Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Александр Караваев

С одной стороны, внутриполитическая карта Южного Кавказа достаточно простая, многие ответы лежат на поверхности, с другой – протекание процессов не всегда прямолинейно и прогнозируемо. Если анализировать с 2003–2004 годов, то мы увидим, что во всех трех странах региона скорее реализуются тенденции постоянного укрепления вертикали исполнительной власти в ущерб механизмам гражданского регулирования. С либеральных позиций эта динамика выглядит как процесс установления клановых автократических режимов. При этом надо учитывать, что в каждой стране соблюдается своеобразная имитационная демократическая игра, поддерживаются определенные режимы функционирования политической системы, позволяющие камуфлировать авторитарную динамику, сохранять устойчивость системы и снимать периодически нарастающее внутреннее напряжение. Одним странам это удается лучше, другим – несколько хуже.

Важно отметить, что Южный Кавказ, пожалуй, как и другие регионы Российской империи, два раза имел опыт демократии в течение ХХ века. Первый – это опыт 1918–1920 годов. В идеологических построениях современной политической культуры он является определенным идеалом, на который любят ссылаться как идеологи власти, так и лидеры оппозиции. Но если власти подчеркивают в нем сам факт получения первоначальной независимости, то независимые интеллектуалы говорят о попытке закрепления первых политических свобод на Южном Кавказе. Второй опыт – начало 1990-х, когда на волне распада СССР к власти пришли националистические лидеры, попытавшиеся воплотить принципы и чаяния национальной демократии. На сегодняшний день, еще раз хочу сказать, все три государства региона следуют вектору этнокланового автократического укрепления. В Азербайджане это почти полностью реализованный тренд, в Армении – с определенными индивидуальными колебаниями. Грузия, сохраняя демократическую динамику пока не встала перед рубиконом, тем не менее характер правления Саакашвили последних лет вероятно поворачивает Грузию в этот традиционный азиатский фарватер.

Проиллюстрируем примерами. Что мы видим в Азербайджане? Центральные промышленные активы, главные финансовые ресурсы сконцентрированы в кругу правящей семьи Алиевых, конечно в расширенном понимании. Этот круг включает группу доверенных людей из ряда чиновников и представителей бизнеса. Таким образом, круг людей, принимающих важнейшие инвестиционно-экономические, кадровые и организационные вопросы, ограничен числом в 8–10 человек максимально. Очень схожая картина наблюдается в Армении и Грузии. Экономистами такая модель концентрации власти парадоксально оценивается как весьма устойчивая. Популярный экономист Нассим Талеб из Политехнического института Нью-Йоркского университета в отношении небольших городов-государств, таких как Катар, Кувейт, Сингапур, даже ввел определение «муниципальная модель» управления. Иными словами, в масштабе очень небольшой страны, при небольшом числе жителей, ограниченном круге правящей элиты, экономика управляется гораздо эффективнее, чем в крупных образованиях.

В применении к ресурсам Азербайджана становится понятно, что у власти всегда остается возможность расширить доступ «к пирогу» чуть больше существующего и таким образом поддерживать необходимый уровень сторонников власти среди элиты. При этом запрос на демократию среди части элиты, а по сути, конечно, это запрос на расширение доступа к власти, «снимается» властями расширением потребительских и экономических возможностей. Естественно, такая политика возможна только при постоянном экономическом росте при одновременном контроле над политическими требованиями несогласных.

Азербайджан по своему потенциалу экономического развития на порядки отличается от соседей по региону. Во многом благодаря нефтегазовым ресурсам. Если сравнивать эти страны по ВВП, мы увидим следующую картину: в Азербайджане объем ВВП около 53 млрд долл., в Грузии в связи с кризисом диапазон снижения – от 12 к 10 млрд долл., в Армении – от 10 к 8 млрд долл. Соответственно они имеют разную численность населения. В Азербайджане около 9 млн человек, в Армении порядка 3,5 млн, в Грузии около 5 млн человек. Разница представима. Однако здесь есть одна очень интересная вещь: если мы возьмем ВВП по расчету на душу населения, эта разница на самом деле не будет столь радикальна. И получится, что если в Азербайджане это порядка 6200 долл., то в Армении в лучшие времена перед началом кризиса 2008 года – 5300–5500 долл. Не столь фантастический разрыв. Поэтому в целом нужно говорить, что это государства одного социально-экономического типа, одного типа правления, с близкими социально-политическими обычаями, но при этом с разными культурными и религиозными традициями.

Последние восемь лет в Азербайджане у власти Ильхам Алиев. С октября 2003 года по сей момент времени, нужно констатировать, он сохраняет в обществе определенную волну энтузиазма. От него не устали. Хотя если разговаривать с азербайджанскими политологами, то выявятся разные мнения. В 2004 году многие эксперты и местные политики понимали, что сохранение у власти семьи Алиевых – это надолго. Но в целом население согласилось с транзитом власти от отца к сыну благодаря достаточно грамотному администрированию власти, как у нас говорят, эффективному управлению. В Азербайджане, конечно, не проводились такие колоссальные реформы, как в Грузии, но достаточно грамотно распределялись нефтегазовые доходы, поэтому возникли другие экономические ресурсы для внутреннего развития промышленности, сферы услуг и торговли. Поэтому в стране за это время не было серьезных внутриэлитных конфликтов, которые позволили бы накопиться слишком сильному напряжению, что вылилось бы в реальную революцию. Это означает, что сверхдоходы распределяются там более или менее грамотно.

Однако возникает вопрос: а что же будет в 2013 году, в очередные президентские выборы? В Баку сделали выбор в пользу т.н. «назарбаевской» модели. В 2005 году был проведен референдум по внесению в Конституцию возможности баллотироваться действующему президенту неограниченное число раз. Это в принципе закрывает двери для нормальной ротации власти. Соответственно, о чем правящий клан будет думать после 2013 года, какой необычный сценарий пролонгации власти придумают в Баку, учитывая крах ряда известных моделей, – вот это интересный вопрос, на который пока нет ответа. Мы можем только говорить об опасностях, которые будут подстерегать режим и страну в процессе замораживания политической жизни. Эти опасности знакомы: рост исламского фактора, внешнее давление, которое будет оказываться на страну, фактор глобализации. И, конечно, что отличало арабские революции, это накопление усталости от несменяемых лиц правящей элиты, в обществе, среди молодежи, в среде бизнеса на среднем и нижнем уровне. Характерно, что пока эти опасения в высказываниях представителей элиты почти не проявляются.

При этом «закручивания гаек» в Баку не предвидится. По-прежнему, достаточно сильно развивается сеть неправительственных организаций. Конечно, под контролем, но, тем не менее, таких жестких ограничений, как мы видим на другом побережье Каспийского моря, в Азербайджане нет на сегодняшний день. Доступ к быстрому Интернету через мобильные сети даже в регионах страны на порядок выше соседнего Дагестана. Очень активно Азербайджан посылает студентов учиться за границу по государственным программам. Сейчас порядка 7 тыс. студентов по разным странам. Эти программы не сокращаются. Хотя можно предположить, что вернувшиеся из-за рубежа студенты, став частью новой бакинской элиты, поднимут планку гражданских запросов. Развитие глобализации постепенно может привести к тем событиям, которые мы наблюдали и будем наблюдать в арабских странах. Можно согласиться с теми опасениями, что быстрая и в какой-то степени принудительная демократизация преимущественно исламской страны после долгих лет стагнации вряд ли приведет к социальному прогрессу. Поэтому режиму, безусловно, нужна определенная внутренняя динамика.

Теперь про Армению. В Армении ситуация внешне как бы более демократичная. То есть мы видим, что там нет такой, как в Азербайджане, трансляции власти по родственной линии. Однако там другая проблема: длительная монополизации власти одним кланом – выходцами из Карабаха. Серж Саркисян, Роберт Кочарян – это, в общем, армянский тип дуумвирата. В двух словах, кто не знает, не помнит. Сейчас у власти, с 2008 года, президент Армении Серж Саркисян. Он в рядах высшей элиты с 1995 года. За это время он был два раза министром обороны, главой Министерства национальной безопасности в 1996–1998 годах. Многие люди, которые добились каких-то управленческих высот в этой системе, либо прямо связаны с карабахским кланом, либо зависят от этой группы. Большинство финансовых ресурсов этой системы сосредоточено в руках Роберта Кочаряна. По оценкам армянской оппозиции, под его контролем финансовые и промышленные активы в объеме порядка 4 млрд долл. Возможно, эти оценки завышены, но сам факт, что о нем говорят в Армении как о человеке, который все держит в руках, сам по себе значимый.

Соответственно мы видим, что такая смена власти, от одного лидера клана к другому, может тоже продолжаться достаточно долгий период времени. Предстоящей весной, кстати говоря, мы будем наблюдать не президентские, а парламентские выборы. И, конечно, не обязательно, что в дальнейшем произойдет обмен, как получилось между Владимиром Путиным и Дмитрием Медведевым. Ереванская модель достаточно гибкая и может из себя вычленить влиятельных фигур, которые могли бы выполнять президентские функции, но клан в целом не отдаст своей власти, это очевидно.

Какие они находят возможности для выпуска оппозиционного напряжения? Большую роль в этом плане играет фактор политической активности Тер-Петросяна, первого президента Армении. Это реальный и вполне независимый оппозиционер. Дело в том, что, похоже, это единственный случай в странах СНГ, когда первый президент не просто играет какую-то политическую роль, а является движущей силой оппозиции и претендует на то, чтобы вернуться снова в кресло президента, и он же является главным оппонентом власти. И, по всей вероятности, в конфликте между Тер-Петросяном и группой Кочаряна – Саркисяна может быть найден промежуточный выход в виде того, что той группе партий, которую возглавляет Тер-Петросян, будет дано влиятельное количество мест в будущем парламенте Армении. Во всяком случае, об этом говорят политологи армянские. Это как одна из версий. Но опять же надо посмотреть, как сложатся события, потому как Ереван не застрахован от повтора событий марта 2008 года, с выходом людей на улицу, с силовым разгоном митингов и существенным числом погибших граждан, тогда эта возможность институализации протеста будет перечеркнута.

Теперь о Грузии. Конечно, Грузия – это уникальный эксперимент. В 2003 году Саакашвили выиграл выборы с вполне «авторитарным» результатом – 96% проголосовало «за». Было несколько пересчетов голосов, но, тем не менее, такой результат войдет в учебники истории. Возникла новая Грузия, а затем, буквально через год, – новая Украина. Они воспринимались в тот период как лидеры демократической трансформации на постсоветском пространстве. Теперь с уверенностью можно сказать, что из этой пары только Грузия сделала максимально возможное количество шагов по демонтажу постсоветской системы и более-менее удачную попытку выстраивания новой вполне транспарентной и открытой системы. Это касается, во-первых, внешнего инвестиционного доступа, а во-вторых – доступа к органам власти гражданских сил внутри страны.

Однако затем, в промежуток времени с 2005 по 2010 год, Саакашвили, правой рукой проводя либеральные реформы, левой рукой практически создал атмосферу, в которой политической конкуренции отведена роль декорации. На самом деле в Грузии очень много влиятельных оппозиционных политических лидеров, и этим Грузия отличается от других государств Южного Кавказа. У них есть нормальный доступ к СМИ, они представлены в парламенте, они ведут нормальную политическую жизнь. Но эта активность совершенно не влияет на принятие решений власти. И вполне возможно, что правящая группа, которая консолидировалась вокруг Саакашвили, а вторым человеком там называют главу МВД Вано Мирабишвили, вполне возможно, что эта группа планирует задержаться у власти надолго, несмотря на все проведенные реформы. Сейчас, после проведения конституционных реформ, часть важных полномочий переходит на уровень законодательной власти. В Тбилиси обсуждается вариант, при котором Саакашвили становится главой парламента, а должность президента получает его преемник, нынешний мэр Тбилиси Гиги Угулава.

Я хочу подчеркнуть, что реформы, конечно, там носили не имитационный, а фундаментальный характер. В 2009 году был принят Пакт о либеральных свободах, который оставил только четыре налога в стране. Расходы государственного бюджета должны отныне составлять не более 30% от доходов. К этому эталону вряд ли могут приблизиться власти других постсоветских стран с гигантскими нефтяными доходами, раздающие, как правило, массу популистских обещаний. В такой грузинской схеме необходимо отказаться от многого. Справедливости ради надо отметить, у Грузии, собственно, и не было других вариантов на протяжении постсоветского развития: не было дорогих ресурсов. Основные ресурсы Грузии связаны с нефтегазовым транзитом и обычным транспортным транзитом. Часть доходов наполнения бюджета составляют налоги, как это ни странно, при низких ставках, часть – таможенные платежи и те отрасли промышленности, которые тем или иным образом связаны с утилизацией советского инфраструктурного наследства. Если посмотреть статистику ВВП Грузии, то значительную долю там занимает продажа черных и цветных металлов, то есть фактически лома и вторсырья. Поэтому, естественно, другого выхода, как открывать свою экономику вовне, создавать возможности для максимального привлечения внешних инвестиций и для развития внутреннего бизнеса, в стране не было. И если бы Саакашвили пошел по-другому вектору, то его, скорее всего, ждала бы участь Шеварднадзе. Тем не менее, видимо, у Саакашвили, как у любого реформатора в традиционном обществе, реформатора, имеющего харизму и амбиции, наверное, есть мотивация к тому, чтобы как можно дольше оставаться у власти, контролировать ее.

Я бы, может, несколько слов сказал о внешнеполитических векторах. У нас иногда складывается такая иллюзия, что одни страны из этого региона выбрали прозападный курс, другие – пророссийский. На самом деле это не так. Каждая из тройки просто как может перераспределяет внешнеполитические ресурсы и возможные риски. И если, например, Азербайджан максимальные доходы получает от продажи нефти и газа на западные рынки, то стабильность режима он получает в сотрудничестве с Москвой. Поэтому, как ни странно, отношения между службами безопасности, различными ведомствами, между политическими элитами Азербайджана и России всегда были на очень высоком уровне после того, как Владимир Путин пришел к власти, если мы говорим о последнем десятилетии. Поэтому здесь нельзя говорить о том, что Азербайджан однозначно прозападная страна, что нередко встречается в печати. Отнюдь нет.

То же самое в отношении Армении. Армения очень зависима от диаспоры. Она не может выбрать какой-то один вектор и этим ограничиться. В то же время единственный «спонсор» безопасности Армении – это Россия. И даже в этом аспекте армяне не делают все ставки свои и будущее не связывают исключительно с Россией. Активно идет сотрудничество с НАТО. В общем, они двигаются по этому вектору, не столь интенсивно, конечно, как Грузия, но, тем не менее, эта дверь не закрыта.

Ну а то, что случилось с Грузией, я полагаю, – это все-таки выбор Москвы был в конечном итоге после серий встреч на высшем уровне между Путиным и Саакашвили. Первая, по-моему, в феврале 2004 года состоялась, тогда в Москве, видимо, поняли, что они не могут работать с Саакашвили, так как они работают с другими президентами стран СНГ. И вот на основе этой антипатии стал накапливаться вал различных неразрешенных конфликтов, которые привели в конечном итоге к развязке августа 2008 года, и тем самым Россия отрезала от себя Грузию на долгое время.

Эмиль Паин:

Спасибо большое. Это очень сложная тема, потому что нет второго такого региона, где бы было такое количество радикально различных политических моделей. Есть модель Азербайджана – это практически Средняя Азия с устойчивым одним семейным режимом. Есть модель Армении, отчасти похожая на Россию, по крайней мере потому, что есть политико-экономический клан, который держит власть. К сожалению, в России нет аналога Тер-Петросяну, потому что партия Ельцина – Гайдара так и не сложилась, линии этой нет. И наконец, есть Грузия, где шутят, что президентом этой страны является человек, пришедший к власти в результате переворота, и это нужно записать в Конституцию, поскольку так будет продолжаться и дальше.

Три разных модели на крошечной территории. Причем все непонятно. С Азербайджаном непонятно, потому что рядом есть исламская Турция – это модель культурная для Азербайджана, где уж, по крайней мере, полвека власть меняется, и выборы многое значат, и доверие к избирательной системе высокое. Проверка ЕС, когда шел вопрос о приеме Турции в эту организацию, показала, что по правовым нормам она, безусловно, соответствует этой организации явно в большей мере, чем Румыния и Болгария, которые туда были приняты. Нет простого ответа, объясняющего эти фундаментальные различия. Я думаю, что наш дискуссант Григорий Шведов, главный редактор интернет-издания «Кавказский узел» что-то добавит, а может быть, поспорит с кем-то.

Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика