Экскурсы

"Главная геополитическая катастрофа XX века"

Редакция сайта Фонда "Либеральная миссия" благодарит издательство "Альпина Паблишер" за любезное разрешение на публикацию фрагмента книги-бестселлера Ильи Яблокова "Русская культура заговора. Конспирологические теории на постсоветском пространстве".

 

В XXI в. официальный подход к крушению СССР сильно изменился. Помимо нарративов заговора США против России, ранее уже обсуждавшихся в этой главе, официальная кремлевская интерпретация конца СССР также подверглась серьезной доработке. Знаменитое послание Федеральному собранию 2005 г., в котором президент Путин назвал развал СССР "крупнейшей геополитической катастрофой XX века", стало важным отправным пунктом для переосмысления того, что произошло в августе 1991 г., и фундаментом для усиления ностальгии по СССР в последующие годы путинского правления.

Путинская интерпретация развала СССР построена на идее "патриотизма отчаяния", описанной культурологом Сергеем Ушакиным. Чувство утраты великой страны, убежденность в том, что все произошедшее в 1991 г. было результатом чьих-то злостных действий — со стороны советских элит и постсоветских бизнесменов — или заговора Запада, как считают многие ностальгирующие по СССР, в целом помогли сформулировать ту идеологическую рамку, о которой писал Павловский в 1995 г. Новая идеология включала ностальгию по утраченной стране в качестве рабочего элемента, приводного ремня государственной идеологии.

В своей речи — состоявшей фактически из двух разных посланий  — Путин сделал акцент на  социальноэкономическом и политическом неравенстве, возникшем в результате развала страны. Таким образом, он смог добиться максимально положительного отношения к тому, что происходило до распада СССР, и помог идентифицировать тех, кто сочувственно, патриотически относился к распавшемуся государству. Это "сообщество потери" — как называет его Ушакин — и формировало ядро поддержки Путина в 2000-е, оно же послужило для Кремля базисом национального строительства. Те, кто не разделял позитивных взглядов на СССР, стали частью собирательного образа "другого", критично относившегося к происходящим в России политическим изменениям. Именно эта социальная группа составила ядро реальной и в некотором смысле вымышленной оппозиции Кремлю, против которой в последующие годы была развернута общественная и политическая травля.

Начало путинской речи обозначает основные идеи, на которых строится идеология "сообщества потери": "Десятки миллионов наших сограждан и соотечественников оказались за пределами российской территории. Эпидемия распада к тому же перекинулась на саму Россию… Накопления граждан были обесценены, старые идеалы разрушены, многие учреждения распущены или реформировались на скорую руку. Целостность страны оказалась нарушена террористической интервенцией и последовавшей хасавюртовской капитуляцией. Олигархические группировки, обладая неограниченным контролем над информационными потоками, обслуживали исключительно собственные корпоративные интересы. Массовая бедность стала восприниматься как норма. И все это происходило на фоне тяжелейшего экономического спада, нестабильных финансов, паралича социальной сферы".

Фокус на социальной травме — показатель популистского подхода, выбранного Кремлем, чтобы объединить крайне разделенное общество. При этом в качестве его врагов были названы олигархи и террористы — главные оппоненты Кремля в 2000-е гг. Выбор "олигархических группировок" в качестве главных выгодоприобретателей от крушения СССР также очевиден, ибо помогает риторически объединить тех, кто только начал выигрывать от путинского процветания 2000-х гг., и противопоставить их тем, кто был успешен в 1990-е. Ушакин утверждает, что восприятие постсоветским человеком социальной роли капитала в повседневной жизни очень часто трансформируется в истории о лжи и жульничестве. Идея о том, что эти пороки приходят извне, помогает подчеркнуть особенности национального объединения и непреходящие ценности сообщества, подвергаемые разрушению капиталом.

Подчеркиваемые Путиным социально-экономические проблемы, возникшие во время перестройки и в 1990-е гг., служат важным способом демонстрации его озабоченности стабильностью в российском обществе. Тот факт, что первое лицо в государстве открыло дискуссию о влиянии 1990-х гг. на российскую повседневность, явился невероятно важным: в первую очередь потому, что драматическое прочтение событий 1991 г. — проговоренное первым лицом государства — стало частью официальной повестки, успешно украденной таким образом у национал-патриотов. К тому же для множества публичных интеллектуалов и политиков это открыло возможность официально обсуждать последствия крушения Союза, используя в том числе конспирологические идеи как объяснительную модель. Таким образом, идея о 1991 г. как заговоре Запада постепенно стала важной частью языка именно политического мейнстрима.

Тем не менее прочтение путинской речи как исключительно драматического текста не совсем верно. Наряду с "сообществом потери" Путин предложил и более позитивную трактовку событий 1990-х гг., подтверждавшую легитимность его собственной власти. "В те непростые годы народу России предстояло одновременно отстоять государственный суверенитет и безошибочно выбрать новый вектор в развитии своей тысячелетней истории. Надо было решить труднейшую задачу: как сохранить собственные ценности, не растерять безусловных достижений и подтвердить жизнеспособность российской демократии. Мы должны были найти собственную дорогу к строительству демократического, свободного и справедливого общества и государства".

Позитивное прочтение событий 1990-х в этой части путинской речи объясняется непростой дилеммой, с которой столкнулся Кремль в попытке превратить память о перестройке и крушении СССР в политический инструмент. Тотальная критика произошедшего в 1990-е могла бы серьезно подорвать легитимность многих политиков, начавших свою карьеру уже при Горбачеве. Поэтому избирательная память оказалась необходимым, даже единственным способом удержать вместе "две России" — ностальгирующую по СССР и поддерживающую реформы 1990-х. Хрупкий баланс между "драматическим" и "позитивным" прочтением крушения Советского Союза не мог существовать вечно, и, как мы увидим далее, власти однозначно выбрали первое, чтобы сохранить контроль над обществом, в котором постепенно усиливалось положительное отношение к СССР. Уже в 2014 г. в период присоединения Крыма стало ясно, что Кремль однозначно выбрал "драматическую" и популистскую интерпретацию развала СССР для того, чтобы объединить нацию.

 

*** 

 

 

Восприятие развала СССР как национальной трагедии и миф о том, что Советский Союз был намеренно уничтожен своими политическими элитами ради наживы или из-за сговора с геополитическим противником, все постсоветские годы являлись политическим инструментарием — сначала в руках оппозиции, а затем в руках Кремля. События августа 1991 г. могли бы стать уникальным символом объединения нации вокруг демократических достижений периода перестройки. Однако Ельцин и его администрация проиграли войну за символы и  смыслы: август 1991-го оказался навсегда вытесненным из  национальной памяти, а  взамен национально-патриотические силы сделали все, чтобы делегитимизировать Ельцина и превратить в мейнстрим свою версию конца СССР. Ельцинские реформы, коррупция в высших эшелонах власти, проблемы демократизации создали отличную питательную среду для взрастания мифа о преднамеренном развале СССР, ставшего частью официальной риторики Кремля в 2000-е гг. С первого дня нового российского государства идея о триумфе Запада в  августе 1991 г. объединяла самые разные политические и общественные группы и в конце концов стала доминирующей формой памяти об этом важнейшем для российской истории событии.

Память об утраченном государстве и болезненных реформах, намеренное возвращение образов советского прошлого в российскую повседневность, а также почти забытый язык холодной войны, вновь выводящий противостояние с США на первый план, помогли превратить теории заговора о развале СССР в почти официальный политический инструмент государства. Ностальгия по советскому прошлому вместе с идеей о том, что Россия, как и СССР, вечно окружена врагами, стремящимися уничтожить нацию, лишить ее величия и забрать природные ресурсы, сделали однозначно трагическую и конспирологическую интерпретацию 1991 г. элементом нациестроительной политики.

Российский политический истеблишмент до сих пор активно использует отсылку к развалу СССР и возможным выгодоприобретателям от этого события как маркер для определения "своих" и "чужих" внутри российского общества. Во-первых, отсутствие позитивного отношения к СССР очень часто становится признаком нелояльности к "настоящей" России и способом исключить неугодных из числа приверженных сообществу "настоящих россиян". Именно символ драматического крушения СССР и отношение к этому событию стали разделительной чертой между "патриотами" и "западниками", приветствовавшими крушение тоталитарного государства. В этом контексте теории заговора служат исключительно важным инструментом деления общества и подрыва легитимности многих оппозиционных политиков, политических партий и некоммерческих организаций, якобы пытающихся повторить 1991 г. и изнутри разрушить российское государство. Травматическая память о развалившейся экономике и потере прежнего образа жизни делает миллионы россиян неизбежными союзниками правящих элит, намеренно демонизирующих буйное десятилетие. Во-вторых, негативная драматизация августовских событий позволила многим лояльным Кремлю политикам и публичным интеллектуалам утверждать, что в результате заговора элит и внешних соперников России "народ" был лишен не только великой родины, но и суверенитета, и, соответственно, должен их себе вернуть. Этот популистский лозунг, отсылающей к имперской идентичности России, стал ключевой идеей новой политики национального строительства, "суверенной демократии" Владислава Суркова.

Комментарии