Поиск по сайту:

Сделать стартовой страницей

Ольга Малинова

Позволю себе подхватить последнюю тему по поводу интеллектуальной деятельности, но рассмотреть ее в другом ракурсе – не с точки зрения ее субъектов, а с точки зрения изменения ее институциональных условий. В современных обществах (т.е. обществах эпохи модерна) принятие политических решений предполагают коммуникацию по поводу их оправдания и обоснования. Такой формат политического обусловлен развитием современных политических институтов, таких как разделение властей, народное представительство, парламент, пресса и т.д. Можно сказать, что политика в современном смысле этого слова невозможна без производства и обращения политически значимых смыслов.

В этом процессе задействованы разные субъекты: это и политические лидеры, и политические элиты, о которых мы сегодня много говорили. Это разные группы профессионалов, которые производит идеи, рассматривая эту деятельность и как источник существования, и как ресурс для общественного влияния: журналисты, публичные политологи, аналитики, политконсультанты, спичрайтеры. Многие из присутствующих в этом зале принадлежат к этому широко понимаемому политическому классу.

Мой основной тезис заключается в том, что эффективность идей, которые мы производим, а в каком-то смысле – и качество этих идей, зависит от того, как устроено публичное пространство, в котором они распространяются и конкурируют друг с другом. На протяжении последних 20 лет мы наблюдаем существенную эволюцию этого пространства. За точку отсчета стоит взять поздний советский период, до перестройки, когда наряду с официальной идеологизированной публичной сферой, контролируемой властью, существовало квазипубличное пространство, в котором свободно обсуждались проблемы, представлявшие общественный интерес, – кстати, это были не только «кухни» и «самиздат», но в какой-то мере и закрытые академические мероприятия.

Перестройка была временем ошеломительной общественной активности, когда вдруг как будто «из ничего» возникла публичная сфера, сочетавшая очень высокую плотность обращения печатных текстов, которые передавались буквально из рук в руки, и активность в рамках различных площадок прямой коммуникации. Но совершенно очевидно, что перестроечная публичная сфера была продуктом чрезвычайного стечения обстоятельств; она сложилась на основе распадающихся советских институтов, которые с началом реформ прекратили свое существование. Новые практики социальной коммуникации еще только предстояло закрепить в институтах «нормальной» публичной сферы.

Формирование этих институтов определялось, с одной стороны, тем наследством, которое досталось от Советского Союза, а с другой стороны, экономическими и политическими реформами начала 1990-х. В результате в 1990-х годах в России сложилась особая конфигурация публичного пространства, в которой выделяется «ядро» (наиболее массовые каналы коммуникации, обеспечивающие единство информационного пространства) и разноуровневая «периферия», образованная каналами коммуникации, привлекающими менее многочисленную аудиторию, – газетами и журналами, радио, кабельным телевидением, Интернетом, а также многочисленными публичными площадками, где общение происходит в «живом» режиме (форумы, конференции, семинары, дискуссионные клубы и т.п.).

«Ядро» – это прежде всего телевидение, которое доступно 98% населения, причем к началу рассматриваемого периода было довольно сильно централизовано. Напротив, сегмент печатных СМИ в результате экономических реформ оказался существенно редуцирован и фрагментирован. Такая конфигурация публичного пространства имела два важных последствия. Во-первых, шансы тех или иных идей быть услышанными зависят от того, насколько они представлены в ядре публичного пространства, поскольку периферия слишком фрагментирована. То, что обсуждается в одном ее сегменте, не слышно на других. Во-вторых, для того, чтобы эффективно управлять общественной повесткой дня, достаточно контролировать ядро. Периферия не имеет принципиального значения. По причинам, о которых уже говорилось моими предшественниками, так сложилось, что в 2000-е годы ядро публичной сферы было поставлено под контроль власти, при этом периферия сохранила относительную автономию.

Надо сказать, что Россия не единственная страна, в которой публичная сфера приобрела такую конфигурацию. Я согласна с Джонатаном Беккером, который писал в 2004 году о консолидации в России неоавторитарной медиасистемы, характерной и для ряда других стран. Для этого типа медиасистемы характерен жесткий контроль за наиболее массовыми каналами коммуникаций, прежде всего – аудиовизуальными, и при этом относительная автономия печатных СМИ, которые более фрагментированы и менее востребованы публикой.

Можно рассуждать о том, как эта новая конфигурация публичного пространства использовалась властью. По-видимому, использовалась достаточно успешно, и некоторые задача, я в этом глубоко убеждена, вполне успешно решались. Можно хвалить или ругать, критиковать символическую политику периода двух сроков президентства Путина, но понятно, что в известном смысле она была эффективной. По крайней мере, она решала задачи если не консолидации, то подмораживания конфликтов, что давало некий простор для маневра. Очевидно и то, что у правящих элит есть и стимулы, и возможности исключать вызовы своему доминирующему положению. И в этом смысле надо сказать, что последние четыре года мало что изменили в этой системе, несмотря на чисто символические разговоры о либерализации.

Вместе с тем неверно было бы считать, что в этой системе совсем ничего не меняется. Изменения связаны прежде всего с достаточно быстрым развитием новых каналов коммуникаций, особенно в последние 3–4 года. Мне представляется, что можно говорить о тенденции к постепенному изменению конфигурацию «ядра» и «периферии». Конечно, по-прежнему телевидение остается ядром. Однако, по данным некоторых замеров, например мониторинга TNS, наблюдается постепенное снижение ежедневной телеаудитории. Оно незначительно – с 75 до 73%, но тенденция к сокращению числа активных телезрителей устойчиво воспроизводится из замеров в замер. Причем число ежедневных телезрителей более всего сократилось именно в группах, которые активнее других осваивают и используют новые медиатехнологии: молодежь от 15 до 35 лет, особенно мужчины в этой группе. В то же время исследования показывают, что активные пользователи Интернета не только менее интенсивно смотрят телевизор, но и имеют несколько иную структуру телевизионных предпочтений. Исходя из этого, можно предположить, что наблюдаемый в последние 3–4 года скачок в «интернетизации» населения в среднесрочной перспективе может привести к изменению соотношения между «ядром» и «периферией» (хотя вряд ли можно прогнозировать полное стирание различий между ними).

Можно ли рассчитывать, что в обозримой перспективе эти изменения в структуре коммуникаций могут привести к каким-то принципиально новым условиям производства обращения смыслов? На мой взгляд, да. Видимо, в среднесрочной перспективе мы будем наблюдать размывание «ядра» и стирание границ между «ядром» и «периферией» публичной сферы. Но одновременно мы столкнемся с проблемами, связанными с неравномерностью распространения новых технологий коммуникации. Дифференциация каналов включения в публичную сферу, скорее всего, будет сопряжена с углублением фрагментации общества, поскольку доступ к новым технологиям коммуникации коррелирует с социально-демографическими характеристиками (прежде всего с возрастом и типом поселения). Иначе говоря, с одной стороны, мы можем радоваться, что возможности манипуляции общественным мнением с помощью «кнопок» центральных телеканалов будут сокращаться, а с другой стороны, нельзя не видеть опасности углубления социальных размежеваний в случае сохранения резкой дифференциации информации, распространяемой по разным каналам.

Rambler's
	Top100
Яндекс.Метрика