Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Дмитрий Орешкин

Метафора Георгия Александровича содержательна. Действительно, фильтры меняются, где-то эти корпускулы приживаются, а где-то нет. Зависит не только от их витальности, но и от факторов среды.

Кроме того, ответ на вопрос о том, отрицание или продолжение, зависит от оптики. Этот вопрос даже можно рассматривать как критерий классификации и типологии политических и социокультурных мировоззрений. Для абсолютного большинства «яблочников» – продолжение. Вот если бы коварный Чубайс не провел воровскую приватизацию, а отдал власть честному и благородному Григорию Алексеевичу Явлинскому и его верным друзьям, то все было бы совсем по-другому. А поскольку он власти не отдал, то отсюда и выросло все то ужасное, что мы сегодня наблюдаем.

Для хранителей коммунистической идеи это тоже абсолютно ясное продолжение. Пролетариат угнетается буржуазией – раз, общенародная собственность растоптана – два, мировой капитализм за бесценок эксплуатирует сокровища, накопленные самоотверженным трудом советского народа, – три. Вот она, суть процесса-то где! А уж кто именно персонифицирует интересы буржуазии, Ельцин, Путин или, допустим, Гавел, – какая разница. В оптике марксистско-ленинской мифологии это, безусловно, продолжение.

Если вы поговорите с людьми из группы Чубайса, они скажут: привет, нас цинично вытравили из Думы, за счет фальсификаций украли (кстати, как и у «Яблока») набранные на выборах в 2003 году 5%, потом подняли порог до 7%, запретили предвыборные блоки, разрушили старые партии, создали на их месте картонные муляжи типа «Правого дела»… Какое же продолжение? Чистой воды откат назад к номенклатурной монополии советского образца.

Иными словами, ответы на вопрос отражают не столько объективную действительность, сколько ее субъективную интерпретацию. Что тоже в некотором смысле есть симптом сегодняшней межеумочной российской социокультуры. Корпускулы или зародыши здравого смысла и трезвого взгляда как-то в ней не очень приживаются. Спроса нет?

Однако надо иметь в виду эволюционность. Путин 2000-х годов – совсем не то, что Путин 2010-х годов. Красноречиво первое Обращение Владимира Путина к Федеральному собранию в июне 2000 года. Тогда он ясно сказал, что развитию бизнеса и экономики мешают три вещи – бюрократия, высокие налоги и криминал. Чтобы бороться с ними, необходимо укрепление государства – такова была его логика на заре карьеры. Это выглядело разумно, убедительно и воспринималось как реальное продолжение и закрепление демократических достижений 90-х.

Прошло почти 12 лет. Число чиновников выросло вдвое. Криминал сросся с силовиками, коррупция выросла на порядок. Налоги увеличились – на официальном уровне в виде страховых отчислений, на неофициальном – в виде повсеместных откатов. Государство если и усилилось, то лишь в пропагандистском измерении, как в советские времена: Россия опять в кольце врагов, мы встаем с колен, нам все завидуют и потому хотят удушить. Поэтому, с одной стороны, временные трудности, а с другой – необходимость еще теснее сплотиться вокруг любимой партии, вдохновителя и организатора величественных побед советского народа, и ее ленинского Центрального комитета в лице...

Ну и так далее. В данном отношении очевидное продолжение стилистики совка, с дурным пафосом, монополизацией политических и экономических ресурсов в руках номенклатуры, усилением цензуры, уничтожением конкуренции и фальсификацией выборов. В «лихие» 90-е годы даже на Северном Кавказе на федеральных выборах явки и итогов под 100% на уровне целых республик не встречалось (бывало – на отдельных участках и территориях). А теперь практически норма, как в СССР. Если оглянуться по сторонам, мы опять по одну сторону плетня с Ираном, Сирией, Китаем и против всего остального более-менее продвинутого человечества. Если это и продолжение, то точно не 90-х…

То есть если рассмотреть нулевые годы в динамике, то ожидаемая ясность ответа размывается.

В то же время, конечно, есть много общих черт. Понятно, что Путин – ставленник Ельцина. Он его подбирал долго. Не думаю, что дело только в безопасности «семьи» – это ему обеспечил бы и Черномырдин, и Степашин, и Примаков – любой. Мне кажется, Ельцин искал «сильную руку», которая могла бы восстановить управляемость, обеспечить централизацию и поставить на новых рельсах великую Россию. Такую, какой она мыслилась первому президенту, – свободной, богатой и сильной.

У Ельцина был глубокий комплекс вины за развал Большой Страны. Он искал человека, подходящего для решения задач, которые сам решить не мог. Народ в своем большинстве переживал сходные сентименты. На этом фоне в путинскую эпоху просто необходимо должны были произойти совершенно естественные, логичные отступления, которые вытекают не столько даже из траектории 90-х годов, сколько из более глубокой политической традиции. Время и интересы подталкивали к «подморозке», к победной риторике, к стабилизации и торможению кадровых лифтов. К власти пришло поколение новых, жестких, гораздо более образованных, молодых управленцев. Власть и связанные с ней привилегии им очень понравились. Значит, на повестку дня выходит народное успокоение, устранение конкуренции, затыкание ртов слишком крикливым и суетливым, отъем собственности у тех, у кого ее «слишком много», и вообще «наведение справедливости». Что такое «наведение справедливости» в стране, где в течение трех поколений 80% экономики работало на войну и большая часть мужских мозгов так или иначе проходила обработку в фабрике-прачечной государственного милитаризма? И с точки зрения кадров, и с точки зрения ценностных шаблонов, и с точки зрения социальных интересов правильным и справедливым казался рывок к власти и к собственности бывших и нынешних силовиков и менеджеров ВПК, которые в 90-е чувствовали себя выброшенными на обочину.

Довольно трудно объяснить десяткам миллионам мужчин в расцвете сил и лет, привыкшим чувствовать себя элитой и костяком советского строя, что они всю свою жизнь в общем-то занимались ерундой, под чутким руководством КПСС гонясь за гарантией пяти-, пятидесяти- или пятисоткратного взаимного уничтожения. А теперь вот экономика не может позволить себе даже однократного полного уничтожения и потому в их услугах более не нуждается…

Одновременно наверху сформировался класс, который я для простоты называю «бюрнесом» – союзом бюрократии и бизнеса. Молодые агрессивные бюрократы, номенклатурщики, силовики, подрощенные еще в советской системе, освободились от мелочной и тупой опеки старого партийного аппарата и получили доступ к ресурсам и преимуществам частного предпринимательства. «Бюрнесмены» научились быстро принимать решения, обходить запреты, вытряхивать ресурсы из федеральных и региональных бюджетов и решать экономические задачи с невиданной экономической эффективностью. Практически «бюрнес» ничем не рискует. Ему не нужно привлекать инвесторов, выдавать гарантии, обеспечивать прозрачность. Напротив! Через свои связи, через то, что в конце 80-х называлось административным капиталом, «бюрнес» становится ключевым – хотя по сути контрпродуктивным – элементом новой экономической модели. Его прямой классовый интерес, с одной стороны, в укреплении бюрократической машины, которая служит ему средой обитания и инструментом получения ресурсов, (отсюда патриотическая риторика про укрепление государственности), а с другой – в применении таких удобных клише либеральной теории, как «коммерческая тайна», «частная инициатива» и т. д.

Настоящий свободный бизнес при встрече с «бюрнесом» обречен на конкурентное поражение, поскольку получает административные палки в колеса, испытывает затруднения в доступе к ресурсам и вообще рассматривается как нежелательный агрессор, разрушающий удачно сложившуюся на данной территории бюрнес-монополию.

В постсоветской социокультурной среде, с ее тоской по сильному и справедливому государству, класс «бюрнеса» не мог не появиться. Если чиновник не дурак, если он может «крышевать» предпринимателя, обеспечивая ему эксклюзивные позиции на рынке, то отчего этого не делать? Так создается и разрастается этот двухголовый урод, крайне заинтересованный в том, чтобы максимально надолго зафиксировать промежуточную ситуацию между условным «капитализмом» и условным же «социализмом».

Милой чертой фальшивой идеологии бюрнеса служат страшилки из «лихих 90-х», когда известный персонаж имел, якобы, прозвище «Миша-2%». Ужас, ужас, ужас! Однако для тех, кто все еще пытается заниматься предпринимательством в путинской России, это звучит как добрая сказка: нынешние нормы отката часто превышают 50%. Но ни шагу назад! Мы же не хотим вернуться назад, в хаос и развал государственности?!

В терминах долгосрочной стратегии сегодня больше аналогий с застоем конца 70-х – начала 80-х годов. Процветание сформировавшегося номенклатурного класса, замедление социальных лифтов, учащающиеся попытки истребить даже признаки конкуренции. Создаются неэффективные, но необходимые для власти казенные институты, аналогичные советским: вместо комсомола «Наши» и МГЕР, вместо «нерушимого блока коммунистов и беспартийных» Общероссийский народный фронт. Централизация вместо федерализации, победное ТВ-вранье вместо реальной информации.

И параллельно все более острое понимание тупика, из которого еще пять назад можно было выбраться с помощью честных выборов, – а сегодня уже нет. Сегодня все острее понимание, что только выборами не обойдешься. Нужно менять и суды, и силовые структуры, и всю «вертикальную» систему управления.

Кстати, само понятие «вертикали власти» – это из 90-х или из какой-то другой эпохи, к которой ближе путинский режим?

Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика