Московская гостиная Александра Корноухова

"Невечная мозаика". Часть 2: Равенна. Часть 3: Возвращение мозаики


Александр Корноухов - о своем участии в конкурсе мозаики в Равенне (1986), где он стал лауреатом - и о том, что происходило после его возвращения ("Короткая история на обрезной доске").

Часть вторая: Равенна

Дальше получилась форма конкурса в Равенне, где были поставлены условия сумасшедшие. Потому что это – парк, парк мозаики, которая мне всегда казалась частью стены. Более того, я всегда называл мозаику – «последний образ стены»: когда кто-то закладывает архитектуру, последнее точное, резкое видение стены – это уже мозаика. И вдруг здесь ее нет, а есть парк, да еще современный.

Как я победил этот конкурс.

Я приехал в Равенну и стал делать этот камень, эту стеллу. И мне надо было понять – каким образом я дам ей авторитет? Авторитет получился вот из чего: когда-то в Дербенте – это Дагестан – я видел надгробия, которые жили обратным состоянием – не камень, который снизу вставал в какую-то неподвижную форму, а как бы стрелы космические, которые воткнулись в землю и стали надгробиями. Эта энергия большой, почти чугунной плиты, которая воткнулась в землю, была началом мысли о конкурсной работе в Равенне.

Она была сделана в главной теме, которая меня волнует – теме импровизации. В качестве материала я взял камни для реставрации мощения средневековых площадей. Sampietrino называется такой римский камешек, который профессор мозаики Изотто Флорентини на маленьком Cinquecento (маленькая такая итальянская машина, величиной с маленького человека), положив эти камни в ноги и в багажник, привозил с муниципального склада. И из него, собственно, я первым делом сперва сделал сосуд. Внутрь я налил не воду, а залил бетон, уже на месте. И получились вот эти две стелы. Меня тогда удивило то, что этот камень крайне реагировал на свет. Имеется в виду: в полдень или утром, или вечером – он постоянно горел в своей полноте, в нем не было прошедшего времени. Потому что часто мы видим вещи в прошедшем времени или в статике, которая не реагирует на характер времени – утро это, вечер или день, ничего не понятно. Таким образом закрепилась идея материала у меня.

В этот момент, когда из Италии я уже привез технологию керабонта и изоластика, Россия сразу покрылась не только постоянным деланием калашникова, матрешек и сбором грибом, но так же вся покрылась маленькими студиями по изучению мозаики. Это было настолько сплошь, что я из человека, который немножко раньше занялся и как бы был где-то, оказался среди всей этой армады, которая быстро узнавала по нюху, кому она нужна, как лечит нервы, и как это нужно всей клиентуре.

 

Часть третья: возвращение мозаики (или Короткая история на необрезной доске)

Тогда мне показалось, что нужно с этим знаменем мозаики пойти в другую сторону и это привело меня к понятию возвращения мозаики в бытовую среду.

Потому как последним достижением мозаики оказался гвоздь, вбитый в стену и на него повешена какая-то вещь мозаичная, которая никогда не будет доказана в смысле своего формата. Почему она квадратная? Почему она пытается напомнить станковую живопись? Почему она такая пестрая? И почему все камни на ней – смальты, яркие и заявительные как светофор? Масса вопросов, которые рождаются от какой-то юности мозаичной, которая как бы не прожила античную и средневековую жизнь – она перестала быть архитектурой, а стала элементом таким же, как керамика. Что мы посмотрим и камень подскажет результат, который нам не известен и мы ждем этого результата в конце, мы его не можем запланировать. И находимся в положении совершенно щемящей радости детской, когда подкидываются вверх мелкие камешки и зажмурившись все ожидают, на кого они упадут.

Вот этой игре в мозаику, такой, которая сейчас везде, я думал противопоставить возвращение ее назад. И поэтому мне показалось, что можно попробовать вытащить мозаику из города, из городской среды и попытаться ее поместить в природу с таким чувством, чтобы все ее концы были связаны с тем, что мы видим в загородном пространстве.

Сейчас мы только начали эту работу и первая мысль была попытаться противопоставить вечной мозаике ее – не вечную: появилась мозаика на дереве. Дерево - материал, наиболее близкий по своему существованию к человеку: мы говорим о том, что русская архитектура в молодом состоянии семьи может быть равна светящемуся пронзительным светом свежему срубу. А потом стареет вместе со своими жильцами, превращаясь удивительно по цвету – в цвет земли, в этот пепельный цвет или фиолетовый вечером цвет земли и цвет дерева, которое умеет стареть. Человек покрывается морщинами, а в мозаике на дереве проявляется временнáя разница – дерево стареет, а кварцит нет, он так же сияет. Появляются дистанции величиной в год, в два. И мы начинаем видеть, что дерево не крашеное, оно уже изможденное жизнью и появляется авторитет времени в мозаике, в невечной мозаике.

Это было начало этих летних выездов и второе открытие мое – я перестал иметь дело с какими-то суперпрофессионалами, которые обязательно окончили суриковский институт или еще что-то и у которых уже есть набитая рука. Набитая рука, когда человек делает портрет с натуры крайне похожий, но внутри все равно есть схема "ротик-носик-оборотик". И портрет очень обманчивый, потому что человек все равно начинает смотреть, где верхушка макушки или под каким углом вниз идет нос. Эта заштампованность не позволяет человеку открыть что-то новое. Поэтому те люди, которые сюда приезжают, они освобождают от всего - от профессионализма, от своей ритмичной служебной жизни, от всего, что они имеют в городе. И то, что достаточна величина лета, чтобы показать целую картину, и в то же время не залезать ногой в зиму или в какие-то вечные проблемы, это тоже, в общем, контуры той загородной мозаики, которая крайне важна сейчас.

Комментарии