержали Конституцию, которая поспособствовала утверждению единовластия президента?

Об этом довольно много сказано в книге. Я не буду это пересказывать. Отмечу только одно обстоятельство. Есть, на мой взгляд, очень точная мысль Дарендорфа, которую развивает Адам Михник, – мысль о том, что переход к даже более высокому строю стоит дорого. Что не кто иной, как общество, должно заплатить свою цену за этот переход – приходится «брести через долину слез: чтобы стало лучше, сначала должно быть хуже».  Но все дело в том, что цена, которую вынуждено платить общество, может быть большей или меньшей. Ситуация может становиться существенно хуже или не очень существенно. Болезненные рыночные реформы в обществе, приученном жить при государственном социализме, резко обострили социальные противоречия. Советскую экономику по многим причинам реформировать было труднее, чем экономику в странах Восточной Европы. 

Это, с одной стороны, отбросило едва ли не большинство прежних сторонников реформы и демократии в лагерь их противников – реставраторов, а с другой стороны, подвигло многих демократов к поддержке Конституции, дефекты которой они более или менее сознавали. В сильной  президентской власти, в укреплении  позиций Ельцина как носителя этой власти они видели способ защитить государство от распада (перед глазами был пример СССР), а общество – от гражданской войны и реставрации.

Сегодня можно дискутировать, правилен или опрометчив был этот выбор. Но нельзя абстрагироваться от различия посткоммунистического развития  в России и в странах Восточной Европы. Там  не прорезались силы, которые ориентировались бы на реванш, на восстановление прежнего режима. Вчерашние коммунисты довольно быстро превращались в социал-демократов. Возникал строй, при котором сохранялась политическая конкуренция, и смена власти не грозила катастрофой, возвратом к прошлому. В отличие, например, от ГКЧП, который попытался вернуть  страну к прежним порядкам. Совершенно очевидно, что победа ГКЧП была бы резким поворотом назад. Точно так же в 1993 году мятеж на улицах Москвы, в котором, по-видимому, участвовало немало  добросовестно заблуждавшихся людей, тем не менее,  возглавлен был черными реакционными силами. 

Точно так же и в 1996 году стоял выбор: голосовать за Ельцина, качества которого   как политика уже были очевидны, или открыть дорогу его главному конкуренту – третьеразрядному  аппаратчику, который, как заезженная пластинка, только и твердил об ограбленном народе и заслугах  Сталина. А в нулевые годы мировой рынок дал новой власти то, чего не было ни у Ельцина, ни у Горбачева, – нефтяную ренту, доходы, которые позволили заключить с населением неформальный социальный контракт: стабильность и повышение жизненного уровня в обмен на неучастие в политике.                           

Итак, две попытки выхода на историческую магистраль, предпринятые Россией в ХХ веке, не удались. Возможна ли третья?

В 90-х годах общество и демократы выбрали тот вариант, который в конечном счете привел к тому, что мы имеем сейчас. Расхожее мнение –  время Путина коренится в 90-х годах, вытекает из них. Это справедливо, но тривиально: каждое время в том или ином качестве вытекает из предшествующего и несет на себе его следы. Но за этим утверждением  стоит качественное различие двух периодов постсоветской истории России. В странах, вставших на путь демократического транзита, все основные силы признали необходимость разрыва с прошлым, а силы, стремившиеся вернуть вчерашний день, были отброшены на периферию политической жизни. В России в переломные годы набирали силу предельно неприглядные реваншисты: гэкачеписты в 1991-м, национал-державники, сплотившиеся вокруг руководства Верховного Совета (и сделавшие его своим орудием) –  в 1993-м, национал-коммунистический блок –  в 1996 году. Я полагаю, что и первые, и вторые, и третьи несли угрозу монополии худшей, чем та, от которой мы уходили, и, вероятно, даже той, к которой пришли.

Верна ли такая оценка – вопрос дискуссионный. Но демократические конституционалисты того времени были озабочены вовсе не тем, чтобы удовлетворить властолюбие доставшегося им лидера. Это не более чем злонамеренный миф. В сильной президентской власти они видели единственный действенный инструмент, способный защитить Россию от распада и сохранить демократические завоевания перестройки. Отсюда – их участие в создании и принятии Конституции 1993 года. Но воскресили они, вопреки собственным представлениям и устремлениям, структуру власти, которая схожа с Основными законами начала века.

Круг замкнулся. Разница заключалась лишь в том, что Конституция Николая II в 1906 году была неуверенным, сдерживаемым консерваторами шагом вперед, а принятие Конституции 1993 года по отношению к замаху демократической революции 1980-х – 1990-х годов было шагом назад. В нулевые годы в политике и в других областях общественной жизни Россия оказалась отброшенной на раннеперестроечные или даже доперестроечные рубежи. В странах Восточной Европы и Балтии утверждался современный демократический полицентризм. Его достоверность и устойчивость проверялись на свободных, конкурентных выборах. Оппозиция имеет – и реализует – возможность прийти к власти. Даже на Украине.

В России после 1993 года стала складываться система, при которой на выборах власть побеждает всегда, а правила их проведения постоянно меняются в ее интересах. Но не потому, что такова Конституция. Под ее покровом набирала темп реставрация авторитаризма в форме персоналистского режима. В основе этого процесса лежали не статьи и параграфы Конституции (она противоречива), а возрождение до боли знакомой политической системы, порывавшей с демократическими конституционными нормами, огораживавшей себя антиконституционным законодательством и поставившей себе на службу репрессивную практику управления, которая к этой Конституции отношения не имеет.

 В 90-х годах эта политическая система еще проходила свои исторические развилки. Вектор, заданный импульсами перестройки и постперестройки, еще не был решительно перенаправлен. При всех монархических замашках  «царя Бориса» у него были выстраданные ограничители, запреты. Еще функционировали противовесы: в Думе, в судебной системе, в СМИ, в регионах. Этим нулевые годы отличаются от 90-х, заметим, при одной и той же Конституции. Ибо существующая власть не ею утверждается. Характерно, что в годы тандема реальная власть находилась не там, где ей надлежало быть по Конституции, и это все знали. Своими конституционными полномочиями вразрез с волей «национального лидера» сменщик на президентском посту не смог бы воспользоваться, даже если бы захотел, потому что был обставлен неконституционными, но действенными механизмами власти реальной.

У нас не власть подстраивают под Конституцию, а Конституцию меняют для удобства власти. Символично в этом отношении сопоставление первых поправок к нашей Конституции и к американской. У нас – увеличение в полтора раза срока, в течение которого главный носитель власти освобождается даже от  контроля единственного института, перед которым он должен представать хотя бы номинально при нынешних условиях, – всенародных выборов. У них – усиление узды, налагаемой на власть: «Конгресс  не должен издавать законов», посягающих на права граждан.

  По критериям середины (но не конца) XX века Россия поднялась на высокую ступень экономического роста. Но даже в экономическом отношении она остается не модернизированной, отсталой страной, чья зависимость от процессов в мировом хозяйстве намного больше, чем ее способность влиять на эти процессы. Относительное благосостояние значительной части населения и выполнение неформального социального контракта между властью и обществом – политическая лояльность в обмен на более или менее стабильное существование и чуть-чуть повышающийся жизненный уровень населения подвергнутся жестокому испытанию, если  рухнут цены на энергоносители на мировом рынке. Ведь даже при относительно благоприятной конъюнктуре мы получили несводимый бюджет, при наметившемся восстановлении мировой экономики – падение темпов экономического роста, инвестиций, притока капиталов из-за рубежа.  Не  разверзнется ли тогда та пропасть, которую мы старались обходить на протяжении последнего времени? А сверх того накапливаются разнообразные социальные и национальные противоречия. Усиливается отток капитала. Страну покидают люди, в креативной деятельности которых она всего более заинтересована. Налицо признаки нарастающего системного кризиса.

В заключение я хочу поставить ряд вопросов, которые являются, на мой взгляд, открытыми и на которые еще предстоит поискать ответы.

1.                     Где та критическая точка, за которой страна отказывается жить с нерешенными проблемами? Иначе говоря, сколько времени остается у власти и у общества до наступления переломного момента? До того момента, когда нынешняя власть не сможет контролировать те национальные, социальные и другие процессы, которые происходят в обществе?

2.                    В какой форме – взрывной или эволюционной вероятнее станет происходить снятие накапливающегося «горючего материала»?

3.                    Сможет ли правящая группировка выделить из себя или относительно мирно уступить место группе реформаторов, которые способны инициировать начало перемен? То есть насколько вероятен переход к некоему подобию перестройки-2?

4.                    Сможет ли российское общество – подвергающееся нарастающей поляризации, в значительной части деморализованное, зомбированное, утратившее вкус и способность к организованному действию, – предстать в ином качестве? Найдет ли оно в себе силы, способные возглавить и организовать процесс демократических перемен? Начать и довести до точки невозврата демонтаж механизмов существующего режима, заместить властную вертикаль правовой и демократической системой?

Я приглашаю моих коллег по мере возможности подойти к ответам на эти вопросы. Если не сегодня, то в процессе дальнейших размышлений, обсуждений, которые далеко не закончатся сегодняшним днем. Спасибо!

 

Игорь КЛЯМКИН:

Спасибо, Виктор Леонидович. Не уверен, что на такие вопросы относительно будущего и сроков его прихода можно дать ответы. Точнее, ответить-то можно, но обосновать вряд ли. Но если будут желающие на призыв Виктора Леонидовича откликнуться, я, разумеется,  препятствовать не стану. В его докладе много внимания  уделено политическому контексту, связанному с Конституцией, обстоятельствами ее принятия, ее действием либо бездействием.  Однако при обсуждении, когда оно начнется, я просил бы все же не очень в этот контекст погружаться. Можно, конечно, еще раз поговорить о 90-х годах, о том, проклятые они или «лучшие в истории». Но я опасаюсь, что, начав эту тему обсуждать, мы из нее не выберемся, блуждая по кругам   многократно проговоренного. Наша основная тема сегодня, заданная книгой Виктора Леонидовича,  – прошлое, настоящее и возможное будущее российского конституционализма, и хотелось бы, чтобы именно она определила содержание дискуссии. 

Если  не возражаете, то прежде чем вы сможете задать свои вопросы докладчику, я предоставлю слово оппонентам. С тем, чтобы вопросы потом можно было задать и им. Нет возражений? Пожалуйста, Михаил Александрович.

 

Михаил КРАСНОВ (профессор НИУ ВШЭ):

«Правовое государство всегда демократическое, а демократическое – не всегда правовое»

Я пока один из немногих, кто пусть и не всю книгу прочитал, но значительную ее часть. Во всяком случае, главу 8 «Конституция 1993 года. Путь и итог», а также эпилог. Получил я книгу буквально накануне отъезда в Тамбов на конференцию. И в поезде сосед по купе заметил: «Так приятно, когда люди читают еще толстые книги, а не гаджеты».

Действительно, книга толстая, тяжелая. И, надо сказать, она мне скрасила и две бессонные ночи в поезде, и два вечера в гостинице. Ее читаешь как роман. Говорю не потому, что люблю Виктора Леонидовича. Книга действительно жутко интересная. Тем более что многих вещей я просто не знал. И зря меня Шейнис назвал экспертом команды Ельцина. Не был я в начале 90-х экспертом его команды. Пожалуй, стал им только с мая 1993-го.

Хочу отметить интересное совпадение: одновременно вышла книга Олега Германовича Румянцева фактически о том же. Она называется «Конституция 1993 года. История явления». Я пока успел ее только полистать, но мне показалось, что его и Шейниса оценки немного расходятся, что, наверное, естественно.

Так вот, книга Виктора Леонидовича хороша тем, что это не только летопись, причем не просто очевидца, а активного участника событий. Она еще дает и массу материала для теории конституционного права, которая помогает объяснить, как, при каких условиях, почему и когда создаются конституции. Этим книга для меня, но, думаю, что и для политиков, ценна прежде всего.

Однако начну с того, что показалось не очень понятным и вызывало даже некоторое возражение. Вот автор пишет, что с мыслью о необходимости срочно заняться разработкой новой Конституции были согласны все политические силы, представленные на Съезде народных депутатов России. А коммунисты? Им-то что надо было отстаивать в этой новой Конституции? Почему их не устраивала Конституция 1978 года? И почему тогда при «всеобщем понимании необходимости» Конституционная комиссия все время собиралась на грани кворума? Почему вообще, по словам В. Шейниса, история создания Конституции – это история противодействия ее принятию?

Вот после победы над ГКЧП новую конституцию точно надо было создавать: коренным образом изменилось, по Лассалю, фактическое отношение силы. Но тогда, по идее, надо было всем уйти: и президенту в отставку, и Съезду народных депутатов самораспуститься. И созвать Учредительное собрание. Впрочем, с позиций сегодняшнего времени не очень понятно, с какими мировоззренческими позициями собрались бы его члены, и что бы вообще получилось из этого собрания.

А теперь хотел бы попытаться дать ответы на вопросы, которые поставлены в приглашении к нашему обсуждению. В частности, о причинах неудачи двух попыток прорыва – 1917 года и перестройки. Первая причина, мне кажется, состоит в игнорировании проблемы мировоззренческой определенности. Книга, кстати, это подтверждает. Например, Виктор Леонидович, хотя и не только он, говорит о советском конституционализме как о конституционализменоминальном. Но то-то и оно, что не было даже номинального конституционализма, потому что есть определение конституционализма – это идея и практика ограничения власти, не более того. Советская же доктрина отрицала саму идею ограничения власти по простой логике: власть народная, а народ никто не может ограничить. Скорее, номинальный конституционализм мы имеем сегодня. Конституционного строя в СССР попросту не было, поэтому нельзя, на мой взгляд, говорить «о политической системе в зеркале шести конституций».

Вторая причина отчасти вытекает из первой. Когда вырабатывается такой фундаментальный документ, как конституция, у разных политических сил должно быть понимание, что они ищут компромисс. Но компромисс возможен только в рамках одной философии, одной картины мира. А подлинная конституция уже предполагает вполне определенное мировоззрение. Очень точно сказано во французской Декларации прав человека и гражданина 1789 года: если нет гарантий прав человека и разделения властей, то попросту нет и конституции. Поэтому не стоит удивляться и сокрушаться по поводу того, как пишет Виктор Леонидович, что все были настроены не на компромисс, а на безусловную победу. Конечно, при принципиально разных мировоззренческих позициях и ценностях не только бессмысленно, но даже вредно затевать дискуссию для поиска компромисса при выработке проекта конституции. Лучше, на мой взгляд, даже не начинать, потому что получится монстр. Вся история создания нашей Конституции есть попытка скрестить советского «ежа» и «ужа» конституционализма. Но главное, советскому типу власти не была дана принципиальная оценка, и его приверженцы влились в строительство принципиально иной – конституционной государственности.

Третья причина, на мой взгляд, состоит вот в чем. Руссо говорил, что право рождается из договора. Лассаль же, наоборот, сто лет спустя говорил, что право рождается из силы. Как бы красиво ни звучала концепция Руссо, хотя якобинцы его любили не из-за нее, жизнь в этом отношении подтверждает правоту все-таки Лассаля. Это к вопросу о том, власть или закон определяют политику. Начинается всегда с того, что власть определяет. И фактор власти, даже, точнее сказать, характер властвующих при переходе от потестарного типа, то есть основанного на силе власти, к правовому типу оказывается решающим. В этом смысле никакой попытки прорыва к демократическому и правовому государству не было ни в феврале 1917 года, ни в перестройку. Были только иллюзии прорыва у образованных слоев общества. Сами же социальные бурления и взрывы происходили в силу моральной самодискредитации власти, помноженной на снижение материального благополучия населения.

Другое дело, что в обоих случаях все происходило под лозунгами, действительно демократическими, и это как раз создавало иллюзию стремления общества прорваться к демократии. Но дело не только в этом, а в том, что, как и сегодня, на первое место ставится лозунг демократического, а не правового государства. Понятно, что, выдвигая лозунг демократии, имеют в виду и верховенство права. Но все же право уходит на задний план. А тут важны акценты. Правовое государство всегда демократическое, а демократическое – не всегда правовое.

Так вот, лозунги выдвигались образованной публикой. Но инициативу захватывали в конечном итоге те, кто оседлывал эти лозунги. Это не значит, что они все были циниками, хотя были и такие. Просто демократические и правовые ценности были для них вторичными, то есть отнюдь не теми, за которые можно пожертвовать жизнью. Однако благодаря постоянно звучавшей риторике создалась иллюзия стремления общества именно к этим ценностям.

При этом не забывайте о факторе лидерства. Конечно, изначально лидеры появляются в рамках какого-то идейного течения. Но затем они всё реже думают о принципах и всё чаще об удовлетворении своих политических или должностных амбиций (говорю об этом вовсе не в негативном смысле). А в партийной массе по мере роста популярности их лидера и одновременно по мере приближения тех или иных людей к лидеру, снижается критичность к его словам и поступкам и, наоборот, повышается степень нетерпимости к его противникам. Не убежден, но допускаю, что этот феномен сыграл свою роль в появлении альтернативных проектов Конституции в 1993 году, исходящих либо официально из администрации президента, либо от его сторонников.

Мы и сегодня должны это учитывать. Видимо, фронт борьбы и компромиссов будет уже проходить не по признанию/непризнанию прав личности. Здесь консенсус уже достигнут, и этот рубеж пройден. В конце концов, даже коммунисты проголосовали в ноябре 1991 году за Декларацию прав и свобод человека и гражданина. Но сравните: французская Декларация прав человека и гражданина была детищем революции 1789 года и входит в состав всех французских конституций (за двести с лишним лет их набралось около 20). И, тем не менее, это совершенно не мешало в течение почти ста лет происходить во Франции революциям и переворотам. Почему? Да потому, что для правящих групп эти принципы и ценности воспринимались как нечто декларативное и необязательное, когда речь шла о власти, о ее прерогативах, ее объеме. Так что сегодня фронт борьбы за конституционализм (не говорю – за Конституцию), скорее всего, будет проходить как раз по этой линии – объема властных прерогатив парламента и президента.

В заключение искренне хочу поблагодарить Виктора Леонидовича. Думаю, те, кто будут эту книгу читать, найдут великолепный слог, последовательность, логичность и очень простые, но в то же самое время очень глубокие оценки.

 

 

Игорь КЛЯМКИН:

Спасибо, Михаил Александрович.  По-моему, очень важный вопрос вы подняли, имеющий прямое отношение к вопросу о возможном изменении Конституции. Вы сказали,  что если в обществе нет мировоззренческого консенсуса по каким-то базовым вещам, то нормальной конституции, обеспечивающей верховенство права, а не верховенство силы, получиться не может. В начале 90-х, по вашему мнению, такого консенсуса не было, и потому Учредительное собрание, будь оно тогда созвано, направить страну по пути конституционализма вряд ли смогло бы. Но  имеет ли это отношение и к нынешней ситуации? Возможен ли базовый мировоззренческий консенсус сегодня? Если нет, то вопрос о конституционной реформе заведомо преждевременный, и правы те, кто идею такой  реформы отвергает, а альтернативу сложившемуся положению вещей ищет в смене лидера и борьбе за  честные выборы, призванные привести этого лидера к власти. Полагаю, что тут есть, что обсудить.

Следующий оппонент Андрей Николаевич Медушевский.

 

Андрей МЕДУШЕВСКИЙ (профессор НИУ ВШЭ):

«Преемственность в правовом определении реальной  политической власти заключается в том, что власть стоит над правом и формирует его, оставаясь вне конституционного контроля»

Я очень признателен за предоставление мне слова в таком высоком собрании. Мне кажется очень важным оценить представленный фундаментальный труд  профессора Шейниса, который я прочел насквозь. И должен сказать, что это итог большой работы, длительных размышлений, которые дают также представление о программе возможных конституционных реформ. Прежде всего, я хотел бы отметить, что формат книги несколько необычен. Дело в том, что автор выступает в ней и как ученый, и как мемуарист, и как публицист (в разных ее частях).

Концепция книги и общая подача материала мне чрезвычайно близки: речь идет о рассмотрении конституционных процессов в политическом контексте – подходе, принятом в моих трудах по этой тематике. Меня привлекает тот факт, что профессор Шейнис рассматривает российский конституционализм в длительной исторической перспективе, начиная с проекта Сперанского, проектов, которые появились в России после Французской революции, включая программные документы русского либерализма XIX – начала XX веков и заканчивая современной российской Конституцией. Это важно, потому что до сих пор появляются работы, которые начинают историю российского конституционализма с советских конституций, что, конечно, совершенно неправильно.

Россия имела значительную конституционную традицию, которую необходимо реконструировать и тщательно изучать. Я согласен с предложенной в книге периодизацией истории российского конституционализма на три больших этапа. Это, во-первых, этап  перехода от абсолютизма к дуалистической монархии, а затем к республике в феврале 1917 года; во-вторых, этап номинального советского конституционализма; и, в-третьих, этап политической и конституционной трансформации, начатый перестройкой в середине 80-х годов ХХ столетия и продолжающийся до настоящего времени.

Я разделяю и основной вывод исследования, который заключается в том, что российский конституционализм по-прежнему далек от завершения. В нем продолжается борьба демократической и авторитарной тенденций, и предстоит очень многое сделать для того, чтобы реальный конституционализм наконец восторжествовал над номинальным. Поскольку я разделяю все эти позиции, то избрал стратегию размышлений  о тех вопросах, которые нам были поставлены в рамках данной дискуссии.

Первый из этих вопросов состоит в том, чтобы определить основной фактор изменения российской  политической системы: власть или закон определяют политику? Конечно, применительно к российской ситуации есть большой соблазн сказать, что именно власть, а не закон определяет политику. Но я думаю, что в известной мере это ложная дилемма. С позиций когнитивной теории права, которую я разрабатываю, можно говорить о юридическом конструировании реальности. Юридическое конструирование предполагает разработку некоторых правил игры, фреймов восприятия, которые провозглашаются (и закрепляются в праве) властью и которым власть должна следовать в целях поддержания собственной легитимности.

В основе любого стабильного правового порядка лежит политический консенсус, который определяет для власти модус ее отношений с обществом.  Сама власть, отражая социальный запрос, вырабатывает конституции и сама же определяет порядок следования этим конституциям, а следовательно, и степень возможных и социально допустимых отклонений от конституционного порядка.  Даже в тех случаях, когда власть полностью отходит от провозглашенных конституций, она все-таки должна определенным образом соотносить свои действия с их существованием. И если она хочет действовать независимо от правовых норм, то должна научиться обходить эти правовые нормы. Поэтому, я думаю, нужно говорить о сложном взаимоотношении между правом и властью даже в тех случаях, когда право не работает.

С этой точки зрения мне представляется, что период номинального советского конституционализма заслуживает пристального внимания. Номинальность советского конституционализма есть для меня (как и для автора книги) – бесспорный факт, поскольку ни одна советская конституция не вводила реальных гарантий прав личности, ограничений власти и, тем более, механизмов их практического осуществления. Но следует ли из этого вывод о неизменности соотношения правовых норм и политических институтов на всем протяжении существования советского режима?  Хотел бы отметить, что сам факт существования номинального конституционализма не исключает разных стратегий развития.

Если мы сопоставим нацистскую Германию и коммунистический Советский Союз, то можем констатировать, что в Германии, где номинальный характер конституционализма не вызывает сомнений, исполнительная власть действовала в целом на основании позитивного закона. Конечно,  это были совершенно чудовищные законы, означавшие радикальный отказ от духа либерального конституционализма Веймарской республики.  Например, расовые законы, отмена федерализма законом о единстве нации, или объединение поста канцлера и президента в рамках законодательно введенного принципа  фюрерства, или ограничение прав человека и отмена политических партий в рамках законодательства о чрезвычайном положении. Это были законы, которые вели к тотальному пересмотру правовых ценностей веймарской Конституции, но их принятие формально соответствовало установленным процедурам, а исполнение не ставилось под сомнение, в том числе судебными инстанциями.

В советской ситуации мы имеем другую трактовку номинального конституционализма, при которой политическая власть фактически вообще игнорировала существование  конституций (рассматривая их как сугубо идеологический инструмент), а принимаемые решения и их исполнение, как правило, шли вразрез с действующим законодательством. Конституционный миф и политическая реальность достигают здесь наивысшей степени противостояния.

Другой важный момент состоит в том, что советский номинальный конституционализм, который, конечно, не защищал права личности и в этом смысле не был конституцией, имел определенные социальные функции, реализация которых менялась с течением времени.  Одна из этих функций состояла в легитимации режима внутри страны и особенно вне ее границ (значение этой функции возрастало по мере эрозии революционного мифа и вынужденной правовой позитивации ряда его элементов). Другая функция была, безусловно, мобилизационной – появление всех советских конституций было связано так или иначе с изменением идеологии (сопутствовало корректировке партийных программ), причем сопровождалось мощными идеологическими кампаниями (так называемым «всенародным обсуждением Конституции»), выступавшими дополнительным ресурсом власти и контроля над обществом. Третья функция – камуфлирования реальных политических процессов – проявлялась в том, что принятие всех советских конституций (1918-го, 1924-го, 1936-го и 1977 годов) фактически совпадало с усилением политических репрессий и новой консолидацией элиты после их проведения.

Наконец, спорно представление,  что номинальный советский  конституционализм – это некий монолит, лишенный развития. Внутри номинального конституционализма происходила определенная трансформация, связанная с изменением  формулы политической власти. В этой связи я позволю себе поспорить с профессором Шейнисом о том, что, например, брежневская Конституция 1977 года не внесла ничего нового по сравнению с другими советскими конституциями (в частности – сталинской Конституцией 1936 года). Она, как известно, включила статью 6-ю о руководящей и направляющей роли партии. Подчеркиваю, что это была единственная статья во всех советских номинальных конституциях, которая полностью соответствовала реальности, а ее действие никогда  не ставилось под сомнение. Целесообразно поставить данную 6 статью в один ряд, например, со статьей о самодержавии в Основных законах 1906 года, с одной стороны, и, с другой стороны, со статьями, вводившими  институт президентства в период позднегорбачевского конституционного развития и в нашей современной конституции 1993 года.

Таким образом, получается, что политическая власть не соблюдала Конституцию, но при этом формула этой власти представлена в ней достаточно логично. Прослеживается и эволюция этой формулы – если в первых советских конституциях партия вообще не упоминается, то в последней она конституционно зафиксирована, причем поставлена над правом. Преемственность в правовом определении реальной  политической власти заключается как раз в том, что эта власть стоит над правом и формирует его, оставаясь вне конституционного контроля. Так авторитарная позиция власти получает своеобразное конституционное выражение и обоснование. С юридической точки зрения, весь период номинального советского конституционализма выступает как реализация коммунистической партией своих метаконституционных полномочий в режиме фактического чрезвычайного положения.  Таким образом, мне кажется целесообразным продолжить дискуссию по этому вопросу.

Второй важный вопрос, который был  поставлен для обсуждения, – это причины неудачи двух исторических попыток прорыва к демократии, в 1917 году и в период перестройки. Я думаю, что общее объяснение данных срывов следует искать в цикличности конституционного развития. Разрабатывая эту концепцию, я исхожу из того, что цикличность вообще присуща развитию конституционализма в мире и определяется порядком соотношения позитивного права и меняющихся социальных ожиданий.

Конституционный цикл включает три основных фазы. Это отказ от старой конституции, принятие новой и последующее согласование конституции и созданных ею институтов с социальной и политической реальностью. Эта цикличность может иметь волнообразный характер, не очень выраженную смену фаз, – и мы это наблюдаем во многих демократических странах. Она там присутствует, но не фиксируется столь жестко в смене политико-правовых форм. Но данная цикличность может выступать  в виде жесткой смены фаз конституционного развития. В этом случае конституционный цикл способен  развернуть ситуацию вспять – вплоть до возврата к исходному отправному пункту, доконституционному положению. Данная логика представлена в странах, традиционно не восприимчивых к правовому регулированию общественного развития. Именно такова ситуация  России в 1917 году, и она воспроизводится также в период с начала перестройки до настоящего времени (который при такой интерпретации выступает как большой самостоятельный цикл российского конституционализма).

Почему в 1917 году не удалось реализовать демократическую конституцию? Я полагаю, что здесь были, конечно, объективные причины. Это мировая война и экономический кризис, прежде всего. И, кроме того, это кризис мирового, точнее классического европейского, парламентаризма в межвоенный период. Данный срыв либеральной демократии и конституционализма – не исключительно российский феномен. Крушение демократической республики в России – проявление общего  кризиса либеральной демократии  в Европе того времени. Но для его развития и результатов были, конечно, и субъективные причины. К субъективным причинам относятся, по-видимому, неразработанность полноценной стратегии переходного периода (связанная с отсутствием у либералов того времени исторического опыта, которым мы располагаем сегодня), довольно спорная концепция Учредительного собрания и тактические ошибки Временного правительства. Прежде всего, Керенского, который, опасаясь правого переворота, позволил большевикам прийти к власти. И сам Керенский впоследствии говорил о том, что если бы не его позиция, то Октябрьской революции не было бы. Я думаю, что это правильный вывод.

Если мы обратимся к горбачевской перестройке, то здесь также действовали общие и субъективные факторы срыва демократических реформ. Общим фактором кризиса, который привел к перестройке, по-моему, являются не столько экономические  или политические причины, сколько социально-психологические. Общий кризис коммунизма как идеологии в мировом масштабе стал отправной точкой политической, а вслед за ней и социальной трансформации. Это позволяет говорить о перестройке не столько как о революции – а в книге профессора Шейниса она интерпретируется как революция, – сколько как о реформации. В основе данного процесса лежит когнитивный диссонанс –  конфликт общественного сознания. Поколение людей периода перестройки, столкнувшись с переходом от параноидальной культуры сталинского времени к гедонистической культуре массового общества, просто оказалось уже не готово жертвовать своим благосостоянием во имя счастья будущих поколений.

Этот психологический диссонанс между идеологическими стереотипами и социальными ожиданиями эпохи глобализации резко изменил социальные установки и мотивацию поведения, приведя, в конечном счете, к отказу от советской идеологии, номинального конституционализма и однопартийного режима. Распад этих опорных конструкций вызвал, по всей видимости, крушение СССР (на пике военного могущества). Если принять эту логику, то в основе кризиса власти лежали не столько экономические, сколько социально-психологические причины. По этому поводу я беседовал с Егором Гайдаром, настаивавшим на экономическом объяснении крушения Советской империи, и должен отметить, что он признал ценность некоторых моих аргументов.

Перестройка была грандиозным и чрезвычайно позитивным событием, означавшим выход из тупика советской диктатуры. Велик был личный вклад М.С. Горбачева, который с течением времени представляется все более значимым. Но перестройка не дала продуманной целостной концепции изменений. Это важно отметить для современных дискуссий, в том числе о перестройке-2. Ведь концепция перестройки, ее идеология была ретроспективно ориентированной. Идеологи перестройки апеллировали к «подлинным» коммунистическим ценностям. Они говорили о необходимости восстановления мифических «ленинских принципов», утраченных будто бы в ходе последующего советского строительства. Но, вообще говоря, никто не знает, что такое эти «ленинские принципы», которые при их внутренней противоречивости получали к тому же весьма разные интерпретации. Отсюда противоречие программы перестройки.

Во-первых, конституционная концепция, которая была положена в основу программы политических преобразований, отталкивалась первоначально от проекта конституции, разработанного при Хрущеве. В книге Шейниса этот проект не рассматривается, но он очень важен для понимания мотивов инициаторов горбачевских реформ. В период оттепели это была попытка преодолеть сталинизм путем юридического определения, что такое коммунизм. Поскольку коммунизм, как всякая утопия, не поддается четкому юридическому определению, хрущевский проект представлял собой соединение идеологических деклараций и противоречивых институциональных инноваций. Реанимация этих идей в период перестройки в наивно-романтической интерпретации  публицистов типа Бурлацкого, Бовина и Шахназарова не только не продвигала конституционную реформу, но вела ее в тупик.

Возрождение псевдокоммунистической риторики и ленинской фразеологии камуфлировало отсутствие позитивной программы конституционной модернизации. Отсюда – неуверенная и робкая попытка соединить «преимущества» социализма с гарантиями собственности и рыночными стимулами к труду. Отсюда – ошибочная концепция  федерализма, связывавшая его осуществление  с решением так называемого «национального вопроса», включая деструктивный (по существу, конфедералистский) принцип национального самоопределения вплоть до отделения. Отсюда – совершенно наивное решение вопроса о власти, сведенного к вопросу о том, как «передать» эту власть от партии к Советам, представлявшим собой в реальности одно и то же.  В общем – потеря времени и упущенная стратегическая инициатива.

Сегодня мы должны видеть не только позитивное значение перестройки, но и те ошибки, которые были допущены в ходе нее.

В результате можно прийти к выводу, что и в 1917 году, и в 1985 году в срыве демократического процесса существенную роль сыграли определенные объективные факторы. Они были показаны еще русской дореволюционной юридической школой: географический фактор – огромные пространства страны и разнообразие регионов,  особый механизм отношений общества и государства, роль государства и бюрократии в проведении модернизации, логика смены реформ и контрреформ и.т.д. Но я согласен с профессором Шейнисом в том, что при объяснении социальных и политических процессов новейшей истории действие этих факторов не имело абсолютного характера. Мы не можем поэтому принять различные детерминистские неославянофильские теории, типа концепции вечной «русской системы», «колеи», неких неизменных «констант» русской истории.

Безусловно, если говорить о выводах и уроках крушения демократии в двух периодах, то нужно отметить, что наряду с объективными общими тенденциями очень большое значение имеют и субъективные тенденции. И даже фактор лидерства. По всей видимости, научной концепции переходного периода не было ни в 1917-м, ни в 1985 годах.  И это следует признать основной причиной срыва построения демократии. Если мы хотим избежать подобных срывов в будущем, то, безусловно, нужна очень четко продуманная концепция реформ – их масштаба, последовательности и сроков реализации, расчета возможного сопротивлениям этим реформам, учета погрешностей, которые могут быть допущены и т.д.

Важнейшим историческим ориентиром по-прежнему остается Великая реформа 1861 года, продемонстрировавшая, каким образом радикальные социальные преобразования могут быть осуществлены по заранее намеченному плану, с сохранением правовой преемственности и минимальными социальными издержками. То есть необходима разработка подобных реформ на уровне технологии, а не только на уровне неких общих идеологем.

Третий очень важный вопрос – оценка конституционной революции 1993 года. По-моему, в этом пункте книга содержит некоторое противоречие, а именно противоречие между автором-ученым и автором-мемуаристом. Мне показалось, что здесь мемуарист в ряде случаев берет вверх над ученым. Что я имею в виду? Эмоциональное отношение к событиям новейшей истории страны, в которых автор принимал деятельное участие, иногда мешает их беспристрастной оценке с исторической дистанции. Я имею в виду, что некоторые вполне реальные противоречия, которые были актуальны в период перестройки и в 90-е годы, не кажутся столь радикальными сегодня.

В частности, мне, например, очевидно, что жесткое противопоставление двух исторических эпох – Горбачева и Ельцина, актуальное в период исторического переворота конца ХХ века, – не выглядит столь убедительно в наше время. Эти эпохи  выступают не столько как антитеза, сколько как логическое продолжение одного периода другим. Распад СССР, по-моему, был связан не столько с драматическим различием концепций, которые тогда были выдвинуты и даже не столько с конфликтом ГКЧП и Горбачева, сколько со спонтанной логикой развития кризиса, связанного с последовательным распадом идеологии и политической системы в целом.

Противоречия экономических программ Явлинского и Гайдара, о которых подробно говорится в книге, предстают, по-моему,  скорее, как спор о тактике, а не о стратегии, поскольку оба деятеля стремились  провести  в России рыночные реформы, но видели их осуществление по-разному. И, наконец, противоречие между конституционной программой Горбачева и конституцией Ельцина мне представляется также не столь радикальным, поскольку в обоих случаях  была сконструирована президентская система, президент получал почти монархические полномочия,  в частности, право определять направления внутренней и внешней политики страны. И в этом смысле есть полная преемственность двух периодов.

Мне показалось, что профессор Шейнис несколько идеализирует деятельность Съезда народных депутатов и Верховного Совета. Он  чрезвычайно тщательно и критично анализирует их работу по созданию Конституции, причем интерпретирует эту деятельность как «конституционную» работу. Он называет Верховный Совет парламентом, а депутатов – парламентариями. У меня есть большие сомнения, что Верховный Совет можно рассматривать  как парламент – и с теоретической, и с практической точек зрения. Кстати говоря, в книге хорошо показано обратное. Съезд и Верховный Совет не были демократически избранными учреждениями, не предполагали полноценного разделения властей и соответствующей политической ответственности, имели поэтому ограниченный объем легитимности.

Верховный Совет был манипулируемым институтом. Конституционное правосудие отсутствовало или в лучшем случае находилось на стадии становления. Технологии разработки Конституции совершенно отличались от нормальных парламентских технологий. Если говорить о хасбулатовском Верховном Совете, то, по существу, это был институт консервативной оппозиции всяким реформам. Поэтому я думаю, что если бы даже Конституционная комиссия ВС СССР разработала очень хороший проект конституции, то он просто не имел шансов быть принятым этим Верховным Советом. Здесь я полемизирую с оценками, представленными в соответствующих разделах книги, но не с ее выводом. И хотел бы отметить, что вывод, который сделан автором, противоречит его собственным рассуждениям. Говорится о том, что с этим парламентом (читай Верховным Советом) Ельцин не мог проводить полноценные реформы и создать адекватную конституцию. А в условиях отсутствия полноценной юридической процедуры роспуска Верховного Совета ему ничего другого не оставалось, как разогнать его, то есть совершить конституционный переворот. Очевидно, что это было юридически неправильно, но зато политически верно.

Так что согласитесь, Виктор Леонидович, отбросить ваши сомнения – действия Ельцина были единственно правильными в период кризиса 1993 года. И мне представляется, что оценка ситуации, данная Ельциным в его мемуарах «Записки президента», не только объясняет его позицию, но  и показывает, что никакой другой возможности не было. Ельцин стоял перед тем же выбором, что и Керенский,  и он, слава богу, не повторил его ошибки. Действительно, советский режим мог вполне сохраняться в новой форме еще значительное время, если бы был запущен механизм репрессий.

В отношении Конституции 1993 года я также предложил бы несколько иную перспективу дискуссии, в частности, при объяснении современных реставрационных тенденций. Логика профессора Шейниса, когда он говорит о Конституции 1993 года, включает три основных аргумента. Первый:  Конституция была принята незаконно – с разрывом правовой преемственности. Очень подробно в книге описываются те  юридические нарушения, которые были сделаны в ходе ее разработки и принятия,  говорится о том, что всенародное голосование, скорее всего, было фальсифицировано и т. д. Все это, безусловно, так и было.

Второй аргумент состоит в том, что разрешение кризиса власти, которое предпринял Ельцин, привело к перекосу разделения властей в пользу президентской власти. Это, вероятно, также верно.

Третий аргумент состоит в том, что этот перекос стал основой последующих реставрационных тенденций, которые проявляются сегодня. Вот с этим я бы поспорил. Что я имею в виду? Я хотел бы обратить внимание присутствующих на то обстоятельство, что многие демократические конституции были приняты в результате переворотов. Например, Конституция США, Франции или Португалии. Я уже не говорю о конституциях ФРГ или Японии, которые были приняты в условиях иностранной оккупации.

Другой важный момент. Многие демократические конституции разрабатывались в закрытом режиме без всякого социального контроля и потом выносились на референдум. Например, Конституция Пятой республики Шарля де Голля, которого современники не без оснований обвиняли в узурпации власти путем плебисцита.  Наконец, ряд конституций допускал перекос в сторону исполнительной власти или в сторону президентской власти. Та же Конституция США, которая наделяет президента почти монархическими полномочиями. И более того, президент избирается не на прямых выборах.

Таким образом, все эти аргументы здесь присутствуют, но с другим результатом. Эти конституции не привели к реставрации авторитаризма. Демократия сохранилась. Тогда получается, что эти аргументы не объясняют нам реставрационных тенденций, которые есть на современном этапе в России. Но в таком случае можно ли обвинять конституционную модель 1993 года в программировании реставрационных тенденций?  

Я думаю, что основная проблема заключается не столько в редактировании статьи о разделении властей, сколько в исторической неподготовленности общества к принятию модели реальных конституционных ограничений власти. Это центральный вопрос, и уже от его решения зависит свобода действия власти по отношению к Конституции –воспринимает власть Конституцию как номинальную или как реальную, и каким образом она пытается Основной закон обойти.

Я думаю, что в изложении этой проблемы предпринятое в книге  сравнение с Восточной Европой также нуждается в уточнении. Почему в России, спрашивает автор, не реализовалась договорная модель перехода к демократии, если она реализовалась в странах Восточной Европы? Но в Восточной Европе мы также имели конституционные перевороты, потому что «бархатные революции» это все-таки разрыв конституционной преемственности. Более того, за «бархатными революциями» следовали «бархатные реставрации». В ряде стран это были кровавые перевороты, как, например, в Румынии.

Плюс, конечно, следует учитывать внешний фактор. Я имею в виду очень сильное влияние Европейского Союза, которое не могло быть столь значимым в российском контексте. Поэтому, полагаю, в реальной исторической обстановке 90-х годов оптимальный выход из кризиса состоял в нахождении некоторой версии просвещенного авторитаризма в стиле, например, республиканской монархии Шарля де Голля. И, думаю, в этом  не было ничего плохого. Подобный вариант трансформации авторитарных режимов демонстрируется многими современными примерами. И это отнюдь не является источником  современных реставрационных тенденций.

В связи с этим я перехожу к четвертому вопросу – контрреформы нулевых годов. Чем объясняются реставрационные тенденции? Конечно, ключевое понятие этого периода – это понятие реставрации. Я пытался найти его определение в книге, но четкого определения не нашел. По-видимому, реставрацию автор  понимает как простое возвращение к старому. Но ключевой вопрос реставрации – возвращение чего? Вообще говоря, реставрация не такая плохая вещь. Особенность российского политического развития состоит как раз в том, что в истории русской революции, в отличие от французской и английской революций, не было полноценной реставрации. Я имею в виду реставрации монархии. Милюков в свое время предлагал это сделать, но поезд уже ушел.

Кстати говоря, профессор Краснов говорит, что конституционная монархия как форма правления вполне совместима с идеей правового государства. Если говорить о Европе, то такие мыслители, как Шатобриан, Токвиль, Де Местр, указывали на то, что реставрация – это правовое государство,  завершение революции, возврат к стабильности, а значит,  основа последовательного правового развития в либеральном направлении. И, между прочим, это также альтернатива коммунизму. Если мы понимаем реставрацию таким образом, то я считаю, что либералы должны поддержать данную интерпретацию  реставрации – как восстановления тех ценностей, которые существовали в классическом либеральном российском конституционализме дореволюционного периода.

Но есть другая версия реставрации – в советском ее понимании. Она означает отказ от доктрины прав человека, восстановление авторитарного режима и суррогатных форм народного представительства (в виде земских соборов или советских съездов). Поскольку в России реставрационные процессы сильно смещены во времени (присутствует временной разрыв с аналогичными процессами в европейских странах), возникает вопрос, как эти две трактовки реставрации сочетаются у нас сегодня. И нужно сказать, что ответ не такой простой, как кажется. Мне представляется, что имеют место обе реставрации: и реставрация реального конституционализма, и реставрация советских идеологических стереотипов.

В свое время, еще в 2000-м году, я написал, что наша политическая система очень напоминает бонапартизм по своей идеологической конструкции, системе ценностей, по тому, как разрешаются вопросы структуры власти, по тому, как трансформируется конституция. Действительно, наш политический режим на современном этапе уже сильно напоминает режим Первого консула. С этим связаны, конечно, большие отступления в конституционализме. Это эрозия принципов 1993 года,  сначала ползучая, без изменения Конституции, а с 2008 года уже путем внесения поправок в Конституцию. Сейчас, по-видимому, речь идет о  системной трансформации Конституции и, более того, о системной трансформации идеологии общества. Если мы вспомним валдайскую речь президента, то ее лейтмотивом стал призыв к созданию новой национальной идеи, переосмыслению российских традиций с позиций патриотизма, причем, не в последнюю очередь, – советского. Этот путь может завершиться  соответствующим изменением Конституции.

Поэтому мне представляется, что постановка проблемы реставрации очень важна. Для нас важно определить, какой реставрации мы хотим, если считать, что реставрация – это объективное завершение революции. Мне был интересен раздел книги, где говорится о проявлениях этой реставрационной идеологии, таких как, например, цинизм, оппортунизм интеллигенции, ее приспособленчество, если угодно, и коррупция. Я не уверен, что об этих процессах можно говорить исключительно в рамках этических и моральных категорий. Хотя, конечно, они очень важны. Думаю, что для всех реставрационных эпох характерны подобные проявления. Это состояние, которое у нас сейчас называется «духлесс» – отказ от нравственных ценностей, жажда наслаждений и страсть к наживе, стремление приблизиться к власти, приспособленчество интеллигенции. Но есть в этом и определенная системная логика. Если  мы вспомним, что такой известный либерал,  как аббат Сийес, написавший основные конституции эпохи Французской революции,  менял свои взгляды с периодичностью смены режимов, то должны ответить на вопрос: говорит ли это о том, что он перестал быть либералом?

В целом, я считаю, главное для нас – добиться понимания ситуации на уровне смысла, осознания элитой необходимости рациональной модернизации. Хотя бы даже для того, чтобы удержать ситуацию под контролем.  И с этой точки зрения реставрационная идеология может быть повернута в направлении либерализма.

Наконец, пятый вопрос, который был поставлен, – это возможность перестройки-2 и перспектива либеральных преобразований. Я не уверен, что нужно говорить о перестройке-2 как политическом лозунге. Во-первых, потому что перестройка исторически привязана к определенному периоду. Это период декоммунизации, когда решались другие задачи, не те, которые стоят сегодня. Во-вторых, потому что историческая перестройка была внутренне противоречива, прежде всего,  на уровне содержательных идей, о чем я уже говорил. И, в-третьих, потому, что концепция перестройки, на мой взгляд, не решила ряда фундаментальных проблем, которые остаются и сегодня. Это проблемы национальной идентичности и формирования  гражданской нации; выработки полноценной стратегии федерализма, которой у нас нет; создания полноценной  рыночной экономики и защиты прав собственности. И, наконец, это проблема ухода от авторитаризма, потому что авторитаризм как раз опирается на нерешенность указанных вопросов. Авторитаризм позиционирует себя как единственную силу, которая способна удержать единство страны в условиях отсутствия всех остальных скреп. Это очень важно. От этого нельзя отмахнуться, если мы хотим разработать полноценную стратегию либеральных реформ.

Но если мы отвергаем концепцию перестройки-2, это не значит, что мы отвергаем идею либеральных преобразований. Напротив, эта идея чрезвычайно актуальна, и именно она ставит в центр политической повестки дня вопрос конституционной реформы. Профессор Шейнис предлагает общую концепцию этой реформы, с которой я, в принципе, согласен. Это историческая концепция, которая присутствовала еще в период Великих реформ Александра II, и заключается в союзе гражданской инициативы снизу и деятельности главы государства-реформатора сверху. Во всяком случае, те позитивные реформаторы, которых называет автор – Витте, Столыпин, Горбачев и южно-корейские президенты, – все они были довольно авторитарными правителями, хотя проводили либеральную программу.

Мне очень приятно констатировать, что профессор Шейнис и я во многом едины в представлениях о масштабах конституционной реформы и методах ее осуществления. В книге используется  проект «Института права и публичной политики», где мы  предлагаем свою версию конституционных реформ. Суть этой концепции состоит в том, что мы отказываемся от радикального пересмотра действующей Конституции. Мы выступаем противниками созыва Учредительного собрания (Конституционного собрания), которое в современных условиях может привести только к эрозии конституционных ценностей 90-х годов. Мы исходим из того, что нужна последовательная конституционная реформа, но она не сводится к пересмотру конституционных положений. Допуская лишь ограниченные, точечные их коррективы,  она предполагает в первую очередь  трансформацию законодательства,  институтов, правоприменительной практики и отмену действия так называемых неформальных практик (во многом антиконституционных).

Таким образом,  ресурс конституционных принципов далеко не исчерпан. Отказываться от них не нужно, особенно в контексте новейших советско-реставрационных тенденций. Мы полагаем, что силами, которые могут реализовать эту реформу, являются гражданское общество, экспертное сообщество и та перспективно мыслящая часть политической элиты, которую можно определить понятием  просвещенной бюрократии.

Последний вопрос, который мне кажется очень важным, это соотношение пессимизма и оптимизма в отношении перспектив конституционной реформы и вообще политических изменений. Надо сказать, что профессор Шейнис неоднократно называл себя «неисправимым оптимистом». Это стоит отметить, особенно на фоне панических настроений, присущих части нашей либеральной интеллигенции. Я думаю, что в этом историческом оптимизме состоит реальная основа для противодействия различным версиям политической романтики, будь то консервативная политическая романтика или радикальная левая политическая романтика, которая хочет всё отбросить, сломать и начать с нуля.

Оснований для оптимизма в книге я нашел три. Хочу вам их перечислить. Первое основание, о котором говорит профессор Шейнис, состоит в том, что «бывало и хуже». (Оживление в зале.) Действительно, если мы рассмотрим ситуацию с дистанции ста, а не последних двадцати лет,  то увидим, что бывало сильно хуже. Второе основание для оптимизма состоит в том, что в нынешней ситуации, возможно, нельзя действовать, но можно мыслить, разрабатывать конституционные программы и даже предлагать пути их осуществления, что очень важно не только в качестве «гимнастики для ума», но и для консолидации демократических сил. Это необходимая основа сплочения экспертного сообщества и либеральной интеллигенции.

И третье основание. Евгений Григорьевич Ясин определил современную политическую ситуацию как «дефектную демократию на грани авторитаризма». Данная формулировка дает основание не только для пессимизма, поскольку демократия «дефектная», но и для оптимизма, поскольку это всё же демократия. Мы  придерживаемся сходной точки зрения, когда говорим о «параллельном конституционализме», имея в виду, что  есть настоящая конституция, а есть параллельная ей – ненастоящая. Или когда мы говорим о мнимом конституционализме, предполагая, что  конституционализм существует, но его функционирование сопровождается большим количеством изъятий и деформаций, которые мешают его адекватной реализации. Фактически, констатируется ситуация неустойчивого равновесия, которая может быть повернута и в ту, и в другую сторону.

Результат реформ зависит от того, насколько гражданское общество окажется способно поддержать этот курс. Если выяснится, что реформационная инициатива становится преобладающей, то различная бюрократическая саранча очень быстро примкнет к реформаторам. Курс реформ, в конечном счете, отвечает интересам правящей элиты, поскольку  обеспечивает стабильность собственности, власти и положения ее представителей  в обществе.

Я полагаю, что этим определяется основной вывод, который можно сделать на основании данной дискуссии. Кредо эпохи состоит в призыве нашего времени к созданию новой публично-правовой этики, радикальному изменению политики права в рамках либеральной конституционной реформы и формированию полноценного конституционного движения, способного стать значимым фактором  российской политики. Спасибо за внимание.

 

Игорь КЛЯМКИН:

Спасибо, Андрей Николаевич, за интересное выступление.  Я думаю, не со всем сказанным вами все присутствующие  согласятся. Наверное, будут и вопросы, и, быть может,  возражения. Мне, например, показалась важной зафиксированная вами определенная связь Основных Законов 1906  года, советской Конституции 1977-го и Конституции действующей. А вот уподобление  в ней полномочий президента  полномочиям президента в Конституции де Голля или в Конституции США убедительным не показалось.  Таких узаконенных полномочий, как в современной России,  у главы государства нет ни в этих, ни в других государствах, считающихся правовыми. Есть в вашем выступлении и другие импульсы для содержательной дискуссии.

Слово Никите Павловичу Соколову.

 

Никита СОКОЛОВ (шеф-редактор журнала «Отечественные записки»):

«В современной России еще не осмыслено трагическое противостояние просвещенческого и либерального взглядов на конституционный процесс»

После фундаментального доклада Андрея Николаевича Медушевского мне мало чего остается добавить, но на один штрих я бы все-таки хотел указать.  Я честно признаюсь, что прочитал только первую часть книги. Собственно, она относится к периоду, которым мне специально приходилось заниматься, -  я все-таки историк досоветской России. Кроме того, я наблюдал процесс 1993 года нашего столетия как очевидец. И у меня, в результате этого наслоения, какое есть и в книге, исследовательского и мемуаристического, возникла вот какая мысль. Постараюсь коротко ее обозначить.

Список неудачных проектов конституций в первой части вашего труда далеко не полон. А между тем сам этот список неудач и причины этих неудач чрезвычайно важны и наводят на некоторую руководящую идею. Вы мельком упоминаете только проект «верховников», но гораздо более для анализа нашей темы важен провал попытки Никиты Панина в 1762 году. Тогда Екатерина II подписала указ о создании Императорского Совета, в который вводились восемь персон, прямо ограничивающих монаршую волю. Воля была ограничена мнением этого совета.

Указ был подписан, но не опубликован. Четыре месяца шла борьба относительно того, публиковать его или нет. В конце концов Екатерина подпись надорвала. И вот этот самый протоконституционный орган, ограничивающий самодержавие, не случился в очередной раз из опасения умалить власть просвещенной государыни.

Я сразу скажу, что буду понимать конституцию в узком историческом смысле, как она трактовалась в России на протяжении XVIII– XIXвеков, то есть  как институция, ограничивающая произвол самодержавной власти. Не имеющая в виду учреждение всех государственных норм, а только в этом узком качестве. Практически то же самое произойдет в 1861 году, когда дворянские собрания нескольких губерний потребуют учреждения Всероссийского совещательного собора, и это будет очень большая для Александра II дилемма, – как быть. Дворяне -  опора трона традиционная, и она   требует ограничить власть. При этом либералы, заметьте,  до 80-х годов XIX века не требуют конституции. Обратите внимание на этот факт. Только за характерным исключением декабриста Никиты Муравьева. Поскольку даже либералы смотрели на конституцию в перспективе идей Просвещения.

Я беру Россию XVIII века и XIX веков, поскольку и последующая социалистическая мысль в России в значительной степени унаследовала просвещенческий базис. Так вот, конституция может рассматриваться либо в либеральной, либо в просвещенческой перспективе, исходя из  представлений о том,  что лучше для общего блага.  Исторически мы убеждаемся, что общее благо наилучшим образом достигается в либеральной модели предоставлением частной инициативе наибольшей свободы в рамках правового порядка. Просвещенческий же лозунг совершенно другой. Позвольте я его зачитаю в том виде, в котором он фигурирует у Екатерины II в ее «Наказе»: «Только неограниченная самодержавная власть способна заставить людей действовать к самому большему всем добру».

На мой взгляд, и у русских либералов отсутствие интереса к конституционным проектам до самого конца XIX века связано с этим вот  глубоко укоренившимся просвещенческим взглядом на задачи власти:  она должна непросвещенный народ вести, а не предоставлять ему свободу действия. И ровно то же сохраняется в новейшей истории – мне кажется это уже как очевидцу, уже как современнику событий перестройки и 90-х годов. Ровно та же робость была у всех акторов, когда заходила речь о создании конституционных механизмов. Нет, вот надо все-таки народ ограничить, дать старшему начальнику власти побольше, а то эти дураки снизу чего-нибудь не то напридумывают.

Отчасти эти опасения звучали и сегодня, хотя и в редуцированной форме. Мне кажется, что  это трагическое противостояние просвещенческого и либерального взглядов на конституционный процесс еще не вполне в России отрефлексировано. И  уж точно на практику не повлияло. Но пока оно не будет отрефлексировано,  пока конституционный процесс в России не начнет строиться на либеральных основаниях, а будет иметь своим латентным фундаментом просветительский взгляд на природу власти, скорее всего, удачи на этом пути и не будет.

 

Игорь КЛЯМКИН:

Спасибо, Никита Павлович.  

 

Никита СОКОЛОВ:

Прошу прощения, можно добавить одну фразу? Иначе будет непонятно, к чему я прицепился. А прицепился я к тому месту, где Виктор Леонидович пишет: «Приходившие из Европы идеи Просвещения к тому времени в империи все-таки распространялись, и либеральное сознание в среде высших сословий постепенно созревало». Но просвещенчество и либерализм все же не одно и то же.

 

Игорь КЛЯМКИН:

Да, это интересно, как интересно и то, что в Европе просвещенчество исторически и культурно перетекало в либерализм, а потом в либеральную демократию, между тем как в России оно перетекло в социализм и коммунизм.  Сейчас, как и договаривались, можно будет задать вопросы докладчикам. Пожалуйста.

 

Григорий БЕЛОНУЧКИН:

У меня вопрос к Андрею Николаевичу Медушевскому. Был ли где-либо опубликован проект хрущевской конституции, о котором вы упомянули? Где с ним можно ознакомиться? И что вы имели в виду под горбачевской конституцией?

 

Андрей МЕДУШЕВСКИЙ:

Спасибо за вопрос. Проект Хрущева не был опубликован. Он разрабатывался с 1961-го по 1964 год. После изменения партийной программы был, как известно,  взят курс на строительство коммунизма. В этом ключе был создан и целостный проект Конституции, который, конечно, не имел шансов на реализацию. Проект никогда не выносился на публичное обсуждение – он   сохранился  только в архиве и  представлен в нескольких редакциях с сопутствующей документацией в виде различных справок и комментариев.

Как это часто бывало в истории русского конституционализма, предполагавшееся утверждение проекта на заседании Конституционной комиссии не состоялось из-за падения  инициатора реформ Хрущева.  У меня есть статья по этому поводу – «Коммунизм как социальная утопия и юридическая фикция: проект Конституции периода “Оттепели” (1961-1964)», опубликованная в этом году.   Если будет интересно, я могу ее прислать.

Что касается горбачевской конституции, то, конечно, я имел в виду те поправки к советской Конституции 1977 года, которые были внесены в период правления Горбачева. Они получили суммарное выражение в новой редакции Конституции 1977 года, изданной в 1990 году накануне падения Союза. Основное изменение касалось именно введения поста Президента СССР и постов президентов республик, что стало одним из факторов дестабилизации государства.

 

Александр ОБОЛОНСКИЙ (профессор НИУ ВШЭ):

А почему не был упомянут сахаровский проект конституции? Он был опубликован, кстати.

 

Андрей МЕДУШЕВСКИЙ:

Если это вопрос мне, то в обсуждаемой книге профессора Шейниса и в моих работах подробно рассмотрен сахаровский проект, равно как и альтернативный проект Солженицына. Мы исходили из предположения, что содержание данных проектов  всем хорошо известно, и только поэтому о них сегодня не говорили. Вообще в период разработки действующей Конституции существовало значительное число конституционных проектов, представленных различными политическими силами,  обсуждение которых потребовало бы  отдельного обстоятельного разговора.  

 

Игорь КЛЯМКИН:

Есть еще вопросы? Вопросов нет. Переходим к свободной дискуссии.

 

Александр МАДАТОВ (доцент РУДН):

       «Коренной конституционной реформой могут воспользоваться консервативные силы»

Начну с последнего вопроса о перестройке-2. В послевоенный период страна дважды переживала либерализацию. Была либерализация 60-х и либерализация 80-х, но каждая со своим исходом. В первом случае это было движение от тоталитаризма к авторитаризму, которое было прервано в 1964 году. Во втором случае либерализация все-таки была выходом из социализма и привела к демократизации. Другое дело, что демократизация так и не стала устойчивой демократией.

Насчет Конституции. Я согласен с тем, что если исторически подходить к ситуации, которая сложилась в 1993 году, то Ельцин действительно разрубил гордиев узел конституционного тупика. И вина первого президента России в трагических событиях октября если и была, то минимальная. Принятие Конституции тогда стало шагом вперед. Почему? Она определила функции ветвей власти и новые правила игры.  

Говорить, что в этой Конституции совершенно нет системы сдержек и противовесов, не совсем правильно. Достаточно обратиться к фактам. Вспомните ситуацию 1998 года, когда президент дважды проталкивал кандидатуру Черномырдина на пост премьера и дважды Дума ее отклоняла. Президент мог бы распустить Государственную Думу, но понимал, что получит тогда Думу худшего состава для себя и вынужден был согласиться на компромиссную фигуру Примакова.

Сейчас только ленивый не ругает 90-е годы, но я выскажу несколько крамольных мыслей. Все-таки президентские выборы 1996 года были, по крайней мере, намного более честными, чем президентские выборы 2012 года. И Государственная Дума 2-го созыва была оппозиционная. И эта прокоммунистическая, оппозиционная Государственная Дума действовала при президенте «диктаторе» с неограниченными полномочиями! Другой яркий пример – Александр Владимирович Руцкой. Он в 1993 году призывал к физическому уничтожению Ельцина и штурму Кремля. А через несколько лет он избирается губернатором Курской области при том же президенте Ельцине. Возможно ли такое сейчас? Вопрос, по-моему, риторический.

Теперь насчет изменения Конституции и вообще авторитарного отката. Здесь правильно был поставлен вопрос о характере реставрации. Реставрация чего? Коммунизма? Нет. Советской власти? Нет. А вот какого-то нового авторитаризма – да. Виновата ли в этом Конституция? Если и виновата, то меньше всего. Виноваты другие факторы, связанные с состоянием общества, с экономическими условиями, в том числе и нефтяным бумом. Зачем проводить реформы, когда деньги и так текут? И с апатией населения, его уровнем политической культуры, запросом на стабильность.

На мой взгляд, рано ставить вопрос о коренной конституционной реформе. Этим могут воспользоваться контрреформаторские силы и затронуть 2 главу, отменить 13 статью об идеологическом многообразии. Этого ни в коем случае нельзя допускать. Нужны точечные изменения, касающиеся ограничения прерогатив президента. Но опять-таки это связано со многими другими факторами. Известно, что можно принять прекрасные законы, которые не будут работать. Можно внести либеральные изменения в Конституцию, которые тоже останутся на бумаге.

Сейчас у нас в обществе меньше правового нигилизма, чем было в 80-е, даже в 90-е годы. Но пока что на массовом уровне он сохраняется. И это надо учитывать.

 

Аполлон ДАВИДСОН (профессор НИУ ВШЭ):

«Ни в одной из наших конституций не было идейной установки на согласие и примирение»

Виктор Леонидович в своем выступлении сказал, что ни в одной из наших конституций не было идейной установки на согласие и примирение. Мне бы очень хотелось это подчеркнуть, потому что то, что и в практике нашей, и в законодательстве этого не было, и привело к распаду Советского Союза. А сейчас в мире главное именно это. Потому что мир превратился в большую коммунальную квартиру, где все зависят друг от друга, даже от самых дальних соседей. При термоядерном оружии решать конфликты войнами, как раньше, уже нельзя. Большой войны не может быть, но даже локальная способна привести к непредсказуемым последствиям.

 Поэтому вопрос о взаимопонимании, согласии, примирении мне представляется сейчас главным. И это чрезвычайно важно для нашей страны. Мне бы хотелось, чтобы и наша власть, и православная церковь, и СМИ чаще вспоминали, что страна многонациональная.

Сейчас в каждой из стран ближнего зарубежья, от Казахстана до Эстонии, пишутся учебники истории. И в них говорится о «русском колониализме». Как нам реагировать? Нужно и в этих условиях находить основания для согласия и примирения.

По дороге сюда я зашел в «Библиоглобус». Вот вам, пожалуйста, книга, вышедшая тиражом 4000 экземпляров. То, что мы, либералы, выпускаем, обычно выходит тиражами 300–400 экземпляров, не больше. Книга называется «Военные преступники Черчилль и Рузвельт». Представлена она как бестселлер. Нужно нам такое антизападничество? Поможет оно взаимопониманию с народами стран Запада?

Я уверен, что идея согласия, примирения, взаимопонимания с другими народами обязательна. Кончина Манделы вновь заставила об этом задуматься. Нельсон Мандела был первым лауреатом премии Сахарова. И Путин, и Обама сравнивают Манделу с Махатмой Ганди. Почему? Потому что Южноафриканская Республика была накануне кровавой гражданской войны. У черных за три с половиной столетия господства белых накопилась ненависть к белым. Дело шло к страшному взрыву. А взрыва не было, даже погромов не было. И это в значительной степени заслуга Нельсона Манделы. Он боролся за идею примирения. Я жил в это время в Южной Африке, был с ним знаком. Он в каждом выступлении говорил, что нужно всем вместе строить будущее. Когда он вышел из тюрьмы спустя 27 лет, то встретил судью, который присудил его к пожизненному заключению, и сказал: «Давайте строить будущее нашей страны вместе».

Идеи Нельсона Манделы актуальны не только для Южной Африки. Это идеи для всего мира.

 

Иван СТАРИКОВ (профессор Академии народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ):

«Российские граждане сегодня Конституцию не читают и не чтят»

Андрей Николаевич, когда вы сказали о том, что если нельзя действовать, то можно хотя бы мыслить, я вспомнил «Обыкновенное чудо». Там герой, когда при нем душили его любимую жену, стоял рядом и приговаривал: «Потерпи, дорогая, может, обойдется».

Я считаю, что нам не удастся обойтись без радикальной конституционной реформы, потому что это вопрос сохранения страны. Конституция должна была задать некую историческую перспективу развития новой России, и я согласен, что это было сделано, особенно в первых двух главах. В них провозглашены базовые ценности: сказано о правах и свободах человека и гражданина, о демократическом, федеративном, светском характере нашего государства с республиканской формой правления. Но то, в каких обстоятельствах и условиях  Конституция принималась, с моей точки зрения, перечеркнуло эти прекрасные декларации.

Хочу напомнить, что со дня, когда стреляли по парламенту из танковых орудий, до 12 декабря 1993 года прошло всего 69 дней. Не буду повторять, что в политике время не является линейной категорией, оно то течет спокойно, то обваливается водопадом событий, поэтому нам не надо обманываться. Мы понимаем, какое внутренне напряжение и раздражение порой нарастает в обществе.

Отцы-основатели и присутствующий тут Виктор Леонидович Шейнис, безусловно, заложили в Конституцию 1993 года определенные предохранители, которые позволили президенту после такого ожесточенного противостояния с парламентом чувствовать себя достаточно свободно. Но не следует забывать, что Конституция 1993 года носила характер переходной, и она вообще-то так и называлась. Декларировалось, что по мере того, как спадет политическое напряжение, прекратится политическое противостояние, эти «закладки» гипертрофированной президентской власти будут изъяты из Основного закона.

Однако 28 апреля 1994 года был подписан Договор об общественном согласии, который подвел черту под, казалось бы, необходимой на тот момент конституционной реформой. И дальше всё стало зависеть от главы государства. Борис Николаевич Ельцин был носителем либеральной доктрины. Поэтому он пошел на заведомо непопулярную, несправедливую приватизацию отраслей промышленности, понимая, что только так можно спасти тонущий корабль российской экономики. Второе абсолютно необходимое условие, которое он соблюдал, – федеративное устройство государства. Помните, какой был при нем Совет Федерации? И, наконец, третье условие – это информационная открытость общества. Ельцин не зачищал информационное поле и не назначал таких людей, как Дмитрий Киселев, руководителями государственных агентств.

А при Путине Конституция оказалась подвержена чудовищной политической коррозии. И от нее, на самом деле, ничего не осталось. Были изменены такие важнейшие вещи, как сроки полномочий Президента России и Государственной Думы. И вряд ли реалистично говорить о том, что теперь мы будем потихоньку, мелкими шажками, улучшать действующую Конституцию. Для людей старшего возраста, «левых» и «патриотов», она стала специфическим документом, зафиксировавшим результаты борьбы за власть. А для молодежи она своего рода элемент декора, но никак не точка опоры. Это не собрание аксиом, на которые граждане и власть могут реально опираться как в обычной жизнедеятельности, так и при возникновении конфликтов. Конституцию не читают и не чтят, это факт. Она сегодня стала скучным документом, уделом профессиональных юристов, и не более того.

Сошлюсь на собственный опыт. Недавно я два раза поднимался на трибуну представительного собрания – 3000 человек со всей страны съехались в Москву, чтобы решать судьбу Академии наук. Это были образованные люди, и я пытался доказать им, что Закон «О реформе Российской Академии наук» неконституционен. Так вот, образованные и крайне озабоченные реформой Академии наук люди говорили: «Знаете, это вопрос юридический, поэтому давайте мы это поручим юристам».

Заканчивая свое выступление, хочу сказать, что я тоже оптимист. Но мне кажется, что необходимо объявить о начале реальной конституционной реформы. Успех ее во многом будет зависеть от того, удастся ли нам организовать широкую общественную дискуссию о содержании Конституции и процедуре ее принятия. Созыв Конституционного собрания – тот реальный шанс, который позволит нам преодолеть фактическое «конституционное самодержавие». Ведь даже при КПСС был коллегиальный орган в виде ЦК и Политбюро. Сегодня всё решается в одном кабинете. Это крайне неустойчивая и опасная для государства конструкция.

 

Юрий БОРКО (главный научный сотрудник Института Европы РАН):

«Конституционное закрепление авторитарной власти стало логическим завершением социально-экономической революции 90-х годов»

Прежде всего, хочу поблагодарить Виктора Леонидовича Шейниса за книгу, которой он нас одарил, и за содержательный доклад, с основными положениями которого я согласен. Мне хотелось бы высказать несколько соображений касательно причин неудач двух исторических попыток прорыва к демократии в России, а также перспектив перестройки-2.

Возможно, первопричиной обеих  неудач – в феврале 1917-го и в августе 1991-го – было то, что власть рухнула не в результате упорных и мощных усилий демократического движения, а, скорее, вследствие ее собственного внутреннего разложения. Она пала в одночасье, неожиданно и для себя, и для оппозиции. Правда, к началу 1917 года в России уже сложились политические силы, нацеленные на создание демократического государства, но они  не сумели использовать выпавший им исторический шанс. Что же касается второго шанса на демократический прорыв, возникшего в конце прошлого века, то вскоре выяснилось, что он был минимальным, если не иллюзорным.

Я, как и Виктор Шейнис, очень высоко оцениваю 1985 – 1993 годы. Это были годы высокой надежды на крутой поворот в истории России и впервые возникшей возможности писать и публиковаться, не прибегая к языку Эзопа. Но все же я не могу не скорректировать общую оценку 90-х годов. Главным содержанием 90-х была социально-экономическая революция, которая так или иначе затронула судьбы полутораста миллионов россиян. В этой аудитории не надо рассказывать, как протекал этот процесс и какую деформированную экономическую систему, какое чудовищное социальное расслоение мы получили на выходе. Оформление авторитарной власти, главной заботой которой является сохранение этой системы, стало логическим завершением этого процесса.

Это один аспект нынешней ситуации. А другой аспект состоит в том, что у российской демократии (не затрагиваю вопрос о ее собственных ошибках) изначально была очень узкая база. К началу 90-х годов наше общество пришло, миновав три четверти века репрессий, то есть осуществляемой советской властью отрицательной селекции «человеческого материала», разрушения нравственности и насаждения «двоемыслия». Советский народ – это люди с разрубленными социальными связями и вытравленным сознанием общественной солидарности. 

        Судьба страны, в том числе и российской демократии, зависит от решения ключевой проблемы нашей жизни – возрождения нравственных основ, социальных связей и гражданского самосознания. Как бы ни были мы разочарованы спадом массового протестного движения, возникшего в 1911–1912 годах, оно положило начало этому процессу, который,  я убежден, будет продолжен. Нас периодически извещают о близком возвращении сталинизма и тоталитаризма. На мой взгляд, это заблуждение. Напротив, сейчас впервые за все послесталинские десятилетия политическая оппозиция действует не в пред- или постреволюционной обстановке, а  в условиях сложившегося и относительно устойчивого авторитаризма. И он вынужден маневрировать, с одной стороны, принимая закон «Об иностранных агентах», а с другой – мирясь с тем, что государственные гранты получают правозащитные организации, которые другими государственными службами объявлены этими самыми «агентами».

Скорее всего, власть так и будет качаться, как маятник, между ужесточением репрессий и компромиссами с политической оппозицией. Какие в этой ситуации возможны перспективы? Не думаю, что придет какой-то решающий «День X». Наилучшим вариантом была бы постепенная эволюция, как это происходило в большинстве западноевропейских стран, где чередовались этапы относительно спокойного развития и острые политические кризисы. Подозреваю, что нашей стране предстоит еще не один такой кризис. Очень многое будет зависеть от смены поколений. Я  время от времени хожу на процесс по так называемому «болотному делу». Там на скамьях подсудимых под стеклянным колпаком сидят в основном молодые люди. Они восхищают меня твердостью убеждений, честностью и бесстрашием. Их число растет, и за ними будущее.

И последнее. Мне кажется очень важным процесс, который сейчас идет, – самоорганизация гражданского общества. Это и волонтеры, и защитники окружающей среды, и фонды помощи больным детям, и формы самоуправления на уровне маленьких городов и деревень. Думаю, что партийное строительство тоже должно идти по пути переноса центра своих действий в регионы и на низовой уровень.  

 

Сергей МАГАРИЛ (преподаватель РГГУ):

«Конституция только тогда чего-то стоит, когда в обществе есть силы, способные ее защищать»

Увы, на наших глазах Конституция России превращается в фиговый листок, прикрывающий естество авторитарного режима личной власти. Позвольте напомнить принцип Лейбница: если что-либо произошло в действительности, следовательно, только для этого оказались достаточные основания. Полагаю, верна и обратная формулировка – если чего-либо не произошло, для этого достаточных оснований не оказалось. По мнению выступающих, то самое основание, которого не хватило, и что, собственно, обусловливает антидемократический отказ, – субъективный фактор: хаотическое состояние нашего общественного сознания и крайне низкий уровень массовой политической культуры.

Когда-то Ленин не без основания утверждал: «Революция только тогда что-то стоит, когда она способна себя защищать». Перефразирую лидера революции:  «Конституция только тогда чего-то стоит, когда в обществе есть силы, способные ее защищать». Есть ли в нынешней России такие силы? Сошлюсь на двадцатилетние исследования «Левады-центра». За эти годы доля полагающих, что всю полноту власти надо отдать в руки одному человеку, возросла в 2,5 раза и достигла по регионам России 45–50%.  Это не что иное, уважаемые коллеги, как общественный запрос на единодержавие.

Чему способна в этой ситуации воспрепятствовать Конституция? По сути, в сегодняшней ситуации она подобна той, бухаринской, Конституции периода сталинского правления, которая не смогла защитить даже своего создателя. Конституция – всего лишь закон, бумага, исписанная с одной стороны.  Ну, а российский правовой нигилизм, как массовое и, тем более, элитарное пренебрежение любыми законами, в дополнительных комментариях не нуждается.

И что же делать? Уже прозвучало слово «просвещение». Для массового политико-правового просвещения потребуются десятилетия. Особенно если иметь в виду, что нам противодействует мощнейшая государственная система промывания мозгов. Есть ли у России это историческое время?  Не очевидно. Ни у Российской империи, ни у Советского Союза его не хватило. Государство рассыпалось раньше.

Но есть еще одна альтернатива – попытка воспитать национальную элиту. В правление Николая I российские университеты воспитали когорту выдающихся реформаторов. Может, и нам сосредоточить усилия на этом? Каждый из нас входит в студенческие аудитории. А кто как не студенты университетов – интеллектуальная элита будущей России? Для примера. Ваш покорный слуга уже не первый год читает свои лекции под девизом «Система образования обязана воспитывать граждан, а не подданных». Не скрою, коллеги, получается штучно. Благодарю за внимание.

 

Кирилл ХОЛОДКОВСКИЙ (главный научный сотрудник ИМЭМО РАН):

         «Неудачи прорывов к демократии в России связаны с цивилизационным расколом российского общества»

Хотелось бы обратить внимание на опубликованную 6 декабря в «Независимой газете» статью Степана Сулакшина, возглавляющего научный центр, спонсируемый одним из «государственных олигархов» – Якуниным. Этот центр разработал проект новой Конституции, в котором ее принципиальные основы выглядят иначе, чем в действующем Основном законе. Прежде всего, снимается запрет на государственную идеологию и дается понять, что приходящий к власти президент приносит с собой такую идеологию. Если в действующей Конституции основными ценностями провозглашаются свободы и права человека, то в проекте список ценностей намного расширяется, и одной из основных провозглашается государство. Наконец, отменяется верховенство международного права, то есть национальное право ставится выше. Ясно, что даже если такой проект не будет принят, возможны «точечные поправки» именно в таком духе.

        Теперь кратко о некоторых заданных вопросах. Если упростить до предела причины неудач российских прорывов к демократии, то они связаны с цивилизационным расколом российского общества, идущим от времен Петра Первого. Общество явственно делится на просвещенное меньшинство, одобряющее европеизацию и выделяющее из себя активных ее поборников, и традиционалистское большинство, являющееся средоточием «азиатчины», настроенное на смирение и патерналистские ожидания, но время от времени порождающее не имеющий конструктивных целей бунт. Обе части общества не понимают (или в лучшем случае с трудом понимают) друг друга.

Между тем чрезвычайно важно, что традиционалистское большинство, серьезно затрудняющее европеизацию, в то же время имеет свои законные социальные  интересы. Беда демократов, как в 1917 году, так и в 90-е годы, в том, что эти интересы ими не учитывались или недостаточно учитывались. В результате враги демократии получали в свое распоряжение солидную массовую базу.

Так, Временное правительство и его сторонники не понимали, что, имея против себя доведенных войной до пределов терпения солдат-крестьян, нельзя откладывать не только заключение мира, но и земельную реформу. Реформаторы 90-х годов (даже лучшие из них – Гайдар и его окружение)  даже не задумывались над необходимостью создания «страховочной сетки» для широких масс (наподобие того, как это было сделано в Германии при реформах Эрхарда), и это отбросило большинство населения в лагерь их противников. Скомпрометировали себя в глазах многих людей не только демократы, но и демократия. В то же время как в 1917-м, так и в начале 90-х годов был краткий период, когда в обществе в целом господствовали благоприятные для демократов (хотя и различные по содержанию)  ожидания.

Изменилось ли положение теперь? Извлечены ли необходимые уроки из горького опыта? К сожалению, протестное движение 2011– 2012 годов не выдвинуло какой-либо ясной социальной программы, учитывающей интересы  большинства населения. На первом плане политические и гуманитарные проблемы, социальные проблемы отодвинуты в тень. В случае возможного политического кризиса большинство окажется добычей не чуждающихся социальных тем демагогов из числа националистов и левых экстремистов. 

 

Кирилл ВЕЛИКАНОВ:

«Конституция 1993 года разрабатывалась в кулуарах, но принята была все-таки на референдуме, и это очень важно»

Я занимаюсь разработкой концепции электронной бюрократии в самом радикальном варианте. А именно, концепции прямой совещательной демократии с помощью Интернета. Поэтому для меня особенно интересен и важен аспект легитимности принимаемых решений. Виктор Леонидович завершил свое выступление тем, что грядет экономический спад, если не коллапс, и непонятно, что тогда будет с государственными институтами и как вообще все будет.

Я по этому поводу хочу напомнить, что в годы «тучных коров» репрессий, как правило, толком и не бывает, а на власть мало оглядываются – она просто незаметна и не нужна. Но в годы «тощих коров» все тут же оборачиваются на власть. Хорошая она или плохая, встает вопрос о ее легитимности. Самый яркий пример – Борис Годунов, которому никто не припоминал убиенного царевича Дмитрия, покуда не настали заморозки в августе и два–три года жуткой голодухи. Тогда вспомнили, что он нелегитимный наследник, а легитимного наследника убил.

Что касается нашего нынешнего времени, то власть в 2011 – 2012 годах сама себя до крайности делегитимизировала тем, что либо совершила фальсификации, либо позволила во всеуслышание, публично и широко говорить о том, что выборы были в значительной степени фальсифицированы. И это поставило ее в очень шаткое положение. Делегитимизироваться легко – если обратиться к аналогии с английским газоном, можно сказать, что достаточно один раз перепахать землю и на этом месте будут расти лопухи и крапива, а чтобы всё восстановить, нужно опять триста лет стричь и поливать.

Разгон Учредительного собрания в январе 1918 года, разгон парламента в 1993 год - это два таких момента утраты легитимности и преемственности. Я думаю, что Конституция 1993 года была более легитимна, чем предыдущая. Хотя она разрабатывалась в кулуарах, но принята все-таки на референдуме. Какие-то подтасовки, может быть, и были, но это все-таки не то, что мы видели в 2011–2012 годах. И все же неминуем либо пересмотр действующей Конституции, либо, как это было в Исландии, создание новой Конституции.

Повторю, что не так важна сама действующая Конституция, как процедура ее принятия, костяк ее легитимности. Именно легитимность в годы «тощих коров» оказывается главным пунктом, а не те социальные аспекты, которые в документе есть или отсутствуют. И сейчас нужно думать в первую очередь о выращивании новой легитимности.

Как это произошло в Исландии? Там под давлением народа правящая легитимная власть запустила некий многоэтапный процесс, включающий общественные консультации, а также выборы Конституционного комитета из 25 человек и еще многое. Всё было спроектировано так, чтобы новая Конституция была легитимна в глазах народа.

 

Борис МАКАРЕНКО (председатель правления Фонда «Центр политических технологий»):

«Демократическая политическая культура не предпосылка демократии, а ее продукт, и постепенно эта культура в России складывается, отчасти благодаря действующей Конституции»

У меня три кратких тезиса. Виктор Леонидович, я у вас всю жизнь учился быть неисправимым оптимистом, а вы меня сегодня расстроили, сказав, что ни одна российская конституция не ограничивала власть. Глобально я с этим спорить не готов, но по частности возражу. По крайней мере, в одном смысле наша Конституция власть ограничивает. Может быть, она ограничивает не всю власть, но все самое реакционное и тупое, что в этой власти есть, потому что, чтобы самое и тупое и реакционное провести в жизнь, надо принять поправку в Конституцию, а это повышает политическую цену принятия такого решения.

Например, в Конституции упомянут суд присяжных: можно ограничить сферу его компетенции, но трудно совсем его отменить. То же самое с запретом на государственную идеологию. Все-таки конституция – это бастион, который позволяет удержать определенные правовые нормы хотя бы по букве. Так что наша Конституция хороша, по крайней мере, в одном смысле. Она позволяет нам применять в спорах с властью лозунг диссидентов 60-х годов: «Соблюдайте свою собственную Конституцию!

 Второй тезис относительно перестройки-2. Я думаю, она невозможна по двум совершенно разным причинам. Во-первых, любое появление во главе авторитарного режима реформатора-ниспровергателя есть загадка для историков. Появление такого реформатора в нашей стране, М.С. Горбачева,  загадка в квадрате. Мне сейчас трудно представить, чтобы во главе сегодняшнего режима оказался такой же реформатор. Во-вторых, все-таки Горбачеву пришлось совершать тройной переход: от тоталитарного государства к плюралистическому, от плановой экономики к рынку, от империи к чему-то другому. Благодаря последним двадцати годам, благодаря Конституции, следующий переход к более либеральному строю (а я уверен, что он рано или поздно произойдет) будет чуть менее трудным,  а потому подобный переход не будет «перестройкой».

Наконец, третье. Мы можем ругать действующую Конституцию, но если бы мы принимали Основной закон нашего государства сегодня, вряд ли в него удалось включить те демократические правовые нормы, которые содержатся в Конституции 1993 года. Я студентам рассказываю, что наша Конституция была принята «на вырост» в трех смыслах. Первый смысл:  Конституция содержит отсылки на конституционные законы, которых на момент ее принятия не существовало. Ныне все эти бреши заполнены. Второй смысл: в конституции нельзя прописать то, что может сложиться только на практике. Ныне эта практика сложилась, пусть и неоптимальным образом. Вы, Виктор Леонидович, неоднократно об этом говорили и писали, наверное, в том числе и в этой книге.

Наконец, есть третий смысл, почему Основной закон принимался «на вырост». Конституция была написана для людей, действующих в демократической  политической культуре. Таковой не было и не могло быть в обществе, которое только начало движение если и не в сторону демократии, то, по крайней мере, в сторону от тоталитаризма. Американские политологи Филипп Шмиттер и Терри Карл писали, что демократическая политическая культура не предпосылка, а продукт демократии. Демократии в развитом виде у нас нет, а вот культура все-таки начала создаваться и за двадцать лет куда-то продвинулась. И за это тоже спасибо Конституции. А вам, Виктор Леонидович, спасибо за эту книгу.

 

Игорь КЛЯМКИН:

Больше желающих выступать нет. Виктор Леонидович, вы хотите что-то сказать в заключение?

 

Виктор ШЕЙНИС:

«Наша Конституция пока фиксирует границы, за которые власть предпочитает выходить не слишком далеко и грубо»

Прежде всего, я благодарю за внимание, за долготерпение. И вначале мне хотелось бы сказать слова благодарности Фонду «Либеральная миссия». Только благодаря этому фонду мне удалось сравнительно легко, без особых   организационных трудностей издать книгу, в которой я сказал то, что  хотел и мог сказать. Что и как, решит читатель, претензии следует предъявлять исключительно  мне.

Я хочу выразить благодарность фонду не только за собственно издание книги. Я хожу регулярно на семинары, на круглые столы, которые он организует, и, конечно, я пишу, испытывая влияние всего того, что слышу, над чем думаю, отчасти соглашаясь, отчасти оспаривая.  Фонд – важнейшая интеллектуальная площадка, каких не очень много в нашем городе. Все, какие мне известны, названы в книге. И «Либеральная миссия» занимает среди них заметное место.

Мне хотелось бы также сказать слова благодарности тем людям, которые непосредственно участвовали в издании книги. Я не вижу их в зале, но надеюсь, что до них дойдут эти слова. Это Игорь Разумов, это Михаил Ледовский и это Елена Абоева, которая была редактором.  Никаких проблем в процессе редактирования у нас  не возникало. Она была заинтересованным читателем и помощником.

Теперь несколько слов по существу. Дискуссия была очень разноплановой. Это естественно, в частности, потому, что книга только-только появилась и большинством выступавших не могла быть прочитана.  Из моего по необходимости краткого представления трудно было воспринять все ее содержание и провести обсуждение в русле непосредственно поставленных в ней проблем. Тем не менее, на некоторые высказанные здесь соображения хотелось бы вкратце отозваться.

Первый вопрос – о перестройке. Извините меня, но слово это замызгано. Замызгано поверхностным восприятием того, что у нас произошло во второй половине 80-х годов. Перестройку описывают разного рода банальностями: не было концепции, Горбачев многого не знал и только постепенно приходил к пониманию, общество было не готово и т.д.

Когда я говорю о перестройке-2, я вполне отдаю себе отчет, что это не научное понятие, а образ. Образ, тем не менее, для меня чрезвычайно важный.  В ряде случаев со мной спорили, мне возражали, но не по существу. Для меня перестройка – это инвариант демонтажа авторитарного или, хуже того, тоталитарного, режима, начатый сверху.

Каким образом происходит демонтаж этого режима? Сначала на вершине властной пирамиды в силу каких-то обстоятельств появляется человек (или группа людей), который изнутри начинает ее демонтировать. Это не специфически советское или российское явление: нечто подобное происходило на наших глазах в странах разного уровня развития и разной культуры.  Поэтому, когда я ставлю вопрос «Возможна ли у нас в обозримый период перестройка-2?», я ставлю открытый, но, может быть, главный вопрос.

 У меня нет ответа на него. Но я глубоко убежден в том, что если нам суждено без катастрофических потрясений перейти от того режима, который мы сегодня имеем и который явно идет в тупик, и стать, как повторяет академик Пивоваров, нормальной страной (это, конечно, тоже образ), то этот шанс  в том, что процесс глубоких перемен открывается воздействием сверху.  Или, говоря иначе, изнутри «кабинетов с главными кнопками управления». А затем уже абсолютно необходимые поддержка, организованное и стихийное воздействие снизу довершают дело. 

 Это одно из главных моих положений.  Горбачевская перестройка дала очень многое, и это, по-моему, еще недостаточно оценено. В том смысле, что не проанализированы ее уроки, не поняты причины: почему, неплохо начав, мы свернули с взятого, казалось бы, курса. Дело не в том, что у реформатора не было концепции. Концепции и не могло быть, ее не было и у французов в ХVIII веке, да и во всех великих революциях и реформах.  Когда процесс сдвинут с мертвой точки, инициатива переходит к обществу. Роль реформатора исключительно велика на начальном этапе, а затем все уже зависит от того, насколько общество, его ответственные, созидательные силы готовы его поддержать, сломить сопротивление консерваторов,  откорректировать и упрочить (или даже перенаправить) взятый курс.

Недавно многим показалось, что новый реформатор – судя по настойчиво повторяемым его заявлениям – появился. Фрагмент в моей книге посвящен ожиданиям, возникшим в связи с так называемой «линией Медведева». И не говорите, что никто ничего тогда не ожидал. Меня, кстати, удивило то, что сказал Борис Макаренко, потому что все «инсоровские» доклады и обсуждения, в которых приняла участие значительная часть нашей интеллектуальной элиты, были  именно на таких ожиданиях построены. В книге разобраны эти доклады, цитируются  расчеты авторов  на то, чтобы зажать реакционную бюрократию в клещи между обществом и какими-то благомыслящими людьми на самом верху.

И не надо сейчас посыпать голову пеплом, упрекая себя за легковерность. Да, не получилось и, вероятно, при данном составе действующих лиц и исполнителей не могло получиться. Но я не считаю, что это абсолютно исключенный вариант. Если этого не будет, то при всем моем уважении к людям самоотверженным, выступающим на площадях, протестующим,  ближайшим результатом, скорее всего, может стать развал государства, разрушение уклада жизни, распад страны и, может быть, даже кровавая гражданская война. К такому варианту развития событий мы так же не готовы, как и к перестройке-2.

И последнее. Что дала Конституция? Я не согласен с тем, что Конституция ограничивает, как здесь было сказано, самое реакционное и тупое. Это не Конституция ограничивает. И Конституцию легко бы  переделали при нынешнем положении, при нынешнем составе наших законодательных органов и нынешнем состоянии общества. Ограничивает, вероятно, то, что в каких-то группах, принимающих решения, все-таки не хотят самого тупого и реакционного. А Конституция, да, фиксирует какие-то границы, за которые власть предпочитает выходить не слишком далеко и грубо.

Вообще-то Конституция, при всех официальных поклонах, отданных ко дню ее юбилея, не слишком уважаемый, к сожалению, документ. И властью, и обществом, которое ее не знает. И не уважаема она во многом потому, что при ее принятии не была достигнута необходимая степень общественного согласия. Аполлон Давидсон совершенно верно воспринял мою центральную мысль (мы много с ним об этом говорили). В том, что не было достигнуто согласия по Конституции, повинны все без исключения тогдашние акторы политического и конституционного процесса. Повинна даже, рискну сказать, наша историческая традиция, ориентированная не на компромисс, а на победу – чем более сокрушительную,  тем лучше.

У меня спрашивали: «Какое согласие могло быть с коммунистами, когда они хотели сохранить советскую власть?». Могло быть согласие и с коммунистами, во всяком случае, с их вменяемой частью, которая была не столь уж мала. Достигали мы его на Съезде народных депутатов России иногда. Но дело-то в том, что все хотели добиться максимума, каждый стремился не к компромиссным решениям. Один  мудрый итальянский политический деятель (я не буду называть его имя) сказал: мы создали Конституцию, и каждый из нас может найти в ней то, за что он боролся, то, что он более или менее готов принять и то, против чего он боролся. И, несмотря на всю многолетнюю чехарду с правительствами и прочие нестроения, живет Италия при этой Конституции с 1947 года. Ее подправляли немного. Но главное заключается в том, что договорились по каким-то основным вещам. Мы же по  основным вещам  не смогли договориться.

 И еще одна ошибка демократов, на мой взгляд, заключалась в том, что, увидев в Ельцине таран, сокрушающий коммунистическое безобразие, которое всем обрыдло, они не поняли, что единственным выходом тогда был бы  консенсус между двумя лидерами – Ельциным и Горбачевым.  И, соответственно,   между стоявшими за тем и другим общественными силами, до того, как эти силы стали рассыпаться. Этого не поняли ни Ельцин, ни Горбачев, ни демократы.

 Спасибо! Я очень благодарен всем.

 

Игорь КЛЯМКИН:

«Распространенные в либеральной среде представления о второстепенности или несвоевременности конституционной реформы означают согласие на сохранение закрепленной в действующей Конституции политической монополии – при нынешнем ее персонификаторе или каком-то другом, более “прогрессивном”»

Спасибо и вам, Виктор Леонидович. Будем завершать. Согласен с тем, что дискуссия получилась разноплановой – некоторые выступавшие, рассуждая о причинах российских исторических неудач,  о роли и значении конституции не говорили вообще, отдав предпочтение вопросам политики и оценке деятельности конкретных политиков. На периферии обсуждения оказалась и тема конституционной реформы. С одной стороны, прозвучала мысль об ее преждевременности, так что  идею такой реформы могут использовать традиционалисты и отредактировать Основной Закон в соответствии со своими представлениями. С другой стороны, в очередной раз мы услышали о том, что содержание конституции само по себе ничего не значит, что она есть не больше, чем бумажка, так как любое содержание может быть искажено правоприменительной практикой. Естественно, с соответствующей ссылкой на Конституцию сталинскую (она же бухаринская). Что можно сказать по этому поводу?

Да, в последнее время все громче звучат призывы к традиционалистской ревизии Основного Закона. Смысл их, призывающими не осознаваемый, заключается  в том, что для выхода из исторического болота, в котором оказалась страна, надо погрузиться в это болото еще глубже. А в чем смысл призыва их либеральных оппонентов не трогать Конституцию? Думаю, в том, чтобы обосноваться в достигнутой точке болота, никуда не двигаясь вообще. Что касается отсылок к сталинской Конституции – такой вроде бы замечательной, но никак не влиявшей на сталинское «правоприменение», то они – от незнания предмета. Сталинское «правоприменение» не только не попирало сталинский Основной Закон, но вполне ему соответствовало. В Законе этом упоминалось и о «врагах народа», а перечисление  дарованных народу прав и свобод сопровождались оговорками, что пользоваться этими правами и свободами допустимо только в интересах «укрепления социалистического строя».

Здесь говорилось о том, что в массовом сознании вопросы, касающиеся Конституции, не находят никакого отклика, что свидетельствует о доправовом характере этого сознания. Но я сплошь и рядом наблюдаю, как и в продвинутом интеллигентском сознании конституционный текст не воспринимается как фактор, во многом определяющий политическую реальность и ее динамику. Об этом говорил в своем выступлении  Никита Павлович Соколов, и я с ним согласен.  Что представляет собой отечественная конституционная история, описанная в книге Шейниса? Это история узаконенных политических монополий – абсолютных, как в советский период, или частично ограниченных подсоединенными к монополии институтами представительства, как в последнее досоветское десятилетие и в переживаемые нами постсоветские времена. Характерно и то, что владельцы политической монополии  тяготеют обычно к конституционному расширению своих полномочий, к приданию авторитарному правлению юридически-правовой формы. Между тем,  противники авторитаризма в конституционно-правовых категориях не склонны, как правило, рассуждать вообще. И это проливает дополнительный свет на причины восстановления в стране традиционного архаичного типа государственного устройства.

Истоки этого я вижу не в том, в чем видят их многие коллеги. Я вижу их в 1991 году, когда старое государство распалось, а новое учреждено не было. Более того, все институты старого государства были сохранены, причем одному из них (Съезду народных депутатов) принадлежали фактически неограниченные конституционные полномочия, юридически он был монопольным властевладельцем. Все последующие конфликты и исторические траектории, включая смену монополизма Съезда монополизмом президентским,  стали от этого производными. А   многие приверженцы либерально-демократических ценностей с полным на то основанием могли бы присоединиться к словам одного из лидеров кадетов Василия Маклакова: мы проиграли потому, что «боролись не за право, а за власть».

Я вовсе не склонен объяснять историю ошибками тех или иных политиков. Диапазон их возможностей не безграничен, им приходится действовать в определенной исторической и культурной среде, накладывающей отпечаток на их поведение и корректирующей их политические идеалы. Вслед за Михаилом Александровичем Красновым я готов усомниться в том, что Учредительное собрание, созванное после распада СССР, могло бы прийти к мировоззренческому консенсусу относительно устройства государства и его институционально-правовых параметров. Но если уж извлекать уроки из прошлого, то не будем забывать, что и в период до 1993 года борьба шла не за право, а за власть. Вопрос о том, каким быть новому государству, призванному сменить старое, как оно должно быть институционально устроено (а это и есть вопрос о конституции), всерьез не ставился и публично не обсуждался. Он не ставился и не обсуждался ни политиками, ни лидерами общественного мнения, что свидетельствует о доправовом типе сознания тех и других. Откуда же было взяться этому сознанию в обществе, в широких слоях населения?

Мне кажется, что этот урок до сих пор из прошлых неудач не извлечен, что и проявляется в безразличном, а порой и просто негативном  отношении к идее конституционной реформы, демонстрируемом многими  критиками нынешнего политического режима. Да, в узких экспертных кругах она в последнее время обсуждается, о чем свидетельствуют и некоторые сегодняшние выступления. Но предметом широкой публичной дискуссии эта тема не становится, а в обществе распространены представления об ее второстепенности или несвоевременности, которые тоже здесь сегодня прозвучали. Фактически это означает согласие на сохранение закрепленной в действующей Конституции политической монополии – при нынешнем ее персонификаторе или каком-то другом, более «прогрессивном».

Можно ли рассчитывать на упразднение конституционно закрепленной монополии при нынешнем режиме? Нет, нельзя, тут нет предмета обсуждения. Могут ли вноситься при этом режиме изменения в Конституцию, направленные не на преодоление, а на упрочение монополизма? Могут, прецеденты уже созданы, но воспрепятствовать этому российское общество не в состоянии, как не в состоянии  воспрепятствовать и нарушениям Конституции. Но именно поэтому и призывы отказаться от выдвижения самой идеи конституционной реформы, направленной на упразднение монополии, выглядят, мягко говоря, лукавством. Это – вольный или невольный отказ от альтернативы конституционному статус-кво, которое как раз и позволяет и произвольно менять Основной Закон, и нарушать его. Он ведь не только при Путине, но и при Ельцине многократно попирался, и Михаил Александрович Краснов публиковал в свое время  соответствующие подсчеты.

При таких умонастроениях есть основания опасаться, что приход очередной эпохи перемен общество встретит с тем же уровнем правового сознания и с теми же размытыми представлениями о желательном государственном устройстве, что и в упоминавшихся коллегами 1917 и 1991 годах. И будет снова политическая борьба не за право, а за власть с тем же, что и прежде, исходом. Будет неизбежно вырастающий из такой борьбы персоналистский режим. Или, что то же самое, воспроизведение политической монополии в новой форме и с новым  владельцем. Повторю еще раз: такой Конституции, как нынешняя российская,  с такими, как в ней узаконены,  полномочиями главы государства ни в одном из правовых государств не существует. А потому и надеяться на то, что и при этой Конституции верховенство права может быть обеспечено, по меньшей мере, опрометчиво. Это значит по-прежнему уповать не на институты, а на личности и их индивидуальные качества.

Я еще раз поздравляю Виктора Леонидовича Шейниса с выходом его интересной и полезной книги, а всех участников дискуссии благодарю за участие в ней. Думаю, вы согласитесь со мной в том, что тема не закрыта, а потому мы непременно будем к ней возвращаться.

 





комментарии (1)

Jamesnaxag 02 июля 2018 18:02:20 #
Заказать раскрутку сайтов продвижение сайта seo оптимизация По всем возникшим вопросам Вы можете обратиться в скайп логин SEO PRO1 мы с удовольствием ответим на все интересующие вас вопросы...Анализ вашего интернет-проекта бесплатно

Только зарегистрированные и авторизованные пользователи могут оставлять комментарии.
Авторизуйтесь, пожалуйста, или зарегистрируйтесь, если не зарегистрированы.
Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика