Демократия в эпоху социальных трансформаций: два различных подхода
Фонд «Либеральная миссия» продолжает знакомить читателей с новыми концепциями демократии и книгами по этой теме. В центре внимания актуальной дискуссии находятся проблемы демократии в эпоху глобализации, поставленные в двух новейших книгах: Stokes S.C. The Backsliders: Why Leaders Undermine their own Democracies (Стокс С. Лидеры-ревизионисты: почему лидеры подрывают свои собственные демократии, 2025); и Todorova M. Critical Theories and the Postsocialist Challenge. Race, Gender, Decolonization and Social Justice (Тодорова М. Критические теории и постсоциалистический вызов: раса, гендер, деколонизация и социальная справедливость, 2026). Предваряя намеченное обсуждение этих книг на сайте ЛМ, представлю основные идеи и аргументы авторов.
Их позиции сближают следующие параметры:
1) Они однозначно определяют себя сторонниками демократии в ее сложившихся западных формах;
2) Констатируют эрозию демократических институтов под влиянием глобализации;
3) Считают основным проявлением этой эрозии наступление правого этно-популизма, ассоциирующегося с администрацией Трампа.
4) Видят свою задачу в корректировке классической либеральной демократии с учетом новых социальных вызовов и переходных процессов;
5) Не ограничиваются академическим анализом, но предлагают ряд идеологических установок и призывают к социальной мобилизации истинных сторонников демократии, иногда доводя изложение до тираноборческой патетики.
Наконец, обе книги написаны женщинами, что затрагивает особую тему «женского взгляда на политику», который, предположительно, отличается от мужского большей эмоциональностью оценок.
В то же время, различия их позиций не менее существенны:
1) Они, очевидно, существенно расходятся в определении демократии (приоритет процедурного или ценностного ее понимания);
2) дают различные объяснения причин эрозии демократических институтов (упирая в одном случае на экономику, в другом на социальные и культурные факторы);
3) используют различные теоретические подходы (конвенциональная американская трактовка либеральной демократии или критическая теория);
4) отстаивают несовпадающие идеологические приоритеты (либеральной демократии или левых идей);
5) выдвигают различные (и во многом противоположные) концепции преодоления существующих сбоев демократических институтов. Их главное различие – несовпадающие образы демократии будущего. В данной статье проанализируем аргументы каждого подхода, предложив в конце синтез и критику представленных аргументов.
I.Отправной точкой первой концепции (S.C.Stokes) выступает приверженность к либеральной демократии, представленной действующими политическими режимами США и стран Западной Европы в формах, сложившихся в ХХ в. Автор исходит из универсальности модели либеральной демократии для всего мира и ее преимущества перед своей противоположностью – автократиями различных форм и видов. В долговременной перспективе демократии обеспечивают более динамичное экономическое развитие, рост инвестиций и доходов, социальное благополучие, правовое государство и защиту меньшинств, чем автократии. Определение этих форм имеет процедурный характер: демократия существует там, где есть честные выборы и сменяемость власти, а автократия означает их ограничение или полное отсутствие. В рамках этой дуальной конструкции – противопоставления демократий и автократий как двух идеальных и крайних форм правления, — автор формулирует главную проблему исследования: если демократические институты так хороши и понятны электорату, почему сегодня они сталкиваются с мощным процессом эрозии по всему миру – процессом, который охватил и классические либеральные демократии США и Европы? И почему в этом процессе подрыва демократии столь значительную роль играют демократически избранные лидеры? Ответ усматривается в процессе упадка демократических институтов, главной причиной которого выступает экономический фактор – рост неравенства в доходах населения и, особенно, среднего класса под влиянием комплексных процессов глобализации.
Доказательству этого тезиса посвящена вся книга: автор начинает ее с размышлений о причинах, по которым лидеры начинают пересмотр демократических институтов (гл.1);
предлагает модель, раскрывающую структурные факторы этой эрозии, усматривая главный из них в росте неравенства доходов (гл. 2);
доказывает связь этого фактора с усилением этно-национализма на Глобальном Севере (гл.3) и левого популизма на Глобальном Юге (гл.4);
показывает в этой логике процессы поляризации и дискредитации демократии (гл. 5);
анализирует причины, по которым избиратели поддерживают анти-демократические заявления и действия лидеров (гл.6),
предлагает объяснения этой доверчивости избирателей (гл.7);
реконструирует слабые точки и противоречия автократической стратегии (гл.8) и в заключении выдвигает ряд рекомендаций электорату и элитам для противодействия процессам демократической эрозии.
Выражением этого тренда становится некоторое конструируемое переходное состояние от демократии (понимаемой как свободные выборы и мирная передача власти после электорального поражения правящей партии) к автократии (где этих признаков нет) – формирование гибридных режимов с электорально несменяемыми лидерами, которые сочетают элементы демократии (контролируемые выборы) с авторитаризмом (реальной несменяемостью лидера). В центре внимания -продвижение к власти популистских сил правой и левой направленности, лидеры которых, в случае достижения власти в качестве премьер-министров или президентов, опирающихся на консолидированное парламентское большинство (партию или коалицию), проводят направленную политику по разрушению демократических институтов. Придя к власти в результате выборов, они стремятся увеличить эту власть за счет других сопоставимых институтов (парламентов, судов, публичной администрации). Цель – сократить подотчетность – как вертикальную (перед электоратом), так и горизонтальную (перед другими государственными институтами и гражданскими организациями). Данный тренд констатируется в США (которые оцениваются автором как все еще демократия, но с элементами эрозии) и ряде других современных демократий – Бразилии, Индии, Турции, Мексики, стран Восточной Европы и др. Этот поворот предполагает особый тип лидеров, которые, с одной стороны, порождены демократией и используют ее электоральные институты, с другой стороны – заинтересованы в ограничении или сворачивании этих институтов. Автор определяет их как лидеров-ревизионистов демократии или ее разрушителей (Backsliders), а возглавляемый ими курс как эрозию демократии или ее «сползание» к авторитаризму.
Суммарно, выстраиваемая логическая схема выглядит очень просто: рост неравенства доходов в ключевых западных демократиях порождает поляризацию электората; данная поляризация разрушает устойчивую ранее социальную базу либеральной демократии (средний класс); утрата стабильности демократических институтов, усиленная социальной поляризацией, создает почву для дискредитации либеральной демократии правыми и левыми популистами; простой электорат, привыкший относиться с уважением к правовым институтам, утрачивает это доверие и становится легкой добычей изощренной популистской демагогии; по приходе к власти, лидеры-ревизионисты играют на противоречиях расколотого общества, начинают систематическую атаку на основные демократические институты, утверждая свою монополию на власть (которая, теоретически, воспроизводится партией даже в случае смены лидера).
При внешней (почти догматической) цельности, напоминающей учебник марксизма, данная схема едва ли отвечает задачам универсального объяснения эрозии демократии в глобальном масштабе: во-первых, существуют многочисленные исторические примеры крушения демократий, связь которых с перечисленными факторами не очевидна (от крушения Афинской демократии и Римской республики до утверждения авторитарных режимов в демократиях межвоенной Европы); во-вторых, рост неравенства доходов (легко измеряемый индексом Джини) не является единственным или даже главным фактором социальной поляризации в условиях глобализации (это, скорее, кризис идентичности); в-третьих, демократия в ее аутентичном понимании (как воля большинства электората) по определению тяготеет к популизму – победителем оказывается тот, кто предлагает большинству избирателей более убедительные решения; в-четвертых, то, что автор полемически расценивает как «атаку» на демократические институты, является, в сущности, естественным стремлением всякой власти, стремящейся освободиться от раздражающих ограничений для проведения более эффективной политики – вопрос в том, насколько институты ограничивают этот тренд (если не ограничивают, — виноваты институты, а не лидеры); наконец, жесткая черно-белая схема противостояния демократии и авторитаризма ведет к неоправданному априоризму (предполагается, что их компромисс невозможен, хотя на деле ни один из переходных гибридных режимов не достиг статуса полноценной автократии).
Насколько система норм и институтов защищает демократии от перерождения? Автор приводит обзор таких институтов. Общей рекомендацией является совокупность конституционных норм и избирательных законов, гарантирующих честные выборы, широкое участие, полноценную партийную конкуренцию и возможность судебного оспаривания нарушений (в этой связи выдвигается программа реформ избирательного законодательства США, в частности – отмена непрямых выборов). Но эта рекомендация едва ли остановит популистские силы, имеющие массовую поддержку. Другой механизм – чрезвычайный конституционный институт воинствующей демократии в Германии, предложенный К. Левенштейном как защита от нацизма, и действительно использовавшийся в послевоенный период для защиты от экстремистских партий, закладывая нормы и процедуры их устранения из избирательного процесса. Но этот институт трудно применить в случае массовой поддержки оппозиционных партий (например, АДГ). Его аналог в США – поправка, запрещавшая участие в выборах лицам, участвовавшим в мятеже (она была принята после Гражданской войны), однако попытки ряда штатов использовать данную поправку против Трампа были признаны Верховным Судом незаконными – как подрывающие партийную конкуренцию. Третий институциональный барьер – позиция высших судов, особенно, в случае выборов, результаты которых оспариваются проигравшей стороной. В Бразилии ВС признал действия Болсонару и поддерживавших его после поражения на выборах сторонников антиконституционными и отстранил его от политической деятельности на восемь лет; в США суды отказались рассматривать иски Трампа о фальсификации выборов 2020 г., на которых он потерпел поражение. Но в других случаях (например, в Польше и Венгрии) суды поддерживали установки правящих популистских партий и лидеров. Четвертый институциональный барьер – система административных учреждений (бюрократия), способная по- разному реагировать на действия лидеров- авторитаристов (например, в случае их попыток привлечь на свою сторону армию, как в случае с Болсонару и Трампом). Пятый барьер – действия гражданских организаций и активистов по предотвращению победы авторитарных сил. Но позиция гражданских организаций и бюрократии может варьироваться в зависимости от политических позиций и источников финансирования, переводя противостояние из политических институтов в социальную сферу и усиливая раскол общества.
Тот факт, что данная интерпретационная схема эрозии демократии выглядит избыточно априорной, подтверждается, на наш взгляд, рядом авторских наблюдений и обобщений в отношении типологии, мотивов и результатов действий лидеров-ревизионистов, ставящих под вопрос возможность их отнесения к одной категории. Прежде всего, методы их действий по подрыву демократии, следуя автору, варьируются от мягких до жестких, что свидетельствует, как минимум, о различии стартовых условий в разных странах: подавление прессы варьируется от самоцензуры (Турция, 2013) до убийств журналистов (Филиппины, 2022 или Мексика, 2022); отношение к судам – от изменения состава (Венгрия, 2010, Польша, 2015, Мексика, 2019) до отказа исполнять решения (ЮАР, 2021); выборы – от ограничений в доступе к голосованию до обвинений в мошенничестве (Македония, 2016, США, 2020, Бразилия, 2022); положение легислатуры и оппозиционных партий – от ограничений борьбы (США, 2019 и 2022) до закрытия легислатуры и запрета партий (Никарагуа, 2021); гражданская администрация – от политизации (Польша, 2017) до систематических преследований (Сербия, 2019); публичные учреждения – от ослабления (Бразилия, 2019) до роспуска или изменения штатов служащих (Ботсвана, 2012); гражданские организации — от регулярных преследований (Боливия, 2013) до закрытия (Индия, 2014). Эта всеобъемлющая типология очень разных политических режимов – от США до Ботсваны, — свидетельствует, на наш взгляд, не столько об общности действий лидеров, сколько о различии ситуаций стран с исторически устойчивой демократией (США), полуавторитарных постсоветских режимов (как Польша) и режимов, существование демократии в которых требует специальных доказательств (Никарагуа или Ботсвана).
В представленной схеме ряд ключевых положений требует, вероятно, дополнительных аргументов. Так, утверждение о том, что неравенство доходов порождает поляризацию, а последняя – запрос на популизм – выглядит серьезным упрощением дела. Если предположить, что в основе электоральных диспропорций лежит не дифференциация доходов, а кризис идентичности (связанный с различием национальных стратегий адаптации в глобализирующемся мире), то ключевой проблемой становится выяснение взаимосвязи экономической и культурной поляризации. Эта взаимосвязь проявляется не только в разрешении миграционного кризиса, охватившего все западные демократии, но и расколе элит, одна часть которых ориентируется на транснациональные процессы, в то время как другая – на поддержку внутренних приоритетов развития. Конфликт традиционных либеральных элит и лидеров-популистов связан именно с различным пониманием эффективности политического курса в условиях адаптации к внешним вызовам. Другая сторона проблемы – неясность критериев отнесения тех или иных партий и лидеров к популистам (или бэкслайдером): формально они соответствуют всем критериям демократии (что мешает применению против них известных защитных механизмов), а судить об их дисфункциональном характере оказывается возможно только post factum, т.е. когда они уже реализуют свою программу. Отсутствует, следовательно, единый индикатор их принадлежности к авторитаристам – если считать таковым их жесткую риторику, то она вполне соответствует риторике их противников. Наконец, имеет значение и трудно сопоставимый политический профиль этих лидеров – принадлежность к правому популизму (следование традиции, например у Трампа и Орбана) или левому популизму, специфика которого выражается в особом радикальном стиле социальной мобилизации (Чавес, Мадуро, Моралес, Лула де Силва, Дилма Руссеф), либо вообще отражает исключительно маргинальный и протестный тип социальной поддержки (как, например, Х.Милей, пришедший к власти в Аргентине в 2023 г. вне основных партий с выражением презрения одновременно к государству и демосу).
Важным самостоятельным направлением дискуссии выступает определение мотивов лидеров-бэкслайдеров по подрыву демократии. Предполагается, что эти мотивы одинаковы и вытекают из их социальной функции могильщиков либеральной демократии. На деле, как показывает сам автор, они могут быть принципиально различны на персональном уровне и включать: идеологические установки (напр., веру в то, что национальное выживание зависит от их сохранения у власти, как в случае партии «Право и справедливость» в Польше); преследование целей личного финансового обогащения (этот мотив приписывается президентам ЮАР и США – Зуме и Трампу); ненависть к оппозиции (Болсонару в Бразилии); избежание судебных преследований с высокой вероятностью осуждения (Нетаньяху в Израиле, а также Трамп); общий вкус к авторитаризму – стремление пожертвовать демократией ради эффективности достижения целей. Нельзя сказать, что эти мотивы противоречат друг-другу, — можно, ведь, стремиться к диктаторской власти, имея в виду все ее преимущества. Общим здесь является, скорее, сомнение в достоинствах демократии, вытекающее из определенного представления лидеров о несовершенстве человеческой природы – сомнение, позволяющее гибко менять роль пылкого республиканца на роль тирана (как это показано, например, еще в пьесе Ф. Шиллера – «Заговор Фиеско в Генуе»). Данное представление исходит из неспособности масс к принятию качественных решений и необходимости делегирования этой функции «сильным» лидерам. Но такой же взгляд на электорат возможен и у вполне мейнстримных циничных лидеров либеральной демократии – их отличает не система убеждений, но скорее, техническая невозможность устранения оппонентов в условиях функционирующей плюралистической демократии. Значит ли это, что при определенных условиях любой демократический лидер становится бэкслайдером?
Сравнение результатов правления таких лидеров и причин их ухода от власти скорее подтверждают, чем опровергают предположение о ключевой роли тактики. Успех или провал лидеров-ревизионистов связывается автором, вопреки его схеме, не с институциональными, но, скорее, тактическими характеристиками политических акций. Если принять общее авторское предположение о том, что успех бэкслайдеров определяется ростом дифференциации доходов, трудно объяснить, почему их приход к власти возможен и там, где такой дифференциации нет или она слаба: например, объясняя победу таких лидеров в странах Восточной Европы автор вынужден оговориться, что в основе – не текущий рост этой дифференциации (остающийся умеренным), но ее увеличение по сравнению с социалистическим периодом (что не одно и то же). Решающим аргументом сдерживания выступают не институты, а преимущественно элитный консенсус – система гарантий (gatekeeping), не допускающих к власти экстремистов. Примеры – Австрия, Франция, и особенно, Швеция, где представлен сильный этно-национализм (вторая по значению после социал-демократов — Демократическая партия), но элитный консенсус блокирует возможность сформировать правительство во главе с экстремистским лидером. В англо-саксонском мире эта система внутрипартийных сдержек работает по-разному: в США она не смогла остановить Трампа, но в Соединенном Королевстве это было сделано – Консервативная партия вовремя разгадала авторитарные интенции циничного Б. Джонсона и отказала ему в своей поддержке. В ЮАР Африканский национальный конгресс также оказался способен отстранить Зуму. Система институциональных гарантий против авторитарного перерождения превращается в систему тактических элитных союзов и компромиссов и завершается чисто психологическими обобщениями. Итак, лучшая гарантия от авторитарного перерождения – тайные внутриэлитные союзы?
Функционирование институциональных механизмов защиты демократии, далее, неодинаково и во многом зависит от уровня развития демократии и общего политического контекста. Действия лидеров могут быть сходны, тем более, что они, как показывает автор, хорошо учатся друг у друга, но это не свидетельствует о сходстве ситуаций. Не говорит о нем и приводимый свиток прецедентов по отстранению лидеров с авторитарными наклонностями – одни были отстранены в результате поражения на выборах (Трамп, 2020; Болсонару, 2022; Польша, 2023), другие – вердиктами судов, третьи – внутрипартийным переворотом, т.е. вотумом недоверия своей собственной партии, четвертые ушли в результате массовых протестов или переворотов. В широкой сравнительной перспективе это говорит, скорее, об их способности консолидировать свою базу или гомогенности/расколе элит, но не производит впечатления единой устойчивой системы защитных механизмов от эрозии демократии, особенно, если речь идет о так называемых новых демократиях (ЮАР, Индии, Турции, Филиппин и др.). Косвенным подтверждением слабости институциональных механизмов становится воспроизводство риторики ушедших лидеров их преемниками и способность восстановить утраченные позиции после проигрыша выборов (как демонстрирует, в частности, феномен Трампа).
Эффективность тактики авторитаристов определяется также преимущественно тактическими приемами — их способностью «проталкивать» (hardball) угодные решения вне и помимо институциональных ограничений. В правовой плоскости возможно использование конституционного проталкивания (constitutional hardball) — таких практик, которые соответствуют формальным требованиям конституционной демократии, но оказывают дестабилизирующее и потенциально деформирующее воздействие на нее (например, формализация процедурных норм о назначении судей с одновременным увеличением их числа – переупаковка высших судов). Если формально данные действия не противоречат конституции, то их оценка как деструктивных возможна только в результате оценки функционального воздействия на демократический процесс. Но для противодействия этому автор не предлагает ничего лучшего как использовать против них ту же тактику проталкивания – возникает, по его собственному признанию, порочный круг или спираль взаимных продавливаний, где одной системе давления механически противостоит другая, их конфликт – в более мягких или жестких формах, — демонстрирует цинизм и право силы, а следовательно, усиливает разочарование в демократии и в конечном счете способствует победе ее противников.
Каков же вывод? В условиях быстрых социальных изменений, запущенных глобализацией, возникает вакуум объясняющих теорий – старые не годятся, а новые не убедительны. Это способствует заполнению эвристической лакуны различными типами когнитивных искажений и эмоциональных реакций, деформирующих природу либеральной демократии. Возникает особый тип популистских нарративов, создающий искусственную и иллюзорную картину мира, где политическая поляризация доходит до создания образа врага и теории заговора, способствуя авторитарному перерождению власти. В отличие от прямого переворота, речь идет о медленном умирании демократии и ее институтов. Но автор не предлагает содержательного решения проблемы: констатация диагноза – вполне понятна, но предложенные рекомендации крайне абстрактны и в конечном счете сводятся к простому тезису – «заставить демократию снова работать». Как это сделать, автор не объясняет, ограничившись крайне эмоциональной полемикой с внутренними врагами демократии и создавая, таким образом, свою собственную теорию заговора, на этот раз – врагов демократии внутри правящих элит демократических стран и предлагая расправиться с ними их же методами. Подавить авторитарные тенденции, в сущности, предлагается с помощью ограничения самих демократических процедур в виде направленных информационных кампаний по воспитанию электората, чрезвычайного или quasi-легального отстранения оппозиционных партий, создания неформальных межпартийных и внутрипартийных договоренностей и коалиций, введения процедур общественного остракизма неугодных деятелей или продавливания антипопулистских решений. Не подтверждает ли это вывод Платона о тяготении любой демократии к олигархии или железный закон Михельса? Этот вывод, возможно, и есть лучшее признание эрозии либеральной демократии как глобального проекта при сохранении на данном этапе ее основ в странах классической западной демократии.
II.Иной подход к демократии в условиях глобальных изменений (ценностный, а не процедурный) представлен в другой рассматриваемой книге.
Ее автор (М.Todorova), как и предшествующий, констатирует кризис демократии на фоне новых социальных вызовов, усматривая его проявление в консервативной волне пересмотра демократических ценностей, запущенной популистской республиканской администрацией Трампа в США, но ставшей современным глобальным трендом. Основным объектом этой атаки стали достижения социальной демократии предшествующего периода и их выражение в левой мысли – новых теориях расы, деколонизации, гендера, социальной справедливости. Все эти теории скептически определяются консерваторами как «культура пробуждения» (woke culture), выдвигается требование очистить университеты от этой культуры (wokeism), представленной в учебниках, курсах и программах преподавания, поскольку их продвижение разделяет американцев. Но этот тренд получил сегодня глобальное выражение, простираясь от Бразилии до Киргизии. Выступая против него, автор чрезвычайно эмоционально реагирует на консервативный поворот и считает необходимым дать переоценку самого феномена демократии и объясняющих ее теорий.
В основе авторского подхода лежит не идеал либеральной демократии, как у предшествующего автора, а скорее его противоположность – идейный конгломерат, известный как критическая теория. Это направление берет свое начало от Франкфуртской школы, представители которой (М.Хоркхаймер, Т.Адорно, Г.Маркузе) выдвинули систематическую критику капитализма и либеральной демократии, заложив основы интеллектуального течения, ставшего доминирующим в левой мысли начиная с 60-х гг. ХХ в. Основные темы этого подхода — критика социальных отношений капитализма, экономического порядка, эксплуатации и подавления, — были дополнены изучением расы, гендера, сексуальных отношений, глобальными правами человека и проч. М.Тодорова предлагает развитие данного направления, предлагая его корректировку с позиций того, что она определяет как «постсоциалистический метод». Его суть состоит в том, чтобы поставить в центр новой парадигмы демократии исторический опыт всех советских и постсоветских обществ (в СССР, Восточной Европе, на Балканах, в Азии, Африке и Южной Америке), имея в виду сравнение различных подходов к демократии поверх традиционных идеологических расколов, представленных идеологиями либерализма, коммунизма и национализма. По убеждению автора, эти идеологические расколы и связанные с ними бинарные системы понятий, доставшиеся в наследие от эпохи Холодной войны, не только не объясняют, но скорее затрудняют понимание современной социальной реальности и, тем самым, мешают координации различных движений по эмансипации человечества.
Данный подход отражен в структуре книги: она открывается темой деколонизации и расовой теории в славянских, восточноевропейских и евразийских исследованиях (гл.1); концентрируется на постсоциалистических интерпретациях перераспределения собственности в контексте идеала социальной справедливости (гл.2); делает упор на проблемах гендерного равенства и феминистического движения в перспективе их понимания в социалистической, постсоциалистической и современной интернациональной мысли (гл. 3 и 4); раскрывает значение постсоциалистического метода для исследования и прогнозирования будущих социальных форм (гл.5) и завершает исследование выводами, демонстрирующими релевантность данного метода для понимания трудностей классической западной демократии и особенностей ее трактовок в незападных регионах мира. Три темы можно определить как основные и проходящие по всем разделам книги – пересмотр системы понятий и исследовательских инструментов; соотношение локальных и транснациональных масштабов изменений; взаимодействие исторических традиций и современных форм демократии в функционировании ее процессов и институтов в различных культурных ландшафтах.
Тот образ демократии, который определял развитие мировой политической науки, — утверждает автор, — был создан в США и затем некритически транслировался в Восточной Европе и других регионах без учета их специфики. В книге демонстрируется, каким образом американская советологическая школа формировала приоритеты оценок политических систем СССР и других стран Европы и Азии исходя из геополитических интересов – интересов выстраивания собственной имперской гегемонии. В результате, — полагает она, — ключевые оценки советского и постсоветского транзита отражают не столько реальность, сколько приоритеты американского и вообще западного доминирования. Исследования демократии в регионе концентрировались на задачах идеологического противостояния, а победа одной из сторон определила доминирование ее концепций. Автор определяет это состояние как гегемонизм навязанных эвристических оценок и подходов, усиленный в эпоху глобализации господством английского языка в качестве единственного и универсального инструмента мирового академического общения – гегемонизм, который, в сущности, ничем не уступает предшествующему советскому, насаждавшему единый взгляд, повестку и терминологию. Поэтому она говорит об англофонии современных концепций. Результатом стало появление эвристических конструкций, стереотипов и понятий, которые некритически переносятся из западной (прежде всего англо-саксонской) культуры в культуры постсоветского региона, формально выполняют функции объяснения, но не являются им в действительности, порождая значительные когнитивные искажения, особенно по идеологически острым темам. Для стран региона это стало настоящим вызовом при интерпретации многих сторон реальности, когда навязанный извне эвристический каркас вызывает интуитивное отторжение местных экспертов и населения, вступая в противоречие с подлинными задачами эмансипации. В этих наблюдениях автора много автобиографичного – М. Тодорова родилась и выросла в Болгарии, эмигрировала и получила высшее образование в США, а в последующее время стала преподавателем в университетах Канады, что позволило, по ее признанию, увидеть и понять противоречия американского теоретического мейнстрима в изучении постсоветских реалий.
С этих позиций в книге представлена критика ряда ключевых понятий современной теории демократии, семантическая неоднородность перевода и интерпретации которых в региональных и локальных контекстах разных континентов действительно выглядит впечатляюще и даже позволяет поставить вопрос, идет ли речь о сопоставимых явлениях. Автор начинает с центрального понятия – постсоциализма, говоря о его априоризме: не учитывается вариативность «социализмов» и разных транзитных процессов от Восточной Европы до Вьетнама, Камбоджи, Эфиопии и Танзании, проблемой становится также его общая негативная коннотация (постсоветскость ассоциируется с упадком и крахом) – факторах, мешающих адекватной академической интерпретации. Большинство политических понятий постсоветского региона исторически восходят к немецким теориям (общество, государство, равенство, собственность, власть и т.п.), которые крепко вошли в сознание через марксизм-ленинизм, имея мало общего с их англо-саксонскими эквивалентами. Ключевое понятие справедливости, разработанное в США, делает упор на абстрактной трактовке равенства, социальном и культурном представительстве, но плохо объясняет практику перераспределения собственности в советский период, опиравшуюся на насилие и репрессии. Уничтожение больших социальных групп во имя материального равенства во всех социалистических странах осуществлялось во имя социальной справедливости, но не предполагало правового и политического равенства.
Понятие гендера и гендерного равенства в американской трактовке постсоветских демократических транзитов является другим примером семантических противоречий. Гендер в американской трактовке это скорее социальная, а не биологическая конструкция – в отличие от постсоветских стран, где преобладает последняя: этим объясняется невосприимчивость населения стран региона к западной повестке гендерного равенства и отказ постсоветских стран от ратификации ряда важных европейских документов, фиксирующих такие права (в том числе меньшинств). Феминистическая повестка западных демократических реформ, — по мнению автора, много занимавшегося этой тематикой, — также не отражает специфики региона. Она заключается в том, что социализм действительно продвинул социально-экономическую и политическую эмансипацию женщины, однако сделал это при доминировании общей патриархальной культуры, сохранив властные отношения и стереотипы традиционного типа (преобладание мужчин). Это понимание специфики региона, — по мнению автора, — отсутствует в глобальном феминистическом мейнстриме, равно как и учет особенностей положения женщины в других регионах и религиозных культурах, что делает призывы к эмансипации и борьбы с семейным насилием (которое есть везде) мало эффективными. В результате автор констатирует существование разнообразных типов феминизма, различая такие варианты как академический, постколониальный, постсоциалистический и транснациональный феминизмы, способность к взаимодействию которых ограничивается взаимным непониманием.
Не менее серьезные противоречия представлены конструкциями политической и ментальной географии. Та конструкция, которая делит мир на Запад и Восток или разделяет мир на первый- второй — третий – есть результат геополитического противостояния эпохи Холодной войны и, в конечном счете, служит интересам Запада (который всегда ставит себя на первое место). Более новая концепция – деления мира на Глобальный Север и Глобальный Юг – отражает не географические различия, а, скорее, экономическое неравенство этих больших групп стран, но не охватывает всех стран этих регионов. Важной темой обсуждения становится соотношение концепций постколониального и постсоветского мира, в рамках которой автор критикует их схематизм и идеологическую направленность (обе созданы, фактически, в США), а также попытки их механического отождествления применительно к европейскому постсоветскому региону – Восточной Европе и Балканам. Применение англо-саксонской концепции колониализма и постколониализма (основанных прежде всего на переосмыслении колониального опыта Великобритании и США) и, тем более, отождествление постколониализма и постсоветизма (представленное во многих либеральных трактовках), не только искажает реальность, но закрепляет место региона в искаженной субординации. Здесь постколониализм (в отличие от Африки) – не отражает совокупности изменений советского периода и, к тому же, нуждается в конкретизации, ибо регион всегда был объектом спора разных гегемонов – западных, восточных, христианских и мусульманских империй. Сходным образом, в этом регионе не работает концепция критической расовой теории, созданная в США для преодоления сегрегации афроамериканского населения: в этом регионе не было расового конфликта, но был этнический (как показал, в частности, распад Югославии), поэтому попытки перенесения этих конструкций на Балканы, продвигаемые различными западными НКО, совершенно не продуктивны и не понятны населению.
Обращаясь к Балканам как предмету своих специальных исследований, автор констатирует, что данный регион прекрасно иллюстрирует ограниченность всех известных идеологических «измов», не способных дать стройную концепцию демократических транзитов. Примером автору служит Болгария: только за одно столетие (с 1889 до 1989 гг.) Болгария была постколониальной страной, монархией, социалистической страной и капиталистической страной – демонстрируя впечатляющий список режимов, воспоминание о каждом из которых входит в современное национальное сознание, но которые трудно вписать в доминирующий западный стереотип «борьбы либеральной демократии и авторитаризма». Конфликты идентичности значат здесь больше, чем текущие идеологические и политические противостояния. Эти наблюдения подтверждаются как семейным опытом автора, так и полевыми исследованиями – беседами с различными простыми людьми.
В итоге, констатируется неэффективность объясняющих теорий демократии современного западного (точнее, англо-саксонского) политического мейнстрима, в том числе той его части, которая опирается на критическую школу. Заменить его предполагается возвращением постсоветского региона к «само-рефлексии» — переосмыслению своего положения в мире как с учетом исторической традиции, так и нового аналитического инструментария сравнительных исследований. Этот подход допускает как прагматизм, так и теоретическую эклектику – сознательную установку на отказ от единого идеологического кодекса ценностей. Основной упор в переосмыслении процессов эмансипации автор делает на «постсоциалистический метод» — идею глобального постсоциализма, усматривая в этой теоретической конструкции основу корректировки догматических стереотипов западной теории демократии. Социалистический эксперимент составляет отправную точку этих размышлений – как наиболее амбициозный и, одновременно, наиболее разрушительный проект создания общества социальной справедливости в истории. Говоря о картине грядущего социального устройства, автор не исключает, что опыт этого проекта может составить будущее западного общества или, во всяком случае, должен учитываться при его трансформации. Трудно сказать, насколько этот вывод оптимистичен, но очевидно, что он является вполне реальным вкладом в дискуссию о перспективах либеральной демократии в условиях глобализации. В то же время, этот критический анализ всего ряда понятий, раскрывающих содержание социальной демократии, не привел к формированию их альтернативных конструкций и, вероятно, даже не ставил такой задачи.
III.Выводы и критика
Итак, перед нами две книги о проблемах современной демократии, которые сходны в констатации общего диагноза – демократия переживает эрозию в условиях переходных процессов глобализации; ее классические формы плохо адаптированы к столкновению с угрозой мощной волны правого популизма и этно-национализма, а предшествующие теории демократии, созданные в иных исторических условиях господства суверенных национальных государств, как минимум нуждаются в серьезных корректировках для противостояния этим угрозам. Масштаб обоих исследований и охвата проблематики глобален – речь идет о соотношении известных западных форм демократии с их репликами в других регионах, а попытка уйти от американо-центризма заставляет сравнивать функционирующие демократии с их несовершенными копиями или имитационными формами, делая это с большим или меньшим успехом.
Представленные авторами способы преодоления эрозии демократии имеют чрезвычайно общий характер. Первый автор (С. Стокс) выдвигает следующий ряд практических рекомендаций: 1)сократить неравенство доходов как источник социальной поляризации (не приведет ли подразумеваемое под этим принятие прогрессивной шкалы налогообложения к сокращению инвестиционной привлекательности соответствующих стран?); 2)противостоять циничной демагогии, направленной на поляризацию и разжигание ненависти (ограничениями свободы распространения информации?); 3)определить слабые точки стратегии авторитаристов и ударить по ним (каким образом и кто должен делать это в условиях свободной электоральной конкуренции?); 4)демонстрировать избирателям низкий уровень профессионализма и результатов правления бэкслайдеров (всегда ли этот уровень низок, особенно, в глазах избирателей?); 5)подвергать публичной дискредитации и обструкции чиновников, судей и адвокатов, сотрудничающих с режимом (не выглядит ли этот способ действий вполне антидемократическим?); 6)включить механизмы межэлитного и внутриэлитного взаимодействия для предотвращения прихода к власти одиозных популистов (не ведет ли применение таких тактических комбинаций к сокращению легитимности демократических институтов?); 7)возродить теорию и практику так называемой «воинствующей демократии» — системы конституционных норм, институтов и практик, позволяющих легально отстранить от избирательного процесса или ликвидировать партии экстремистского типа и т.д. Но чрезвычайные методы воздействия на электоральный процесс – обоюдоострое оружие и, теоретически, может использоваться как сторонниками, так и противниками либеральной демократии. Все это — вполне известные и неоднократно повторявшиеся рекомендации, очевидность которых сопоставима только с практической трудностью их реализации в условиях кризиса.
Второй автор (М. Тодорова) видит решение проблемы в изменении самого подхода к анализу проблем современной демократии – принятии такой системы критериев, которая включала бы в себя опыт и трудности ее становления в незападной части мира и ориентировалась на более динамичный опыт глобального постсоциализма, способный, по ее мнению, раскрыть те трудности функционирования демократии, с которыми она сталкивается в эпоху глобализации. Глобальный постсоциализм предстает как область пересечения направлений социальной трансформации в транснациональных и региональных рамках, что делает вполне реальным вклад постсоветских стран и демократических транзитов в конструирование современного политического ландшафта и теорию демократии. В рамках этого подхода формулируется проблема неадекватности понятийного аппарата политической науки и, в частности, вопрос навязывания объясняющих теорий либерального мейнстрима без их критической проверки на локальном материале. Это актуализирует пересмотр всего спектра географических, экономических, социальных, расовых, гендерных, политических факторов стабильности и модификаций демократических режимов в условиях глобального и транснационального соперничества. А ответом на вызовы глобализации становится предложение о возврате к региональной саморефлексии – поиску форм географической, культурной и социально-политической идентичности регионов за пределами западно-центричных конструкций демократии, утрачивающих свой универсалистский потенциал. Спора нет- думать своей головой лучше, чем чужой, но тогда и ответственность за принимаемые решения ложится целиком на представителей региональных сообществ – готовы ли они к этому?
Данный подход выдвигает ряд действительно важных тем для обсуждения: какие направления корректировок классической теории демократии выглядят оправданными, а какие нет в свете текущих процессов эрозии либеральных режимов и поиска региональной идентичности; что можно противопоставить классическим онтологиям, основанным на власти; есть ли смысл искать решение по линии сравнительного анализа или его применение, скорее, вводит в заблуждение из-за стремления сравнивать несравнимое? Однако эти вопросы не получают определенного решения: если спор о понятиях в условиях глобализации – это борьба за когнитивное доминирование и региональную культурную идентичность, то как должна выглядеть концепция демократии, альтернативная существующей и в какой мере оправдано предположение о том, что постсоветский опыт – будущее западных демократий? Приходится констатировать, что в данном случае (как и во многих других трудах сторонников критической теории) этот критический потенциал – безусловно интересный и стимулирующий, — не сопровождается столь же значимым аналитическим вкладом.
Констатируя эрозию демократии, представленные два подхода выдвигают, фактически, противоположные рекомендации по реагированию на эту ситуацию – первый ищет решения в рамках существующего либерального мейнстрима, разрабатывая систему защитных мер существующих либеральных режимов от их противников – правых и левых популистов, а также «пятой колонны» внутри самих либеральных элит – политиков-ревизионистов, использующих демократические институты против самой демократии, возглавляющих и направляющих процессы эрозии демократии в направлении авторитаризма. Второй подход более радикален – основан на идее трансформации современных форм демократии как комплексного социального, культурного и политического феномена для их адаптации к серьезным вызовам глобализации в перспективе фундаментального пересмотра утвердившейся теории либерального мейнстрима — с позиций критической теории и переосмысления социалистического и постсоциалистического проекта достижения общества социальной справедливости в глобальных масштабах. При этом авторы рассмотренных трудов ориентируются на разное понимание демократии – процедурное (в стиле Шумпетера) в первом случае и ценностное (в стиле Даля) – во втором, хотя не дают его четкой формулировки, заменяя ее неопределенным и эмоционально окрашенным выражением общей приверженности демократическим ценностям. Этот конфликт либерального и критического подходов отражает ядро противоречий в интерпретации демократии в современных транснациональных дискуссиях, заставляя обратиться к содержанию данного понятия, вариативности форм ассоциирующихся с ним политических режимов и обсуждению их перспективности в будущем.
В контексте данной дискуссии сохраняет значение ряд общих вопросов, ответ на которые подразумевает понимание того, что определяется как эрозия демократии. Это, во- первых, представление об универсальности данной формы политического устройства в его глобальной и региональных трактовках. При отсутствии единой концептуальной рамки в понимании данного явления, сохраняется дилемма: что означает сегодня призыв быть демократом – следовать канонам классического западного либерализма или добиваться трансформации его устоев во имя торжества глобальной социальной справедливости? Во-вторых, определение места демократии в длительной исторической перспективе ее развития: является она стабильной или преходящей формой правления (следуя учению древних о циркуляции форм правления), и, если верно последнее предположение, то что может прийти ей на смену в условиях глобальных транзитов. Иначе говоря, следует оценивать текущие процессы эрозии демократии как совокупность отдельных сбоев или устойчивый тренд по превращению демократий в олигархии? В-третьих, как можно определить стандарт демократии и отклонения от него – что является нормой и девиацией, т.е. составляет качественную эрозию природы демократии за пределами тактических приспособлений политических режимов к меняющейся социальной среде? Должна ли типология демократий включать всю совокупность так называемых «нелиберальных демократий» — гибридных и переходных режимов, объединяемых только одним признаком – отсутствием завершенного авторитаризма? И почему эрозия демократии почти никогда не завершается установлением жесткого авторитаризма?
В этой перспективе актуальна корректировка методов исследования, охватывающих онтологию, эвристику и весь понятийный инструментарий. Одна сторона дела — как должны определяться причины эрозии современной демократии – состоят они в росте экономического неравенства, конфликте по линии глобальной идентичности, социальной поляризации или поиске новых политических форм для поддержания эффективности во все более враждебной среде. Другая сторона — насколько сравнительно-исторический анализ критических ситуаций в развитии демократии применим к анализу ее современных трудностей, связанных с наступлением правого и левого популизма: до какой степени институты и технологии защиты демократии, сформированные в условиях предшествующих кризисов, сохраняют релевантность для текущих процессов эрозии демократии? Третья сторона — где пролегает граница использования чрезвычайных методов защиты демократического строя (воинствующей демократии) от его противников, -граница, пересечение которой ведет к принятию их стратегии и тактики, открывающей путь к авторитаризму? Разрешение этих вопросов актуально для практической политики современных демократий: как в плюралистическом обществе могут уживаться эмоционально противоположные образы демократии будущего и как могла бы выглядеть эвристически нейтральная методология их изучения?