Наивный анархизм и правый популизм как стратегии выхода из кризиса глобализации
Введение. Одной из примет новейшего времени стало ощущение тревоги из-за распада привычной картины мира, если принять за таковую образ либеральной глобализации, продвигавшийся после окончания Холодной войны и крушения авторитарных режимов советского типа. В либеральном мейнстриме, сформировавшемся на Западе после распада СССР, была выстроена идеальная конструкция глобальной интеграции (прототипом и первым звеном которой стал Европейский Союз), возник консенсус относительно движущих сил и перспектив глобального сообщества, в основе которого лежала классическая парадигма гражданского общества, правового государства и прав человека как ценностей, способных объединить человечество поверх религиозных, идеологических и политических расколов прошлого. Этот консенсус сегодня перестал существовать, а некоторыми вообще объявлен мнимым.
С одной стороны, программа транснациональной интеграции сохраняет актуальность: острые проблемы глобального устройства не могут быть решены на уровне отдельных государств или даже региональных союзов, но настоятельно требуют более интенсивной международной кооперации (экология и изменение климата, демография и миграционные потоки, гонка вооружений и новые технологии, рост социального неравенства и запрос на более справедливые формы общественной организации и др.). С другой стороны, стало ясно, что глобализация не только не стала решением традиционных проблем, но даже усугубила наиболее острые из них (проблема бедности), привела к созданию новых разделительных линий (фрагментация правового пространства и рост региональной конфронтации), ее продвижение происходит не обязательно в правовых или либеральных формах (усиление регионального соперничества) но, напротив, порождает дестабилизацию (рост числа вооруженных конфликтов) и консервативную реакцию на изменения (глобальная волна правого популизма и национализма), формируя предпосылки для авторитаризма нового типа (соединение политического контроля с технологиями ИИ). В конечном счете, это ставит в центр дискуссии вопрос о глобальном конституционализме и перспективной модели глобального управления (global governance) – как оно может выглядеть в ближайшем будущем, на каких идеологических и экономических ресурсах может основываться, а главное – каково должно быть его соотношение с существующей конструкцией международного права и национальных конституционных систем[1].
Поиск альтернативных решений, за которыми внимательно следит Либеральная миссия, нашел отражение в двух полярных подходах, выражающих противоположные тренды современного развития: первый из них обращается к космополитизму (глобальной интеграции поверх национальных границ), заставляя вспомнить некоторые установки классического анархизма; второй – основан на идее приоритетности национального государства, акцентируя и анализируя все имеющиеся в его распоряжении защитные механизмы от глобальных вызовов — вплоть до установления диктаторских режимов. Эти подходы представлены в двух новейших книгах – 1) Дасгупта Р. После наций: формирование и реформирование глобального порядка (Dasgupta R. After Nations: Making and Unmaking of the World Order. Penguin Publishing Group, 2026) и 2) Финкельштейн Ф. Желание быть фашистом. Руководство к пониманию величайшей угрозы для демократии (Finchelstein F. The Wannabe Fascists. A Guide to Understanding the Greatest Threat to Democracy. Oaklend: University of California Press, 2024). Авторов объединяет убеждение в необходимости отказа от устоявшихся классических рецептов глобального управления, опора на собственные наблюдения в странах происхождения (Индия и Аргентина), декларируемая принадлежность к левой части политического спектра, а также публицистический характер выводов. Первый видит свою роль в качестве «рассказчика историй», второй – в качестве активного и пристрастного участника политической борьбы с правым популизмом.
От национального государства к космополитической версии глобализации
В первой книге (Р. Дасгупта) выход из кризиса глобализации усматривается в идеале космополитического мирового устройства, которое преодолеет разделение мира по границам национальных государств и создаст основу наднационального (в перспективе – планетарного) правового регулирования человечества. Это – идеал Просвещения, Французской революции и важнейший постулат идеологии анархизма, в частности учения П.Кропоткина, эпиграфом из трудов которого открывается книга[2]. Центральная концепция автора состоит в утверждении о несостоятельности существующих форм социальной и политической организации, основанных на приоритетном статусе государственного суверенитета, определяющего как национальные, так и международные отношения, а в конечном счете конфликтную динамику современного мирового развития. Эпоха национальных государств имеет свои исторические границы – их не было в прошлом и не должно быть в будущем. Глобализация раскрыла противоречия этой идеологии (национализма), продемонстрировав неэффективность национальных государств в решении ключевых мировых проблем – от экологии и экономики до управления растущими миграционными потоками, неспособность предотвратить войны и бедность, а также реализовать либеральный идеал прав человека. Осознание этого факта приводит к выводу о том, что мы вступаем в новую эру глобальной трансформации – революцию, которая создаст основы нового глобального порядка.
Определение национального государства (nation-state) как типа политического и военного управления в истории и современности включает следующие параметры: 1)известная географически определенная территория, над которой государство осуществляет юрисдикцию; 2)суверенитет над этой территорией, который означает, что юрисдикция государства теоретически эксклюзивна от вмешательства других национальных государств или образований; 3)правительство, включая публичные институты и функции по контролю и администрированию территории и населения, находящихся в соответствующей юрисдикции; 4)фиксированные границы с определенными пунктами пропуска и выезда, а в некоторых случаях и вооруженная охрану этих границ; 5)монополия правительства на легитимное использование насилия как способа принуждения населения; 6)население, которое, в большей или меньшей степени, демонстрирует чувство национальной идентичности; 7)государство, которое, в большей или меньшей степени, может положиться на повиновение и лояльность своих жителей. Все эти параметры фиксируются в конституциях национальных государств по мере их формирования[3]. В основе всей конструкции лежит идея национальной идентичности, которая отличает национальное государство от более широких образований – империй (которые включают много различных национальностей)[4] и от более узких образований (провинции или города-государства)[5].
Рассматривая это определение национального государства (которое он принимает как общий ориентир), автор указывает на его неопределенность, исторически ограниченный характер и конструктивные ограничения. Прежде всего, оно неопределенно, поскольку не ясно, что такое нация – одна этническая группа или разные, включает оно религиозную идентичность или общий язык, наконец, что первично – нация или государство (автор доказывает, что первично именно государство, которое формирует нации). В исторической ретроспективе все указанные параметры национального государства (суверенитет, границы, налоги, монополия на насилие, бюрократия и даже сама демократия) попросту отсутствовали и возникли лишь как следствие централизации управления. Наконец, национальное государство нельзя признать естественным и неизменным – это искусственная административная форма, выросшая из соперничества европейских государств, окончательно завершенная в эпоху капитализма, а сегодня пребывающая в деградации.
Эволюция идеи национального государства в истории и современности
Отвечая на вопрос о том, как появилась идея национальных государств, каким целям служила и когда достигла пределов своего жизненного цикла, автор предпринимает сравнительное историческое исследование (составляющее основной массив книги) четырех компонентов этой идеологической конструкции –Бог (Франция), деньги (Британия), право (США) и природа (Китай), которые, проделав многовековую эволюцию, были объединены в конструкции национального государства новейшего времени.
В основе концепции автора лежит общее представление о несправедливости и аморальности существующего мирового порядка. Возникнув из хаоса феодальных и религиозных войн в Европе, идея государственного суверенитета получила формальное закрепление в Вестфальском мире, заключенном по результатам Тридцатилетней войны (1648 г.), став основой развития международного права вплоть до современности. При этом ее содержание не оставалось неизменным, как и реальный баланс сил в Европе и мире в целом. Эти изменения были связаны с четырьмя указанными факторами – теологией, деньгами, правом и экологией, меняющееся соотношение которых определяло концепцию национальных государств и роль великих держав в мире. Этот процесс включал переход от теологических доктрин государственной власти к секуляризму (Французская революция) и смену последующих религиозных и светских концепций государственности; формирование Британии (особенно, после промышленного переворота начала XIX в.) и других колониальных империй, отразившее роль краеугольного принципа собственности, новых технологий, торговли, банков, финансовой системы и денежного обмена в захвате и порабощении других регионов мира. В ходе описания этого процесса автор фиксирует внимание на формировании основ капиталистической системы и ее противоречий, подробно обсуждая рабство и уничтожение коренных народов в колониях, гражданское общество, рабочий вопрос, изменение положения женщин, религиозных и этнических меньшинств (еврейский вопрос). Сквозной темой выступает конфликтная динамика двух тенденций – международной интеграции и национализма (фашизма и других типов правого экстремизма), столкновение которых нашло выражение в образовании национальных государств XIX в. и привело к двум мировым войнам в ХХ в.
Новый мировой порядок, сложившийся по результатом этих войн, был инициирован, фактически, одной мировой империей — США, в основе образования которой (в отличие от предыдущих) лежало не завоевание, а принцип легализма — подчинение мира единой системе права, которая последовательно навязывалась другим регионам мира. Его ключевая особенность – в принятии основополагающего принципа суверенитета при декларировании формального равенства всех государств с параллельным признанием права национальных меньшинств на автономию и даже самоопределение (доктрина В.Вильсона), но при фактическом сохранении доминирования США в роли арбитра при решении всех мировых проблем за счет контроля над финансовыми потоками и монополии на новые технологии. Этот принцип, закрепленный в Уставе ООН (1945 г.), согласно его разработчикам (а ими названы братья Даллес), должен был запустить устойчивую саморегуляцию международного сообщества без использования традиционных методов колониального доминирования, и до известной степени выполнял эту роль, сделав национальные государства по всему миру основой глобального управления при верховенстве США.
Однако, в конечном счете, — полагает автор, — этот механизм начал давать сбои уже в момент его создания (конфликт США и СССР в период Корейской войны), а в дальнейшем продемонстрировал свою растущую неэффективность с развитием транснациональных отношений, изменением баланса экономических и политических сил, а главное – нежеланием новых развивающихся стран признать существующие принципы экономического партнерства (в частности, дискриминационные совместные инвестиционные соглашения, привязанные к глобальной валюте – доллару, ставшие инструментом захвата ресурсов бедных стран ведущими капиталистическими державами). В текущей перспективе этот мировой порядок находится в кризисе, выход из которого американская империя нашла в продвижении транснациональных технологических корпораций, базирующихся в США (Силиконовая долина), ставших «государством в государстве». Конфликт между собственниками этих компаний и государством США выступает мощным фактором его (государства) текущего кризиса и одновременно – упадка той модели мирового управления, которая была закреплена по итогам Второй мировой войны.
Проявлением кризиса становится радикальное сокращение глобальной роли США, активное выступление новых глобальных игроков (в виде Китая, России и других), а также распад многих, казавшихся стабильными, государств в результате войн, внутренних конфликтов или экономической деградации (несостоявшиеся государства — наиболее показательный пример). В этой перспективе подъем Китая до роли глобальной державы и второй экономики мира расценивается автором не просто как позитивное явление, но вызывает у него настоящий восторг, поскольку эта страна-цивилизация в ходе своей тысячелетней истории смогла выработать новый альтернативный принцип мировой интеграции, в основе которого лежат принципы единства с природой, экологического баланса и конфуцианской гармонии с другими народами, несмотря на то, что в ходе современного промышленного развития многие из них подверглись эрозии. Следствием кризиса в политической сфере стал подъем правого популизма по всему миру, основная задача которого – сохранить ускользающее доминирование национальных государств. Наиболее важным примером этого тренда в самих США стал приход к власти Д.Трампа, который, в этой логике, не выглядит случайным.
Общая динамика интеграционных и дезинтеграционных процессов в ХХ- начале XXI вв.
Общая динамика выражается формулой – от подъема идеи национальных государств к установлению ее доминирования в средине ХХ в. и движение к ее полному упадку в начале XXI века. Этот процесс заметно ускорился в ХХ веке: если в его начале существовало не более 50 признанных государств (в которых проживало лишь четверть населения Земли), то в настоящее время их число достигает порядка 200, контролирующих уже все население. Таким образом, в этот период возникла (главным образом под влиянием США) единая форма административного управления, распространенная на весь мир без учета предшествовавших исторических форм и традиций, сложившихся веками. Переломной точкой в этом процессе признается создание ООН и современной конструкции международного права (1945 г.), заложившей основы универсализации и унификации данной системы и обеспечившей высший подъем идеи национального государства, которая на этом этапе действительно сыграла позитивную роль, обеспечив гарантии демократии на Западе, а позднее, открыла путь деколонизации остальных регионов мира в форме самоопределения национальных государств.
На пике своего могущества система национальных государств контролировала экономику, безопасность и информационную сферу, переписывая историю мира с позиций прошлого, настоящего и будущего национальных государств. Противостояние этому тренду стало проявляться только с 1970-х гг., когда появились силы, способные соперничать с национальными государствами – транснациональные корпорации, финансовый капитал и независимые политические движения. Факторами ослабления системы национальных государств стали утрата технологической монополии Запада, деколонизация, а также возрождение евразийских империй – Китая и России, ставшее «ударом прямо в сердце» (strike at the heart} иерархии мирового порядка.
Суть современной эпохи усматривается автором в осознании кризиса существующего мирового порядка, связанного с неспособностью системы национальных государств адекватно реагировать на новые вызовы: рост экономических диспропорций регионов мира и неравенства в доходах населения; изменение климата и неспособность управлять большими и потенциально возрастающими потоками мигрантов; информационный обмен, не знающий никаких границ, региональные конфликты и транснациональная преступность, перерастающие в системный вызов международному порядку. В целом – это кризис международного права, выражающийся в увеличении числа вооруженных конфликтов и невозможности обуздания великих держав, не считающихся с правовыми ограничениями для достижения своих целей.
Поиск транснациональной модели глобального управления
Выход из этих противоречий усматривается автором в осознанном отказе от системы национальных государств и переходе к новой космополитической организации мирового сообщества. Проблема формулируется следующим образом: как выстроить систему безопасности и процветания, которая не будет зависеть исключительно от доброй воли национальных государств?
В современной дискуссии на этот вопрос дается два противоположных ответа – создание мирового государства и создание сетевого государства. Оба варианта расцениваются автором как неприемлемые. В первом случае речь идет, фактически, о воспроизводстве расширенной версии анахроничного национального государства со свойственной ему иерархической структурой управления и системой институтов – мирового парламента, мировой бюрократии и армии, что, -по мнению автора, — станет не решением, а кошмаром. Во втором случае имеется в виду замена вертикальной структуры мирового управления – горизонтальной и создание в качестве альтернативы государствам виртуального сетевого сообщества пользователей, способных к коллективным действиям на основе краудфандинга, то есть взаимного финансирования, добиваясь признания со стороны государств традиционного типа. Недостаток этого варианта усматривается в дефиците демократии – это, скорее, меритократия, власть элит с квази-феодальным лидерством, закрепляющая господство меньшинств в киберпространстве. Завершением может стать утрата тех прав и свобод, которые были достигнуты в национальных государствах.
В результате этой критики существующих подходов автор выдвигает собственное, третье, решение проблемы, основанное на компромиссе двух трендов – нисходящего (государства) и восходящего (космополитического). Заимствовав тезис об отмене государств у анархистов и социалистов прошлого, он отвергает его радикальное осуществление в виде призыва к революционному уничтожению всех государств (как учили Бакунин и Кропоткин). Предлагается стратегия постепенного перехода от существующей системы к новой, при котором в обозримый период они могут существовать параллельно и даже взаимодействовать, дополняя друг друга. В основе этого гипотетического перехода лежит трансформация технологий управления: если ранее они целиком находились в руках государства, то с появлением новейших технологий машинного управления и Искусственного интеллекта они могут быть использованы глобальным сообществом для ограничения и вытеснения государства из сферы контроля и управления. Революционная роль ИИ, полагает автор, состоит уже в том, что в силу логики его существования он будет глобально ориентирован и, следовательно, будет способствовать переориентации публичной администрации в этом направлении.
Оптимизм в отношении этого тренда связан прежде всего с появлением таких инноваций как появление соцсетей, аккумулирующих интернациональную аудиторию, превышающую население отдельных государств (Фейсбук); платформ, позволяющих осуществлять децентрализованное управление (Web 3); крипто-валют, не привязанных к какому-либо государству (как биткоины) и систем обмена информации, гарантированных от доступа извне и мониторинга государствами (блокчейн). Таким образом, если ранее монополия государства могла оспариваться только другим государством или революцией, теперь для этого достаточно кооперации сообществ на базе новых технологий[6]. В этом усматривается основа перехода к новой экономической и финансовой реальности за пределами государственного контроля[7] и непосредственной делиберативной демократии, где решения принимаются на основе коллективного обсуждения, новых форм кооперации и коллективного действия[8]. Создаются предпосылки появления политической инфраструктуры, которая дополняет ту, которая существует сегодня, и, по мнению автора, способна вытеснить ее в будущем. Несмотря на сверхсовременную терминологию хайтека, эти мысли вызывают невольные ассоцииации с чем-то вроде фаланстеров Фурье, проектами мютюэлизма Прудона (создание банков обмена, касс взаимопомощи и замена денег карточками) или четвертым сном Веры Павловны.
Контуры политической системы за пределами национальных государств
Отказываясь представить целостный образ общества будущего, автор реконструирует фрагменты новой реальности и требования к ней. Это, фактически, программа реформ из семи пунктов. 1) Новая теология, основанная на идеях универсализма, экологизма, межрелигиозного диалога и восстановлении утраченных космологий прошлого, разрушенных в ходе становления национальных государств. 2) Государство: оно остается, но должно трансформироваться от жесткой концепции национального гражданства к принятию идеи дигитального (цифрового) гражданства для всего населения мира с целью исключить манипуляции правительств в целях контроля населения и лишения прав лиц, не способных доказать свою идентичность за пределами стандартных бюрократических ограничений (виз и проч.). 3) Деньги: предполагается, фактически, ограничить абсолютное право государств на эмиссию денег (ведущую к полной зависимости бедных стран и регионов от богатых) путем введения финансовых механизмов и альтернативных валют, имеющих негосударственную природу – взаимного кредитования, местных валют (на локальном уровне), крипто-денег. 4)Делиберация – развитие системы обсуждения важных вопросов и принятия коллективных решений с целью компенсировать недостатки современной демократии (непрозрачность и злоупотребления выборами, затягивание решений, отсутствие гибкости в реагировании на текущие запросы). Автор предлагает обратиться к системе непосредственной демократии в стиле афинской или венецианской республик, основанной на многоэтапной беспорядочной селекции или баллотировке кандидатов внутри сетевых сообществ, усматривая в этом единственную гарантию от пристрастности национальных выборов и захвата власти непредставительными властными элитами.
Эти предложения продолжают идеи по реформированию права, институтов и экономики. 5)Право: международное право должно создаваться в интересах всего человечества, а не государств. Поскольку существующая правовая система во главе с ООН не может решить этой задачи, а действующие институты (МС ООН или МУС) не обладают для этого достаточными полномочиями, требуется перестройка всей системы – создание Планетарного суда, способного ограничить произвол государств в вопросах защиты прав человека. Декларируется задача формирования нового планетарного права, отличие которого от существующего принципиально в ряде ключевых элементов: оно будет применяться ко всем странам, независимо от их согласия, заменять национальное право там, где последнее недостаточно и гарантировать свободу от государства, а не только через государство (как это происходит сейчас). 6) Природа: поскольку в колониальный период планетарные ресурсы были юридически конвертированы в собственность национальных государств и разделены между ними, целесообразно включить корректировочные механизмы – сформировать правовые зоны за пределами национальных юрисдикций и их институтов, наделить их статусом экологически защищенных зон и общего наследия человечества, ограничив вмешательство государств в их функционирование, развивать на этой основе систему взаимодействующих глобальных общин, члены которых будут взаимодействовать в экстерриториальном правовом пространстве, создать особые транснациональные коридоры для перемещения больших масс людей на новые земли в связи с ожидаемыми климатическими диспропорциями вместо существующей сегодня неэффективной государственной политики контроля над миграционными потоками. 7)Экономика: это будет новая экономика, формируемая под воздействием всех указанных факторов, основная задача которой – обеспечение благосостояния всего человечества независимо от места проживания и несправедливых государственных ограничений.
В целом, предлагается соединить прошлое и настоящее, перейдя от государственной монополии к множественности систем взаимопомощи. Вся программа, таким образом, имеет сходство с руссоистскими, анархическими и коммунистическими учениями, моделирующими идеальное общество будущего на основе идеализированного представления о прошлом как эпохи, когда не было государств, войн, люди жили в гармонии с природой и помогали друг-другу, — ценностей, которые утеряны при капитализме, но могут быть возрождены на основе новых технологий и солидарности коллективного действия.
Мы определили данный подход как наивный анархизм, имея в виду сочетание в нем основных постулатов утопического анархизма, с одной стороны и прагматических (даже технических) рекомендаций по решению текущих проблем глобализации, — с другой. Эмоциональная привлекательность и гуманистическая направленность учения автора не должны затемнять внутреннего противоречия его позиции: если существующая система международного права несправедлива и действует исключительно в эгоистических интересах национальных государств, то насколько оправдана вера в то, что они будут молчаливо наблюдать за ее разрушением, отказывая себе в праве (и удовольствии) восстановить утраченное равновесие и используя для этого весь арсенал старых и новых аргументов?
Реакция на процессы глобализации с позиций национализма, фашизма и правого популизма
Во второй книге (Ф. Финкельштейна) проблема кризиса глобализации рассмотрена с точки зрения консервативного ответа на него с позиций национализма, ксенофобии и правого популизма как защитной реакции на глобальные вызовы. Эти течения не просто отвергают проект либеральной глобализации, но стремятся повернуть ситуацию вспять, опираясь на идеи империализма, национализма и защиты национального суверенитета от реальных и потенциальных внутренних и внешних врагов «права и порядка». Констатируется не просто рост правых настроений, но появление у части политического класса западных демократий интереса к крайним формам националистического доминирования, не исключающего ситуации, когда «фашизм постучится в вашу дверь». Следует подчеркнуть, что понятие фашизма, как и ряд других общих понятий (как коммунизм, национализм или популизм) остаются крайне неопределенными, что позволяет интерпретировать их совершенно различным образом и в разных контекстах. В современной литературе это понятие представлено в более узком понимании (классический итальянский и немецкий фашизм) и более широком понимании (охватывающем едва ли не все правоконсервативные авторитарные режимы).
Еще больше размывает границы этого понятия использование его с разными прилагательными (псевдо-фашизм, полу-фашизм, нео-фашизм и т.д.). В контексте современных дискуссий между правыми и левыми, понятие фашизма используется для взаимных обвинений в стремлении оппонентов к нему. Так, в США в ход было пущено понятие «либерального фашизма», суть которого – в пересмотре тезиса о том, что фашизм был изначально правым явлением и доказательстве обратного, что открывало перспективы использования данного термина против левых демократов. Следуя данной логике, либерализм из идеологии защиты прав индивида превращается в религию, отстаивающую культ нации и сильного государства[9]. Но, помимо тактических целей современной политики, это использование понятий ставит проблему выявления особых переходных ситуаций от демократии к авторитаризму, связанных с аморфностью среднего класса и готовностью поступиться частью либеральных ценностей в обмен на сохранение остальных – в интересах поддержания социальной стабильности, обеспечения внутренней или внешней безопасности. Так наступает «фашистский момент» — социальная мобилизация на основе мифа, аккумулирующего различные социальные ожидания. Эта эрозия либеральных демократий может происходить незаметно, по мере продвижения популизма с его идеями ограничения прав и свобод во имя пристрастной политики, будь то социальная мобилизация сторонников левых идей, или, напротив, правых — преодоления космократии, национального возрождения, борьбы с коррумпированными элитами и укрепления государственности. Сам популизм, таким образом, расколот в отношении к фашизму, а использование этого термина в публичных дебатах давно утратило связь со строгими научными оценками.
В книге Финкельштейна сделана попытка разобраться в соотношении таких понятий как фашизм и правый популизм, а ее выводом стало конструирование особого социального типа, представляющего собой одновременно их обобщение, ревизию, и особый стиль политической деятельности. Это, фактически, третий, новейший, этап в развитии европейской и мировой правоконсервативной политики, который аккумулирует опыт исторического фашизма (от основания фашизма в Италии в 1919 г. до 1945 г.) и классического популизма (с 1945 до конца ХХ в.), но существенно отличается от обоих, предлагая их новый синтез и прагматическую интерпретацию, оказавшуюся чрезвычайно эффективной в текущей фазе противостояния правых сил либеральной демократии. Автор определяет этот новый феномен как «популистское ожидание фашизма» или «желание стать фашистом» (The Wannabe Fascism) при одновременном сохранении формальных атрибутов современного демократического государства. Примерами лидеров этого направления в современной политике признаются Д.Трамп, Д.Болсонару, Н.Моди, Н.Букеле, В.Орбан, С.Берлускони, Дж. Мелони и М. Сальвини, У.Чавес, Р. Дутерте, не считая многочисленных лидеров право-популистских движений по всему миру, способных прийти к власти в ближайшее время, поскольку они, демонстрируя жесткую правую риторику, не достигли полного контроля над обществом в своих странах, хотя слишком близко подошли к грани фашизма[10]. Приход к власти Трампа в США в 2016 г. сделал этот тренд всемирным, придав ему респектабельность, легитимируя риторику и образ действий, определявшихся многими аналитиками как смерть демократии, наступление «веймарского момента» и торжество авторитарных популистов[11]. Автор называет их полу-фашистами или псевдо-фашистами, поскольку данная грань ими еще не перейдена. Это стремление к фашизму без готовности действовать его террористическими методами составляет главную проблему данного определения: идет ли речь о сдвиге общественных настроений, организационных формах политического доминирования или просто обращению к фашистской риторике и фразеологии у некоторых представителей правого популизма?
Соотношение понятий фашизма и популизма, их историческая генеалогия
С целью ответа на эти вопросы, автор предлагает собственные определения фашизма и правого популизма, заполняя историографическую лакуну в изучении их генеалогии и взаимосвязей. Определение фашизма близко к тому, которое можно найти в современных энциклопедиях. Это – глобальная идеология с определенной спецификой национальных движений и политических режимов. Будучи контрреволюционной формацией крайне правых сил, фашизм везде стоит на позициях ультранационализма, ксенофобии и отрицания эгалитаризма, ставя своей целью разрушение демократического строя и правового государства изнутри с последующим установлением экстремистской диктатуры. В отличие от диктатур традиционного типа, этот режим опирается на революционный подъем, массовую мобилизацию, беспрецедентное использование насилия для подавления оппонентов, мессианскую идеологию и харизматический характер лидерства, делая диктатора единственным выразителем народного суверенитета и наделяя его абсолютной властью. В отличие от коммунистических режимов (диктатуры пролетариата), он видит в диктатуре не переходную форму, но перманентный тип правления. Ключевыми элементами идеологии фашизма выступали защита нации от внешних и внутренних экзистенциальных угроз, конструирование образа врага, подлежащего безусловному уничтожению, перевод внутренней гражданской войны во внешнюю экспансию с целью создания нового мирового порядка. В этом широком понимании термина фашизм являлся транснациональным явлением еще до установления режима Муссолини в Италии (1922 г.), после которого сам термин (fascismo) получил интернациональное распространение, вдохновляя различные близкие национальные варианты в Германии (Nazism), Аргентине (nacionalismo), Бразилии (integralismo), включая антилиберальные движения от Японии до Индии и стран Латинской Америки.
Определение классического популизма призвано выразить элементы сходства и различия с фашизмом. Он интерпретируется как авторитарная форма демократии, появившаяся после 1945 г., представляя альтернативу как фашистским, так и либеральным режимам. В отличие от фашизма он более прагматичен (не содержит жестких идеологических установок), более гибок (может идентифицировать себя как с правой, так и с левой идеологией), наконец, не настаивает на диктатуре и готов действовать в рамках конституционных норм либеральной демократии и подтверждения легитимности правления электоральным путем. В то же время, популизм выступает противником демократии и стремится разрушить ее изнутри, подвергая сомнению идеологию, институты и процедуры функционирования правового государства. Популизм исходит из представления о народе как едином целом, предполагая объединение лидера, его последователей и нации; расценивает оппонентов как врагов; противопоставляет демократии эффективность управления, добиваясь ограничения системы разделения властей, независимости прессы и верховенства права. В целом – это установка на увеличение политического участия своих сторонников при отсечении оппонентов и, особенно, различных меньшинств. Победив на выборах, популисты стремятся поддерживать свое пребывание у власти, манипулируя информацией и демократическими процедурами.
Генетическая близость некоторых установок фашизма и правого популизма при их различии, — полагает автор, — открывает возможности перехода от одного состояния к другому. В этом смысле правый популизм – результат крушения фашизма в 1945 г. и, одновременно, источник возрождения фашистских представлений в модифицированном виде. Примерами подобной эволюции идеологии и политических режимов выступают правление Х. Перона в Аргентине, Г.Варгаса в Бразилии, Р. Бетанкура в Венесуэле, В. Эстеннсорио в Боливии и др., определявшихся в литературе такими понятиями как популизм, фашизм, неофашизм и проч. Итак, сходство классического популизма и фашизма заключается в том, что они стремятся к подрыву демократии, принципиальное отличие – в том, что фашизм доводит это обещание до конца, в то время как популизм бросает демократии вызов, но формально не разрушает ее, действуя в ее рамках. Может ли популизм перейти эти рамки, — спрашивает автор, и отвечает – при определенных условиях может, но тогда он превратится в фашизм.
Правый популизм новейшего типа: в ожидании фашизма?
Выяснение того, как это происходит и составляет суть размышлений автора о популистском ожидании фашизма. Для проведения сравнительного анализа фашизма, классического популизма и его новейшей версии автор рассматривает четыре опорных колонны фашизма с целью определить отношение к ним традиционных и новейших популистов (The Wannabe Fascists). Первая опора – насилие и милитаризация политики: в отличие от классического фашизма, абсолютизировавшего насилие как реальный инструмент подавления, традиционные популисты не ставят его в центр своей политики, используя преимущественно в риторике и угрозах. Для новейших популистов эта грань не столь очевидна, поскольку они открывают шлюзы политического насилия над оппонентами в ходе предвыборных кампаний (Трамп), применения религиозно и националистически мотивированных насильственных действий (Моди) или даже легитимируют убийства предполагаемых преступников (Дутерте), нарушая права человека в массовых масштабах. Вторая опора – это лживая пропаганда, доведенная фашистскими режимами до совершенства (в силу простоты, повторений и формирования убеждений, основанных на вере в системообразующий миф). Этот опыт был продолжен последующими консервативными авторитарными режимами. Новейший популизм вновь выдвигает пропаганду в качестве центрального инструмента достижения власти («Большая ложь» Трампа об украденных выборах 2020 г., вдохновившая Болсонару на аналогичные заявления после проигранных выборов 2023 г.)[12].
Третья опора – ксенофобия – являлась краеугольным камнем идеологии фашизма в сочетании с расизмом, образом врага и его подавлением (в этой роли выступали евреи, коммунисты, либералы). Традиционный популизм использовал ксенофобию, но не связывал ее с религией, расой или этносами, избегая биологической терминологии нацистов. Новейший правый популизм, напротив, возвращается к истокам ксенофобии, запуская анти-иммигрантские движения, дискредитацию по религиозному, расовому и этническому принципам (примерами служат заявления Трампа, созвучные идеям ультранационализма, белого превосходства, критика в отношении протестных движений негров, мусульман, сексуальных меньшинств, этнических групп, мигрантов и проч.). Четвертая опора – диктатура в ее оригинальной фашистской интерпретации (соединение народного суверенитета с политической теологией), открывавшая путь перманентной концентрации власти в лице вождя, культ личности которого определял облик всей системы[13]. Популизм не поддерживает этих устремлений, поскольку отвергает диктаторский террор и действует в рамках системы электорального представительства, хотя культ личности лидера и соответствующая риторика характерны как для прежних, так и новейших его представителей. Новейшая версия популизма не исключает ситуации неконституционного прихода к власти при наличии благоприятных обстоятельств[14].
Политическая программа Трампа, — от начала ее реализации в период первого срока правления (с 2015-16 гг.) до отказа от признания результатов выборов 2020 г. — рассматривается как переломная точка в траектории современного популизма на пути принятия фашистских установок, поскольку ставит под вопрос ценности демократии и отрицает легитимность демократической системы в ее современных формах. Конфронтационная позиция Трампа во внутренней и внешней политике служила укреплению различных типов автократий – от традиционных до гибридных, позволяя им использовать национализм и репрессии для поддержания своих режимов[15]. Отказ от признания результатов выборов 2020 спровоцировал ряд аналогичных действий в разных странах мира, а последующее падение Трампа оказало определенное влияние на политику авторитарных и, особенно, гибридных режимов, лидеры которых (Т.Эрдоган, Н.Мадуро, В. Орбан) несомненно использовали опыт трампизма.
Отличительные особенности фашизоидного популизма: новый социальный эксперимент или возвращение к историческим истокам?
Проведенное сравнение убедило автора в появлении особой новой версии фашизоидного популизма (The Wannabe Fascists), отличного как от традиционного фашизма, так и от традиционного правого популизма. От первого его отличает отказ от диктатуры в фашистском анти-институциональном и революционном смысле; от второго – балансирование на грани демократической легальности. Если традиционный популизм полностью принимал итоги выборов, то его новейшая версия готова отступить от этого правила, поставив под сомнение легитимность всей демократической системы. Для этого типа популизма характерна опора на три ключевые опоры фашизма – насилие, пропаганду и ксенофобию, пока за исключением четвертой – установление диктатуры. Для нее характерно формирование образа врага, хотя он не тождественен образу исторического фашизма и популизма[16]. Попытки осуществления переворота, предпринятые Трампом (штурм Капитолия 6 января 2021 г.) и Болсонару (2023 г.) не достигли цели, показав, что появление потенциального диктатора еще не означает готовность страны к принятию диктатуры. Вместе с тем, они показали, что представление о непоколебимости американской демократии в силу ее исключительности выдает желаемое за действительное, демонстрируя уязвимость политической системы США от возможных попыток переворотов латиноамериканского типа.
Все это приводит автора к жесткому (но спорному) выводу о том, что современный популизм тяготеет к фашизму, хотя и не равен ему[17]. Доказательством служит главным образом сопоставление нарративов основателей фашизма — Муссолини и Гитлера и их предполагаемых современных последователей, хотя прямое сопоставление, например, высказываний Гитлера и Трампа выглядят публицистическим преувеличением и определенной натяжкой[18]. Кроме того, автор строит сравнение на сопоставлении современных правых популистов преимущественно с их латиноамериканскими предшественниками (программы которые он лучше знает), но практически не обращается к анализу правопопулистских режимов межвоенной Европы, где эти аналогии, возможно, были бы более уместны (существует, например, дискуссия о том, как квалифицировать режимы Франко, Салазара или Пилсудского – как тоталитарные фашистские или, скорее, правопопулистские авторитарные). В истории уже существовали правоконсервативные политические режимы, которые часто определяются как фашистские или протофашистские, но точно ксенофобские и националистические (например, в странах Восточной Европы – Венгрии, Польше, странах Прибалтики, на Балканах в 1930-начале 1940-х гг.), не исключавшие полностью формальные атрибуты демократии – референдумы, выборы и даже сменяемость власти. Был ли фашистом Чан Кай Ши или японский микадо? Если уходить еще дальше в историю, то следовало бы проанализировать опыт бонапартизма и вообще цезаризма как форму сочетания народного суверенитета и авторитарного лидерства. Если это так, то результаты сравнения ставят под сомнение вывод автора о появлении новой версии популизма: является ли современный тренд правых популистов к использованию quasi-фашистской риторики принципиально новым явлением или, напротив, рецепцией традиционных решений в условиях кризиса глобализации? И – можно ли быть фашистом наполовину?
Выводы. Процессы глобализации, динамично развивавшиеся с начала XXI века, принесли не только позитивные достижения, но и проблемы, акцентировав внимание на те из них, которые долгое время оставались вне поля зрения исследователей. Из готового проекта их разрешения глобализация превратилась в область острых споров, где сталкиваются как старые, так и новые идеологические течения. Ключевая тема этих споров – соотношение интеграционных и дезинтеграционных процессов, конфликт формирующихся транснациональных и наднациональных институтов с традиционными институтами национальных государств. Поставив под сомнение систему международного права, основанную на принципе государственного суверенитета, глобализация остановилась на половине пути, не создав эффективных механизмов права и глобального управления. Следствием стал признаваемый всеми дефицит демократии на транснациональном уровне: если предшествующие конструкции национального права успешно справлялись с этой задачей, определяя демократию как выражение национального суверенитета и воли народа, выраженной в конституции государства, то с появлением транснациональных регуляторов возник вопрос об их легитимности – чью волю они представляют, можно ли говорить о существовании глобального гражданского общества, какое место должны занять традиционные государства в этой новой реальности?
Ответ на эти вопросы, как показывает сопоставление двух новейших исследований, может оказаться прямо противоположным – в пользу расширения транснационального регулирования на основе космополитической теории отмены или вытеснения государства или, напротив, в пользу возрождения утраченного значения национальных государств и империй во всем их прежнем величии и славе, причем с доведением этой задачи до логического предела – ограничения демократии, консервативного переворота и установления режима чрезвычайного положения. Оба подхода не являются принципиально новыми, за каждым стоит длительная историческая традиция более или менее успешных проектов реализации, а их конфронтация и взаимодействие в истории выражает определенную циклическую динамику периодов преобладания интеграционных и дезинтеграционных начал. Современная эпоха не является исключением: период, прошедший с окончания Холодной войны демонстрирует выдвижение интеграционной парадигмы (выражением которой стало создание ЕС) с последующим усилением центробежных тенденций, определяемых понятиями правовой фрагментации, регионализации и стремлением к восстановлению утраченной национальной правовой идентичности. Если первый подход отсылает к предшествующим идеям космополитизма, социализма и анархизма, то второй – к идеологии национализма, полнокровного суверенитета и этатизма в том числе в крайней форме фашизма или жесткого авторитаризма.
Двух авторов рецензируемых трудов объединяет ряд общих идей: оба констатируют срыв либеральной концепции глобализации, во всяком случае, в том виде, как она задумывалась на рубеже ХХ-XXI вв.; признание неэффективности существующей правовой системы и институтов в решении актуальных проблем человечества; обращение к переосмыслению значения национализма и идентичности как факторов, определяющих судьбу интеграционных проектов будущего. Действительно, критический анализ сложившихся доктрин и схем очень полезен для определения перспектив человечества в условиях новых экологических, демографических и технологических вызовов. В то же время оба подхода демонстрируют, в сущности, одно стремление – показать как исторические традиции и опыт определяют поиск современных решений. Этот подход может показаться (и является) слишком описательным, заставляя задуматься о том, насколько исторический опыт и схемы традиционных идеологий вообще могут стать руководством по решению новых проблем. Представленные ответы не кажутся убедительными: в первом случае решение усматривается, фактически, в использовании новых технологий для продвижения космополитической интеграционной повестки – постепенным вытеснением национальной идентичности ее новейшими космополитическими эрзацами (которые еще не сформировались, но существуют, так сказать, в потенции); во втором случае задача формулируется еще проще – отстоять либеральную демократию от угрозы фашизма, предположительно представленной новейшей версией правого популизма. Это – не анализ реальных текущих изменений глобальной повестки, но скорее работа с воображаемыми образами и настроениями, когда одни желают стать космополитами, а другие – фашистами, но ни те, ни другие не обладают уровнем идеализма или фанатизма своих исторических предшественников – радикальных анархистов и настоящих фашистов (некоторые из которых, к тому же, проделали путь от первых ко вторым). Анемия воли – есть косвенное признание неполноценности и искусственного характера этих инициатив.
На наш взгляд, общая важная тема, поставленная в данных работах (но выраженная неосознанно), — это тема мутаций и подмены смысла устоявшихся идеологических понятий и конструкций в эпоху информационного общества, которая, возможно, отражает неопределенность мировой ситуации в целом – одни и те же понятия (стандартные определения которых есть во всех справочниках) незаметно модифицируются на семантическом уровне и закрепляются в искаженном смысле в информационном пространстве, публичных дебатах, фигурируя в избирательной риторике политиков и даже дебатах на кухнях. Эта ситуация ведет к появлению имитационной риторики, задача которой состоит не в выяснении смысла, но в его подмене желательной интерпретацией – вольном или невольном продвижении собственной версии происходящих событий. Такой спор может идти бесконечно и обречен на отсутствие полноценных (в научном смысле) выводов. Выходом из этой трудности является не обращение к анализу исторического языка и понятий как таковых (ибо это не позволяет преодолеть порочный герменевтический круг), но критическая работа с источниками информации, раскрывающая истинные мотивы их создателей, в данном случае – теоретиков, общественных деятелей и политиков. Главный принцип этого исследования давно известен – судить о них не по словам, а по делам, следуя библейскому изречению – «по плодам их узнаете их».
[1] Медушевский А.Н. Глобальный конституционализм: процессы интеграции и фрагментации в создании нового мирового порядка. М.: Direct-MEDIA, 2023.
[2] В сжатой форме концепция Кропоткина формулируется следующим образом: «Одно из двух. Или государство должно быть разрушено, и в таком случае новая жизнь возникнет в тысяче центров, на почве энергической личной и групповой инициативы, на почве вольного соглашения. Или же государство раздавит личность и местную жизнь, завладеет всеми областями человеческой деятельности, принесет с собою войны и внутреннюю борьбу из-за обладания властью, поверхностные революции, лишь сменяющие тиранов и, как неизбежный конец, — смерть!». См.: Кропоткин П.А. Государство, его роль в истории// Кропоткин П.А. Избранные труды. М.: РОССПЭН, 2010. С. 328.
[3] Данное определение взято из книги: Colley L. The Gun, the Ship and the Pen: Warfare, Constitutions and the Making of the Modern World. London: Profile, 2021.
[4] В начале ХХ века ими были около десяти государств, контролировавших 8/10 населения на разных континентах мира: Австро-Венгрия, Британия, Россия, Франция, Германия, Нидерланды, Италия, Оттоманская империя, Китай, Япония и США.
[5] Это также разнообразные архаичные формы государственности — княжества, графства, эмираты, султанаты, халифаты, ханства, колонии, зависимые территории, протектораты и проч., о существовании национальной идентичности в которых едва ли можно вести речь.
[6] Представление о радикальном изменении ситуации в связи с появлением социальных сетей и возможностях построения на их основе новой делиберативной демократии остаются во многом в области завышенных ожиданий. Важнейшие существующие соцсети не отменяют централизации, но передают ее от государств к собственникам этих сетей, ставя их пользователей в зависимость от политики и технических протоколов их разработчиков – Фейсбука (Цукерберг) или сети Х (Маск), а некоторые из них (Платформа Web 2) напоминают феодальные княжества. Создание распределенных социальных сетей (Платформа Web 3) теоретически решает эту проблему, создавая аллюзию федеративной системы или городов-государств, поскольку технически предотвращает контроль собственников (пользователь обладает ключами от своего аккаунта и может перенести его на другой сервер), но не исключает прямой атаки государств на эти сети в интересах (или под предлогом) обеспечения безопасности общества от терроризма. Результат этой войны остается неопределенен. Не исключено, что им станет формирование гибридных государств, объединяющих виртуальный и национальный суверенитет, что будет означать не исчезновение национального государства, но создание его новой формации — с установлением более жесткого контроля (о чем свидетельствует, в частности, дискуссия о создании суверенного цифрового пространства).
[7] Основная идея, давно обсуждавшаяся в странах третьего мира, состоит в пересмотре существующих стандартов финансового контроля богатых стран над бедными с использованием валютных регуляторов. Поскольку ведущие страны обладают монополией на производство (эмиссию) денег, они используют предоставление конвертируемой валюты правительствам бедных стран как инструмент давления на них в собственных интересах. Эти страны и целые сегменты их населения ограничены в экономической активности самим фактом необходимости конвертации национальных валют в мировые (доллар), сталкиваясь с ограничениями в инвестициях, налогах и вообще свободе рыночной деятельности. Эта ситуация описывается понятием «политической бедности»: даже располагая экономическими ресурсами, предприниматели этих стран не могут пустить их в экономический оборот без прохождения данного валютного фильтра. Выход усматривается в достижении экономической демократии – предоставлении равных возможностей доступа к деньгам, либо создании параллельных (официальным государственным банкам) систем финансового и коммерческого оборота – систем взаимного кредитования, локальных валют, крипто-денег и т.д. Все это, однако, паллиативы, не решающие главной проблемы – формирования альтернативных коммерческих сетей, способных на равных конкурировать с существующими.
[8] Делиберативная демократия – одна из иллюзий, сформировавшихся еще на заре появления Интернета. Основные аргументы ее критиков представляются убедительными: делиберация (т.е. обсуждение вопросов в сети) часто превращает ее в дискуссию без решения (в силу противоречивости позиций участников), подвержена различным факторам эмоционального характера и доступна манипулированию (в том числе со стороны политических сил разной направленности), подменяет отсутствие реальных действий (в жизни) их компенсацией в виртуальном пространстве. И, самое важное, не гарантирует качества и профессионализма принимаемых на ее основе решений и действий, сводящихся, как правило, к формам популистской реакции на текущие события. В то же время она способна стать разрушительной силой, выступая как инструмент организации протестов, дискредитации политических режимов и призывов к неправовой смене власти. Национальные государства теперь хорошо видят эти угрозы и уделяют пристальное внимание мониторингу социальных сетей, направляя и ограничивая эти проявления делиберативной демократии прямым вмешательством в их развитие.
[9] Голдберг Дж. Либеральный фашизм: история левых сил от Муссолини до Обамы. М.: Рид групп, 2012.
[10] Интересно, что некоторые из этих деятелей готовы признать себя сторонниками фашизма (как Мелони), сочувственно высказываются о его лидерах (Трамп, Дутерте), но одновременно используют это понятие для осуждения собственных левых оппонентов. Это говорит, как минимум, об отсутствии единства и последовательности в использовании данного термина у представителей правого популизма.
[11] Медушевский А.Н. Веймарская Америка: политическая дискуссия о причинах упадка великой демократии// Полития. 2019. № 5 (144). С.15-41.
[12] Утверждение Трампа о фальсификации выборов 2020 г. автор называет ложью, не приводя доказательств. Вероятно, эти доказательства не удастся получить и в будущем, поскольку Верховный Суд отказал юристам Трампа в проведении проверки результатов голосования. Столь же решительно автор говорит, например, о вмешательстве России в американские выборы, хотя Комиссия Мюллера не нашла этому доказательств.
[13] Данная трактовка диктатуры рассматривается автором как исключительная черта фашизма, хотя она характерна для тоталитарных режимов разной направленности, в частности, сталинского. На основании этого в русской постреволюционной эмиграции присутствовала оценка сталинского режима как фашистского. Ее можно найти, например, у Г.П. Федотова. После того, как «мечта о мировой революции погребена окончательно», — считал он, — режим изменил свою природу и может быть определен как разновидность фашизма: «Настоящее имя для строя СССР –национал-социализм». Если Гитлер превращается в «вульгарного националиста», то «Сталин, изменяя коммунизму, становится национал-социалистом». См.: Федотов Г.П. Новый идол// Федотов Г.П. Избранные труды. М.: РОССПЭН, 2010. С. 390.
[14] Эта схема выглядит искусственной. С одной стороны, фашизм может прийти к власти электоральным путем (как в Германии 1933 г.), с другой — популистские режимы не исключают диктатуру (например, военные режимы с персоналистской властью), а современные правые популисты (как и левые) действуют, скорее, по обстоятельствам. В осуществлении этого выбора, как показал еще Курцио Малапарте, вопросы идеологии уступают вопросам техники государственных переворотов. Эта техника может быть даже вполне нейтральна в отношении идеологического содержания и обоснования переворотов, демонстрируя повторение сходных приемов захвата власти с учетом особенностей разных политических режимов.
[15] Международный резонанс от падения Трампа в 2020 г. не был столь значителен. Этот тезис автора представляется спорным в свете его собственных наблюдений. Традиционные автократии (к которым он относит Китай, Иран, Северную Корею, Кубу, Саудовскую Аравию, а также Россию и Белоруссию) продемонстрировали индифферентность в силу отсутствия конкурентных выборов, а гибридные режимы (Турция, Венгрия, Венесуэла, Руанда, страны Африки и Центральной Азии) ощутили геополитические изменения, но не поменяли своего курса. Позитивная оценка этого события была дана только в странах, где «демократия еще существует». В книге ничего не говорится о втором сроке президентских полномочий Трампа (поскольку она написана до его начала), однако можно сделать предположение, что его победа на выборах 2024 г. вызвала сходную реакцию, то есть позитивное признание автократий и негативное восприятие демократий, хотя растущая непредсказуемость, экстравагантность его облика и допущенные провалы заставили многих лидеров молчаливо дистанцироваться от его политики.
[16] Автор исходит из небесспорного предположения, что образ врага может меняться исходя из контекста. Если для исторического фашизма он определялся исходя из расовых критериев (евреи) и идеологии (коммунисты), а для последующих популистов идеологическим расколом эпохи Холодной войны (коммунисты и либералы), то для новейшей версии правого популизма его суть – в дискредитации отдельных групп (мусульмане, меньшинства, демократы, журналисты и проч.). Таким образом, врагами могут быть кто угодно, их номенклатура постоянно меняется, символизируя исключительно существующие страхи. Но если это так, образ врага утрачивает четкие очертания и фактически перестает быть основой социальной мобилизации.
[17] Желание стать фашистом, — подчеркивает автор, — еще не делает человека фашистом. По определению Муссолини, истинный фашизм характеризуется единством воли, страсти и веры, а при отсутствии этих качеств представляет, скорее, движение сочувствующих, попутчиков, которые не могут быть определены как настоящие фашисты. Следуя этой логике, все описанные автором проявления правого популизма должны расцениваться как неустойчивые переходные формы, лишенные единой идеологии, осознания политической идентичности, миссии и четкой программы, если не принимать за нее национализм, ксенофобию и сильное государство. Это затрудняет объяснение изучаемого феномена, тем более, что автор на протяжении книги определяет его по-разному – как крайне-правый популизм, полу-фашизм, а в некоторых случаях псевдо-фашизм, хотя очевидно, что это не тождественные понятия.
[18] Например, сопоставляются два высказывания: Гитлер- «Можно умереть только за идею, которую не понимаешь»; Трамп – «То, что вы видите и то, что вы читаете, это не то, что происходит». Автор усматривает в них тождественный смысл – обоснование иррациональной идеологии. В действительности, смысл двух высказываний прямо противоположен – отстаивание слепого фанатизма в первом случае и призыв к критической оценке мейнстримных изданий, искажающих реальность.